Голливуд навсегда

Голливуд навсегда

Меня зовут Артём Мирный, мне 22 года, и до октября 2023 я вёл ютуб-канал «Тихие соседи». 47 000 подписчиков. Не миллионник, конечно, но для такой узкой темы, как кладбищенский туризм, цифра приличная. Кладбища по всему миру. Пер-Лашез в Париже, Хайгейт в Лондоне, Новодевичье, Ваганьковское, Троекуровское. Я снимал надгробия, рассказывал истории людей, которые под ними лежат, ловил закатный свет между крестами и мраморными ангелами. Красиво, спокойно, и немного даже меланхолично. Отец считал это блажью, но деньги на поездки давал. У него строительная компания, «МирСтрой», офис на Пресне, и мои расходы на билеты и отели для него были примерно как чаевые официанту. Он просто отмахивался и говорил, что я перебешусь.

Я не перебесился. Я прилетел в Лос-Анджелес 12 октября 2023 и купил билет на кинопоказ Cinespia на кладбище Hollywood Forever.

То, что я сейчас расскажу, звучит как бред. Я это понимаю. Если бы мне кто-то такое рассказал год назад, я бы решил, что человек либо врёт ради просмотров, либо у него проблемы с головой. Но я просто перескажу то, что произошло. Без интерпретаций. Без попыток убедить. Просто факты, как я их запомнил. А вы уж сами решайте.

***

Кладбище Hollywood Forever я впервые увидел в чужом влоге года за 3 до поездки. Один американский парень с дредами ходил между могил и тыкал пальцем в звёзды на мраморных плитах. «Вот тут лежит Рудольфо Валентино, а тут Джуди Гарленд, а если пройти мимо озера, там найдёте Криса Корнелла и совсем рядом Джонни Рамона с гитарой». Я тогда добавил это место в свой список и забыл.

3 года спустя я стоял у входа на Санта-Моника-бульвар, 6000, и щурился от калифорнийского солнца. Октябрь в Лос-Анджелесе совсем не похож на московский. 26 градусов, сухой ветер с холмов, пальмы вдоль дороги стоят неподвижно, как какие-нибудь театральные декорации.

Днём я уже отснял огромный массив материала и исследовал каждый уголок этого странного места. Мой маршрут начался от тяжелых кованых ворот на бульваре Санта-Моника. Я шел по главной аллее мимо высоких пальм и вертел головой, разглядывая местные достопримечательности.

Справа мелькнула могила Мэла Бланка с выбитой в камне знаменитой фразой Порки Пига «That’s all folks», а чуть поодаль на газоне виднелась скромная серая плита актрисы Майлы Нурми. Она играла культовую вампиршу в старых фильмах ужасов 50-х годов, и сейчас на ее камне лежали пластиковые летучие мыши, оставленные фанатами.

Дальше дорожка вела к массивному каменному мавзолею Abbey of the Psalms, стены которого были почти полностью скрыты под густым ковром зеленого плюща. Внутри здания, в тишине белоснежного мраморного зала, располагался павильон Джуди Гарленд. Я нашел ее именную нишу в стене, возле которой поклонники оставили свежие красные розы и маленькие бутафорские рубиновые туфельки, дань памяти вечной Дороти из страны Оз.

Выйдя обратно на воздух, я свернул к южной части озера. Там среди пальм у самой воды стоял кенотаф Хэтти Макдэниел, крупное полукруглое надгробие из розово-серого гранита в память о первой темнокожей актрисе, получившей «Оскар». Сама она покоилась на кладбище Angelus Rosedale, но этот красивый памятник напоминал о ее голливудском наследии.

Возле воды гуляли местные павлины. Они кричали дурными голосами и совершенно не боялись туристов. Американцы часто останавливались возле бронзового памятника актеру Антону Ельчину, чье лицо было с пугающей точностью отлито в металле. Я снял этот монумент с нескольких ракурсов и пошел дальше вдоль озера.

Огромный бетонный ящик Кафедрального мавзолея скрывал внутри могилу Рудольфо Валентино. Я бродил по гулким коридорам, снимая мраморные плиты и витражи. Затем я вышел к мемориалу Дугласа Фэрбенкса-старшего у пруда, где отражения высоких кипарисов дрожали в зеленой воде.

