Щенячьи души

— Прощавайте… Настало, дети мои, вам топеряча самим свою жизнь тянуть… Вам главное — до городу добраться, — заканчивал свою речь старик, потряхивая седой бородой, — живите ... да мой наказ помните.

— Ну и где же энтот город? — спрашивали дети.

— Не знаю, не бывал… но слыхивал, — отвечал дед. — Идите в разные стороны, кто-нибудь да и доберётся.

Младшая дочь сразу налево повернула, средний прямёхонько заспешил, а старший — направо зашаркал.

Идёт старшой, видит — яма. С одной стороны — лес, бурелом, тяжеленько будет, а с другой сторонки кочки зелёные да клюковка улыбается. «Эка, чего через бурелом-то ломиться? Обойду ямину, заодно и клюковки наберу…» Начал ямину огибать, залез в болото да утоп.

Эх, не послушалась отца... щенячья душа.

Средний сын подалече ушагал, уж город виднеться начал, да только как зарядил дождина, так что белого света не видать, а капли ядреные, что хоть золото в решете намывай. Среднему сыну мокнуть под ливнем не желается, добежал до дуба, спрятался под его широкой кроной. Стоит, смеётся дождю в глазища: «Ну что, вымочил? На-кась выкуси! Вишь и щяны не промочил!» Ударила молния в самое то дерево, и его заодно душу в землю утащила. Один дымок до верхних листьев долетел, да ливень и его в грязь осадил.

Эх, не послушалась отца... щенячья душа.

Ну а младшая девка у них — сама удача: и ямы где надо перешла, и дождь перетерпела, пришагала в город. А там люди снуют, женятся, судятся — одним словом, животствуют. «И я хочу…» — вздыхала девчоночка, заглядываясь на сынка зажиточного лавочника.

А тот ей и говорит:

— Добудь себе платье, тогда и женюсь.

Пошла девонька работу искать, да в батраки не берут. Ночью жирная рука из лавки манит.

— Ночь за парусину.

— Разве так можно?

— За деньги всё можно.

Кивнула.

Утром проснулась, а рядом — лавочник-толстобрюх.

— Не нужна моему сыну такая невеста. Вот тебе парусина, проваливай!

Эх, не послушалась отца... щенячья душа.


Сидит старик на кряжике, коту из лапки занозу иголочкой вылавливает,котище намурлыкивает… а дед и говорит: «Я дитям завсегда наказывал: не вытаскивай занозу топором... Так что не переживай, Котофеич. Не одному тебе на печи лежать.»