Я и мои кванки

Враги мои говорят обо мне злое: «когда он умрёт и погибнет имя его? (Пс. 40:6).
Давид не утверждает, он вопрошает. Каждый ищет ответы в самом себе, ибо никто так исчерпаемо не знает себя, как ты сам.
Вся моя литературная жизнь от первых беспомощных строк и строф была и есть стезя осознания себя и смысла жизни вообще. Полное оно, пришло ко мне уже после того, как я закончил роман «Пергаменты».
Меня самого по ходу многолетнего сотворения книги не покидало сомнение, так ли я делаю, правомерен ли такой метод, который был мною окончательно осмыслен как постфактум.
Углубляясь в размышления на заданную тему, оговорюсь. Как таковая заданность мне никогда не была свойственна ни в чём. Все решения я принимал спонтанно: где и чему учиться, когда и на ком жениться…
С детства, сколько себя помню, я не переносил насилия ни над собой, ни над другими, от кого бы оно не исходило.
Вероятно, чуткие люди это знали и не допускали такого обхождения со мной. И я выбирал их для себя в качестве друзей, учителей и покровителей.
Насилие мне претило и в избранном кругу у меня не возникало повода адекватно отвечать на негативные проявления в мой адрес.
Я не был уже тогда  непротивленцем, таковым остаюсь по сей день. Поэтому не сопротивлялся воле, которую диктовало мне само занятие литературой.
Началось это в результате необходимости искать ответы на вопросы, которые я задавал сам себе.. И не потому что не у кого было спросить: что, почём. Я доверял только себе. И то, что выявляло самособеседование меня, удовлетворяло ещё и потому что приходило быстрее, нежели, как я полагал (полагаю до сих пор) извне – от кого бы то ни было
Чтобы не утратить бесценное достояние своего опыта, я придумал надёжную копилку. Завёл дневник. Не понимая, что моя жизнь становится не только моей, но и литературной.
Постепенно я увидел (всё познаётся в сравнении) что пишу не так, как это делали и делают авторы настоящих книг. Но поскольку писателем я себе не осознавал, меня это сначала никак, а в дальнейшем (довольно длительное время) нимало не беспокоило.
Просто я получал неожиданно приятное с полезным состояние. И не сопротивлялся очередному накату желания, которое возникало неожиданно, в любой момент в самом порой совершенно неподходящем для такого дела месте.
Независимо от причины возникшей темы я излагал свои мыслечувства то от первого лица, то назывным образом (от второго) либо третьего лица.
Меня это никак не удручало. Поскольку я просто вёл свои записи по требованию своей же прихоти,…
Мания эта постепенно превратила меня в автора стихов, и рассказов. Малые формы долго никак не проявляли себя. Казалось что творчество не искушало ни Второго, ни Третьего сопричастника. Со временем открылось, что я сам их призывал на помощь, когда возникала необходимость спрятаться в тени того или иного по причине слишком смелых откровений. Либо из-за слишком буйно пылающих фантазий, например, интимного свойства или социально-политического недовольства.
Я привык к такому коллективному сотрудничеству настолько, что перестал замечать их своевольное поведение. И даже свыкся с ними как полезными помощниками, о которых никто не знает и даже искушённый читатель не подозревает об их существовании.
Книги, в которых их присутствие не вызывали вопросов, читались без недоумения. Более того, мне стали говорить о некоем новаторском подходе к решению психологических задач, прежде всего, в прозе.
Я понимал, что она такая не потому, что я небанальный в классическом жанре. Я просто знал, что во мне нас трое. И тихо радовался, что всего только трое, не больше. Ибо перенаселение было бы слишком тяжело. А я не хотел сойти с ума от единственного своего таланта.
Дальше больше. Очередную «эврику» я принял уже как симптом безумия.
Поскольку решил, что нас на самом деле трое и мы живём параллельно, время от времени меняясь местами, потому что каждый в своём измерении делаем одно и то же, поэтому тройственный наш союз и проявляет себя таким вот странным образом.
Я притаился и стал следить за каждым своим словом, за каждым сюжетным ходом… Что очень скоро опротестовали другие двое. И стали мешать мне, как я, вероятно, тоже мешал им писать свои «пергаменты».
И я смирился. Успокоился и сделал вывод, что так устроен каждый  человек. Живёт, мигрируя анфиладою параллельных пространств, сам того не замечая, поскольку это никак не вредит ни ему, ни его кванкам.
05-24.07.26