Чуть дальше, возле могилы Джонни Рамона, туристы вешали пластиковые бусы на шею бронзового панка с гитарой и оставляли бутылки с пивом. Всего в нескольких шагах отсюда, на той же лужайке в Саду легенд, я нашел участок Криса Корнелла. Это было очень тихое место у воды, где на черном камне были выбиты прощальные слова о великом голосе поколения.

Все надгробия находились именно там, где указывала карта, и я ни разу не сбился с пути, запоминая каждую деталь для своих будущих зрителей.

И скажу я вам, всё это меньше всего походило на кладбище. Даже из смерти здесь умудрялись делать представления, продолжая зарабатывать деньги. Хотя, если люди платили, то почему бы и нет.

Я снимал стендапы, панорамы, крупные планы. Днём кладбище выглядело как парк. Газоны подстрижены, дорожки подметены, по аллеям гуляли туристы в шортах. Дети ели мороженое у мавзолея. Ничего мрачного. Но ночью, я знал, всё будет иначе.

Проблема в том, что ночью Hollywood Forever закрыто для посетителей. Официально. Единственный легальный способ оказаться там после заката, так это прийти на кинопоказ Cinespia. Каждую субботу с весны до осени на южной лужайке, которая называется Fairbanks Lawn, показывают классику, проецируя картинку прямо на огромную стену Cathedral Mausoleum. Люди приходят с пледами, едой и вином, рассаживаются на траве, и всё это выглядит как пикник, только за спиной у тебя мраморные склепы и столетние кипарисы. Зона кинопоказа огорожена, стюарды следят, чтобы никто не лез вглубь кладбища. За пределами лужайки темнота.

В ту субботу, 14 октября, Cinespia показывала «Интервью с вампиром». Режиссёр Нил Джордан, Том Круз, Брэд Питт, и вся эта готическая роскошь 90-х. Когда я увидел афишу, я чуть не рассмеялся. Вампирское кино на кладбище в канун Хэллоуина, просто идеальный контент. Ночная съёмка на Hollywood Forever под аккомпанемент саундтрека с экрана. 47 000 подписчиков превратились бы в 100 000.

Я купил билет за 36 долларов на сайте Cinespia. Взял плед, бутылку воды и рюкзак, в котором лежали камера «Sony A7S III», тепловизорная накладка на смартфон, запасной аккумулятор и карбоновый штатив «Manfrotto». Штатив тяжёлый, почти 2 кг, с острыми наконечниками на ножках. Я таскал его по всему миру, от Пер-Лашеза до Хайгейтского кладбища.

К 7 вечера я уже сидел на пледе среди сотен людей. Лужайка Fairbanks Lawn гудела голосами. Пахло попкорном из фудтраков. Вокруг сидели хипстеры в винтажных куртках, парочки с корзинами для пикника, компании девчонок в костюмах вампирш, потому что Хэллоуин через 2 недели, и Лос-Анджелес уже начинал готовиться. Кто-то принёс свечи в банках. Кто-то разложил на пледе сырную тарелку размером с автомобильное колесо.

Экран натянули на стену Cathedral Mausoleum, того самого мавзолея, где днём я снимал Валентино. Когда стемнело и фильм начался, лицо Тома Круза в образе Лестата выросло до 4 метров на белом бетоне. Звук из колонок разносился по всему кладбищу. Музыка Эллиота Голденталя, тягучая, органная, оседала между склепами как туман.

Я ждал. Мой план был прост. Я заранее, ещё днём, обошёл периметр зоны кинопоказа и нашёл слабое место. С восточной стороны лужайки, ближе к Старой Еврейской секции, ограждение переходило из натянутой ленты в низкую декоративную стену. 70 сантиметров, не выше. За ней начинались старые надгробия, заросшие плющом, и темнота. Стюард дежурил у ленты метрах в 20 от этого места, но его обзор перекрывал фудтрак с кофе.

В 9:30, когда на экране Лестат впервые показывал клыки и зрители восторженно вскрикивали, я собрал плед, закинул рюкзак на плечо и пошёл к туалетным кабинкам. Обычное движение. Никто не обратил внимания.

У фудтраков я остановился. Стюард, парень лет 20 в жёлтой жилетке, стоял у ленты и смотрел в телефон. Рядом с ним какая-то пара громко спорила. Девушка размахивала пластиковым стаканчиком, вино плескало ей на руку, а парень пытался её успокоить. Стюард оторвался от телефона и шагнул к ним.

«Вот оно. Сейчас».

