Старик и река

     Каждое утро, ещё до рассвета, дед Ефрем выходил на берег. Он нёс старую бамбуковую удочку, жестяную банку с червями и складной стульчик, который скрипел на все лады. Садился на самом обрыве, забрасывал леску и замирал. Он не ловил рыбу — он разговаривал с рекой. И река отвечала ему тихим плеском.

     Молодые соседи — трое парней, Колька, Серёга и Васька — каждый день проходили мимо по дороге на стройку. Они громко смеялись, толкали друг друга и всегда находили повод подшутить над стариком.

     — Дед, а дед! — кричал Колька, поправляя кепку. — Ты тут рыбу глушишь или сам уснуть пытаешься? Ты хоть поймал что за неделю?
     — А чего ловить, — подхватывал Серёга, — он же не видит дальше своего носа. Ему пора на печку, а он на холодном ветру сидит. Совсем старый.

     Васька, самый молодой, хихикал и добавлял:
     — Дед Ефрем, ты бы хоть удочку современную купил, а то смотришь — палка из бабушкиного сада. Смех один.

     Дед Ефрем не оборачивался. Он только чуть поводил плечом и отвечал негромко, будто самому себе:
     — Рыба глупость не любит, ребятки. Она на тишину идёт. А вы шумите — она и уплывает.

     Парни переглядывались, ржали и шли дальше. Иногда они пинали его ведёрко, иногда бросали камешки в воду рядом с поплавком. Но дед Ефрем не злился. Он только качал головой и шептал: «Война вас научит тишине, мальцы. Научит».

     Никто не придал значения его словам. А потом пришла война.

     Мобилизация была быстрой и злой. Кольку, Серёгу и Ваську забрали в один день. Они уходили с рюкзаками, кривыми улыбками, ещё не веря, что это всерьёз. Проходя мимо реки, они увидели деда Ефрема — он сидел на своём стульчике, как всегда, с удочкой.

     — Дед! — крикнул Колька. — Ты смотри, мы воевать пошли! А ты тут рыбачь!

     Дед Ефрем медленно обернулся. В его глазах не было насмешки, была глубокая, вековая печаль. Он поднялся, подошёл к парням и каждому положил руку на плечо.

     — Возвращайтесь, — сказал он тихо. — Я тут рыбу наловлю, уху сварю. К столу моему приходите. Живыми.

     Парни засмеялись, но смех вышел нервным. Они махнули руками и ушли за горизонт, где уже дымились первые пожары.

     Дед Ефрем вернулся на своё место. Он смотрел на воду, и слёзы капали в реку, смешиваясь с рябью.

     Шли месяцы. Письма приходили всё реже, потом перестали. Весной в деревню пришла похоронка — одна на троих. «Погибли в одном бою, геройски». Матери рыдали, отцы ходили чёрные, а дед Ефрем узнал об этом от соседки. Он долго сидел на крыльце, глядя в небо. Потом встал, взял удочку и пошёл на реку.

     Он рыбачил, как и прежде. Вставал до зари, сидел на обрыве, смотрел на поплавок. Только теперь он не просто молчал — он говорил с теми, кого уже не было.

     — Колька, — шептал он, — ты бы видал, какой лещ сегодня клюнул. Я его отпустил, потому что он молодой, как ты. Серёга, а помнишь, ты камни бросал? Я тебя простил. Васька, ты смеялся над моей удочкой, а я тебе на память оставлю — она у меня одна, старенькая, но верная.

     Соседи видели, что старик не горюет внешне. Он даже иногда улыбался, когда солнце садилось в воду, окрашивая реку в золото. Он радовался каждому дню: птичьему щебету, ветру, запаху мокрой травы. Он жил — наперекор войне, наперекор смерти.

     Однажды мимо проходил мальчишка, внук соседки. Он спросил:
     — Дед Ефрем, ты чего такой весёлый? У тебя же соседей убили.

     Старик посмотрел на него и ответил тихо, но твёрдо:
     — А их, внучок, не убили. Они в реке живут. В каждой рыбе, в каждой волне. Я их вижу, слышу. Они теперь моя уха. И я радуюсь за них — они навсегда молодыми остались. А я старый, но я должен здесь сидеть и помнить. Пока я помню — они живы.

     Он повернулся к реке, забросил удочку и замер. Поплавок дрогнул, по воде пошли круги. Дед Ефрем улыбнулся и прошептал:
     — Ну что, Колька, клюёт? Дай-ка я помогу.

     Он вытащил серебристую рыбёшку, бережно снял с крючка и опустил обратно в воду.

     — Плыви, — сказал он. — Привет им передай. Скажи, что дед Ефрем не сдаётся.

     Рыбка метнулась в глубину, и старик долго смотрел ей вслед. А на берегу уже зажигались первые звёзды, и было тихо-тихо, только река напевала свою вечную песню.

     Дед Ефрем вытер слёзы рукавом, сложил снасти и пошёл домой. Ужин его состоял из хлеба и чая, но он ел его с такой благодарностью, будто это был пир. Жизнь продолжалась. И он продолжал радоваться — потому что те, кого он любил, теперь стали частью этой жизни, этой воды, этого бесконечного неба над головой...