Я перешагнул низкую стену и оказался по ту сторону. 3 шага, и лужайка с её огнями, смехом и гигантским лицом Тома Круза на стене мавзолея осталась за спиной. Передо мной лежал другой мир. Тёмный, тихий, пахнущий кипарисовой хвоей.

Я присел за ближайшим надгробием и прислушался, одновременно пытаясь отыскать камеры, чтобы не попасть на них. Никто не крикнул «Эй, стой!». Никто не побежал за мной. Стюард, судя по голосам, всё ещё разбирался с пьяной парочкой.

«Повезло».

Сердце колотилось. Не от страха, а от азарта. Я открыл рюкзак, достал камеру, накрутил светосильный объектив, выставил ISO на максимум. Потом включил тепловизор на телефоне и зажал его в левой руке. В правой камера. Штатив чуть торчал из рюкзака, как антенна.

Я пошёл на север, постоянно оглядываясь назад, прислушиваясь. Здесь всегда нужно было быть начеку, так как охраны хватало на автомобилях и просто, прохаживающихся.

***

Ночное кладбище, если честно, не особо отличается от дневного. Те же дорожки, те же памятники. Просто ты их не видишь. Ты знаешь, что они вокруг, чувствуешь их присутствие, как мебель в незнакомой комнате с выключенным светом. Иногда луна выбиралась из-за облаков, и тогда мрамор вспыхивал молочно-белым, а бронзовые буквы на плитах загорались тускло, как остывающие угли. Потом облако наползало снова, и всё гасло.

Я медленно продвигался вглубь секции Beth Olam. Старые еврейские надгробия стояли неровными плотными рядами, отбрасывая длинные причудливые тени под светом луны. Камни здесь были низкими, одинаковыми, с выцветшими звездами Давида на шершавой поверхности. Тепловизор показывал мир в оттенках глубокого синего и черного. Холодный мрамор, холодная земля, холодное ночное небо. Где-то здесь, за запертыми дверями монументального мавзолея Beth Olam, покоился знаменитый гангстер Багси Сигел. Его именная крипта осталась там, в недосягаемой ночной темноте интерьеров, но мне вполне хватало и уличной атмосферы старого камня с засохшими цветами на чужих могилах. Воздух казался густым. Под подошвами кроссовок предательски хрустел мелкий гравий. Я ступал максимально осторожно, перенося вес с пятки на носок, стараясь слиться с тенями.

Внезапно из густых кустов выскочила огромная дикая кошка и растворилась в ночи. Моё сердце дёрнулось, остановилось и снова застучало. Я заставил себя выдохнуть, опустил камеру и пошёл дальше.

Звуки кинопоказа доносились сюда лишь обрывками. Громкие аккорды саундтрека вязли в густой листве столетних деревьев, а женский голос, кажется, Кирстен Данст в роли Клодии, говорил вещи о вечности и проклятии. Ирония ситуации зашкаливала, но тогда я думал исключительно о ракурсах и о дубляже для будущей склейки.

Я дошел до небольшого здания с колоннами, закрытого на ночь стеклянными дверями. Внутри горел дежурный свет, освещая ряды ниш с урнами. Я снял панораму, затем взял крупный план массивной двери с бронзовой ручкой, поймав идеальное отражение луны в стекле. Для моего канала подобные жутковатые детали всегда работали лучше общих планов. Потом я свернул к озеру. Днем местный фонтан выбрасывал сверкающие струи воды, но ночью его выключали. Вода стояла неподвижно, напоминая разлитую черную нефть. По берегам росли кипарисы и низкие пальмы. Их силуэты отражались в воде вверх ногами, создавая иллюзию бездонного провала в земле. В камышах шуршали лебеди, под ветками спали павлины, а возле камней прятались черепахи.

Я обошёл пруд с южной стороны и вышел на лужайку Garden of Legends. Здесь лежали рок-музыканты. Днём я уже снимал эту секцию, но ночью она выглядела иначе. Могила Криса Корнелла, чёрный полированный камень, на который фанаты положили цветы и свечи. Свечи, конечно, давно погасли, но огарки стояли в стеклянных подсвечниках, и стекло чуть поблёскивало, ловя рассеянный свет луны.

«Отлично получится, — подумалось мне. — Вначале покажу день, а потом и ночную съёмку».

Я установил штатив, закрепил камеру и начал снимать длинную выдержку. 30 секунд. Мне нужно стоять неподвижно и не дышать. За эти полминуты камера соберёт весь доступный свет, и чёрный камень Корнелла засияет, а небо позади него станет глубоким, фиолетовым, с прочерком звезды, если повезёт.

Я стоял. Считал секунды. 15, 16, 17… На 20-й секунде тепловизор в левой руке мигнул.

«Что за хрень?»

Тёплое пятно. Яркое, почти белое. Далеко, метрах в сорока, у северного края озера. Неподвижное.

В первый миг я подумал, что это олень. В Лос-Анджелесе олени иногда забредают с холмов. Или койот. Но пятно стояло вертикально, на 2 ногах. Человек.

Ладно, подумал я. Охранник. Сейчас он пойдёт по маршруту, увидит свет от моего экрана, подойдёт и попросит убраться. Штраф за нарушение периметра, может быть, полиция. Неприятно, но не смертельно.

Я выключил экран камеры, снял её со штатива, сложил штатив и тихо отошёл за ближайший склеп. Маленький, гранитный, с бронзовым крестом наверху. На табличке значилось имя, которое я не запомнил.

Через тепловизор я продолжал наблюдать. Пятно не двигалось. Стояло у самой воды, у северного берега озера, возле какого-то памятника. Минуту. 2. 3.

«Что происходит?» — пронеслось в голове, пытаясь понять, почему пятно белое.

Потом появилось второе пятно. Оранжевое, обычное, человеческой температуры. Оно двигалось от мавзолея со стороны Санта-Моника-бульвар, покачивая лучом фонаря. Охранник. Настоящий, живой охранник с фонарём и рацией на поясе.

Луч фонаря скользил по дорожке, по газону, по памятникам. Охранник шёл прямо к тому месту, где стояло первое пятно.

Я лежал за склепом на животе, уткнувшись подбородком в траву, и смотрел в тепловизор. Трава пахла удобрением и сыростью. Какой-то ночной жук пробежал мне по запястью, но я не шевельнулся.

Охранник дошёл до северного берега. Его фонарь осветил фигуру у воды. Я увидел силуэт. Девушка. Невысокая, в тёмной одежде, с длинными распущенными волосами. Она стояла лицом к воде, спиной к охраннику, и не двигалась.

Мужчина остановился метрах в 5 от неё. Я видел, как он положил руку на рацию, но не нажал кнопку. Он что-то сказал. Я не расслышал слов, далеко, но интонация узнаваема: «Мэм, кладбище закрыто, пройдёмте к выходу». Стандартная фраза.

Девушка даже не обернулась. Тогда охранник шагнул ближе, сказав что-то ещё, громче. Я уловил обрывок: «…right now, ma’am».

Незнакомка повернулась. В тепловизоре её лицо светилось так ярко, что контуры расплывались. Это неправильно. Человеческое лицо на тепловизоре выглядит тёплым, оранжевым, но не белым. Белое, это горячее. Как двигатель. Как электрический чайник.

Она сделала шаг к охраннику. Я переключил камеру на видеозапись. Ночной режим, ISO 12800, автофокус. Красный огонёк записи загорелся в углу экрана. Я навёл объектив на фигуры у озера.

На экране камеры, через ночной режим, я увидел больше. Девушка выглядела молодой, лет 25. Бледное лицо, тёмные губы, тёмная куртка. Она могла бы сойти за фанатку готики, опоздавшую на кинопоказ. Но её движения не складывались с этим образом. Она не шагнула к охраннику, а как будто переместилась. Одно плавное, текучее движение, без характерного раскачивания корпуса, без шага. Как стрелка на циферблате. Только что указывала на 12, а теперь на 3, и ты не уловил момент, когда она повернулась.

Охранник отшатнулся. Я видел это отчётливо. Его плечи дёрнулись назад, фонарь дрогнул. Он потянулся к рации.

Она прижалась к нему. Не набросилась, нет. И даже не прыгнула, а просто оказалась вплотную, лицом к его шее, и охранник замер. Фонарь выпал из его руки и покатился по асфальтовой дорожке. Луч заметался, освещая кусок газона, ствол кипариса, кромку воды. Рация зашипела коротким белым шумом и замолкла.

Я снимал. Руки тряслись, картинка плавала, но автофокус держался. На экране я видел, как лицо охранника менялось. Он не кричал. Не сопротивлялся, а просто стоял, чуть откинув голову, как человек, которому делают укол, и он терпит. Только его кожа, отчётливо видная в ночном режиме камеры, за несколько секунд стала серой. Не бледной, а именно серой, как газетная бумага.

«Твою мать!»

Потом он упал. Не рухнул, а сполз, мягко, как одежда с вешалки. Девушка отступила на шаг. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Обычный, будничный жест. Так вытирают губы после глотка воды.

Я лежал за склепом и смотрел в экран камеры. Красный огонёк записи горел в углу. 23 секунды записи. 24. 25. А на 26-й секунде она посмотрела прямо в камеру.

***

Расстояние между нами составляло метров 20. Темнота, кусты, склеп, за которым я лежал. Она не могла меня видеть. Человек не мог.

Но она смотрела точно в объектив. Я видел это на экране. Её лицо повернулось в мою сторону, и глаза, в инфракрасном диапазоне ночного режима, блеснули. Не красным, как у кошки в свете фар, а скорее фосфорическим, зеленовато-белым, как у ночного насекомого.

Я перестал дышать. Буквально, физически перестал. Лёгкие замерли, рот приоткрылся, и вместо вдоха внутри застыла пустота. Тело решило за меня раньше, чем сознание успело сформулировать мысль. Тело сказало: замри.

Она стояла у тела охранника и смотрела в мою сторону. Секунда. 2. 5. Потом она двинулась.

Я не успел встать. Она пересекла расстояние между озером и моим склепом так быстро, что мозг не успел обработать увиденное. Одно мгновение она стояла у воды, а следующее, она уже рядом, за склепом, в 3 метрах. Я увидел её не в экране камеры, а живьём, глазами, потому что луна вышла из-за облаков, и серебристый свет упал на дорожку.

Незнакомка была невысокая. Худая. Тёмные волосы, на вид мокрые, будто она макнула их в воду. Чёрная куртка, чёрные джинсы, ботинки на толстой подошве. На вид, девчонка с вечеринки, которая заблудилась по дороге домой. Только вот рот. На подбородке и нижней губе темнело пятно, и в лунном свете оно казалось чёрным, как дёготь, но я знал, что это не дёготь.

Она склонила голову набок. Как собака, которая слышит незнакомый звук. Или просто раздумывала, что со мной делать дальше, с невольным свидетелем.

Я рванулся. Не знаю, откуда взялась скорость. Я подхватил рюкзак и камеру и побежал. Не вглубь кладбища, а вбок, вдоль дорожки, мимо мемориала Дугласа Фэрбенкса, мимо его мраморного саркофага, отражающего луну. Ноги били по асфальту, рюкзак колотился о спину, камера болталась на ремне, и я слышал, как в рюкзаке звякнул штатив о запасной аккумулятор.

Я оглянулся. Нет, девушка не бежала. Она перетекала между надгробиями, как тень от облака. Памятники не преграждали ей путь, так как она огибала их плавно, без остановок, без усилия, и расстояние между нами не увеличивалось. Я бежал, задыхаясь, а она двигалась так, будто законы инерции на неё не распространялись.

«Твою мать! — билось постоянно в голове одна фраза, как будто заело. — Твою мать! Твою мать! Твою мать!»

Я свернул за мавзолей. Стеклянные двери, колонны, узкий проход между стеной и живой изгородью. Я протиснулся в этот проход и присел, прижавшись спиной к бетону. Руки дрожали так сильно, что камера стучала о стену.

Музыка с Cinespia отсюда почти не доносилась. Я слышал собственное дыхание, хриплое, рваное, и стук крови в ушах.

Тепловизор. Я поднял телефон и посмотрел в экран. Белое пятно стояло по ту сторону мавзолея. В 5 метрах. Неподвижно. Она знала, где я.

Я посмотрел вокруг. Узкий проход, бетонная стена слева, живая изгородь справа. Впереди дорожка уходила к южной части кладбища, к лужайке Cinespia. Там люди, свет, охрана. Если я добегу, если выскочу к фудтракам и заору, она не станет нападать при свидетелях. Или станет?

Я не успел додумать. Она появилась в проходе. Не из-за угла, не от стены. Она спрыгнула сверху. С крыши мавзолея. Я не слышал, как она залезала. Просто тёмная фигура отделилась от карниза и приземлилась на дорожку передо мной, мягко, почти бесшумно, как кошка.

От неожиданности я упал назад, ударившись затылком о бетон. Камера слетела с ремня и грохнулась на асфальт объективом вниз. Красный огонёк записи продолжал гореть, я видел это краем глаза. Камера лежала на боку и снимала. Снимала мои ноги, её ботинки, полоску дорожки между нами.

— Послушай, не надо! — попросил я, переходя от страха на русский. — Не надо, пожалуйста.

Она шагнула ко мне. И тогда я сделал единственное, что пришло в голову. Рюкзак лежал у моих ног. Я запустил руку внутрь и нащупал штатив. Карбоновый «Manfrotto», сложенный, с острыми стальными наконечниками на ножках. Я выдернул его, как меч из ножен, и выставил перед собой.

Она остановилась, смотря на наконечник штатива. На заострённую стальную пику, которая обычно втыкается в землю для устойчивости. Потом подняла глаза на меня.

Вблизи её лицо выглядело почти нормальным. Молодая симпатичная девушка, чуть впалые щёки, тонкие брови. Только глаза не складывались с остальным. Зрачки занимали почти всю радужку, так что белка не осталось, и в лунном свете они отливали тем же фосфорическим блеском, что я видел в камере.

Она открыла рот. Не чтобы заговорить. Я увидел зубы, и передние, верхние, те, что должны быть резцами, оказались длиннее. Не как в кино, не клыки чуть ли не до подбородка. Просто чуть длиннее и чуть острее, чем у человека. Этого хватало.

Она внезапно бросилась. Быстро. Очень быстро. Но проход между мавзолеем и изгородью узкий, 1,5 метра, не больше, и ей негде было маневрировать. Она летела прямо на меня, и я, лёжа на спине, выставил штатив обеими руками, как копьё, особо не успев ничего предпринять. И признаюсь, наверное, всё дальнейшее стало чистой случайностью.

Тварь думала поднырнуть, но напоролась. Наконечник штатива вошёл в грудь чуть ниже ключицы. Я почувствовал удар, сухой, короткий, как будто ткнул палкой в мешок с песком. Не было никакого сопротивления плоти, никакой крови. Просто удар, хруст, и она замерла.

Существо, или точнее вампирша, стояло надо мной, наклонившись вперёд. Штатив торчал в её груди, и мои руки всё ещё сжимали его основание. Лицо существа оказалось в 30 сантиметрах от моего. Я чувствовал запах. Не крови, не гнили, а вполне приятный, аромат каких-то духов.

Глаза вампирши расширились, а сами зрачки уменьшились, став обычными, вполне человеческими, хотя и не до конца. Она выдохнула. Без звука. Просто воздух вышел из неё, тёплый, сухой, и коснулся моего лица. А потом она рассыпалась.

Я не знаю, как это описать точнее. Её кожа потемнела, как бумага, которую подносят к огню, чернея не сразу, а пятнами, от центра, от того места, где торчал наконечник, к краям. Лицо, руки, волосы. Всё за 3 или 4 секунды покрылось сетью трещин, как пересохшая глина. И она просто распалась. Как скульптура из пепла, на которую дунул ветер. Куски падали мне на грудь, на руки, на лицо. Не тяжёлые, почти невесомые. Как хлопья обгоревшей бумаги после костра.

Через 5 секунд на мне находилась только чужая одежда. Чёрная куртка, чёрные джинсы, ботинки. И кучка тёмно-серого пепла, который ветер уже начинал разносить по дорожке.

Я лежал на спине и смотрел в небо. Луна плыла между облаками. С лужайки Cinespia доносилась музыка: финальная сцена «Интервью с вампиром», та, где Лестат садится в машину и врубает «Guns N’ Roses». Я слышал вступление «Sympathy for the Devil», искажённое расстоянием и эхом.

Камера «Sony» лежала рядом, на боку, и красный огонёк записи всё ещё горел.

***

Я не знаю, сколько пролежал так. Может, минуту. Может, 10. Я встал только тогда, когда ноги перестали трястись, и это произошло не сразу.

Первое, что я сделал, так это поднял камеру. Экран не разбился, объектив выжил, защитный фильтр треснул, но запись шла. Таймер показывал 11 минут 43 секунды. Я нажал «стоп» и проверил последние кадры. Тёмная картинка, зернистая от высокого ISO, но разобрать можно. Мои ноги, её ботинки, удар, вспышка серого, когда она рассыпалась. Всё записано.

Взгляд скользнул вокруг. Одежда существа лежала передо мной бесформенной кучей. Куртка вывернулась, рукава раскинулись в стороны, и вся композиция напоминала что-то сдувшееся. Оболочка есть, а содержимого нет. Я зачем-то потянулся к ней. Пальцы коснулись ткани. Она была самой обычной. Хотя, чего я ожидал. Почувствовать тепло? Но для чего?

И тогда я заметил цепочку. Она тускло блеснула в лунном свете. Что-то под серебро, но не настоящее. Дешёвое, с едва заметным потемнением в звеньях. Такое покупают в торговом центре за 2 доллара, а не в ювелирном салоне. На цепочке висел кулон. Я наклонился ближе, хотя всё внутри кричало не прикасаться, не трогать, не тратить время, а бежать отсюда немедленно.

Кулон представлял собой половинку сердца. Грубая штамповка, серебряное напыление, которое уже начало стираться по краям, обнажая желтоватую латунь. Такие вещи продают парами. 2 половинки на 2 цепочках, и на каждой гравировка. Я прищурился и разобрал буквы. С одной стороны было выгравировано «Cassie & Mike», с другой, «Forever» и дата: «02.14.2021».

14 февраля 2021. День святого Валентина. Кто-то подарил ей эту дешёвую безвкусицу в день всех влюблённых. Парные кулоны. На каждом, оба имени. «Cassie & Mike». Навсегда.

Кэсси и Майк. Она носила своё имя и его имя на шее, как обещание. А он, наверное, носил то же самое.

Я представил на мгновение торговый центр, стеклянные витрины, парочка смеётся над глупым сувениром, но всё равно покупает, сделав гравировку. Этот неведомый Майк застёгивает цепочку у неё на шее. «Теперь мы всегда вместе». Она закатывает глаза: «Как банально». Но улыбается. И поправляет кулон под воротником.

А потом что-то случилось. Что-то, что привело её сюда, в темноту Hollywood Forever, к озеру с чёрной водой, к телу охранника, которое сейчас лежит в нескольких метрах от меня. Что-то, что превратило девушку по имени Кэсси в тварь с фосфорическими глазами и зубами. Или, может быть, она и была человеком. Может быть, я только что убил не монстра, а жертву. Жертву, которая сама стала охотником.

Цепочка выскользнула из моих пальцев и упала обратно возле куртки, издав тонкий металлический звон, единственный звук, который сопровождал её смерть, кроме того сухого треска. Я посмотрел на свои руки. Серая пыль въелась в линии на ладонях, под ногти, в складки между пальцами. Пепел Кэсси. Или как там её звали на самом деле.

Потом я вспомнил про охранника. Тот лежал у северного берега озера, в 60 метрах от меня. Может даже мёртвый.

«Я должен позвонить в 911».

Эта мысль пришла не сразу. Сначала голова, как размагниченная, проматывала одно и то же. Пепел на руках, сухой запах, выдох без звука. Потом включился здравый смысл. Я стоял посреди закрытого кладбища с мёртвым телом и кучкой пепла, которая уже наполовину разлетелась по дорожке.

Мысль о телефоне мелькнула и тут же погасла. Звонить в полицию в такой ситуации означало добровольно подписать себе приговор. Русский блогер, незаконно проникший на охраняемую территорию, стоящий над трупом, не мог рассчитывать на снисхождение.

Я посмотрел на северный берег озера. Охранник лежал неподвижно. Всё моё естество требовало бежать к стене, раствориться в шуме Санта-Моника-бульвар и навсегда забыть этот кошмар. Страх диктовал простую логику спасения, но какая-то иная, иррациональная сила заставила меня двигаться к воде. Я должен убедиться. Вдруг он ещё дышит. Вдруг его можно спасти.

Я пошёл по скользкой от росы траве. Камера болталась на ремне, больно ударяя по колену при каждом шаге. Подойдя к телу, я медленно опустился на корточки. Мужчина лежал на спине. Его остекленевшие глаза замерли, уставившись в равнодушное калифорнийское небо. Лицо в слабом свете луны казалось высеченным из тусклого серого камня. Я наклонился ниже, почти касаясь лицом его холодного плеча. На шее виднелись 2 тёмные точки. Кожа вокруг них сморщилась, словно из человека выкачали не только кровь, но и саму жизнь.

Я потянулся рукой к его сонной артерии. И в этот миг мир вокруг перестал быть тёмным.

3 мощных луча прожектора ударили мне в лицо. Вспышка оказалась настолько резкой, что перед глазами поплыли багровые пятна. Я не слышал шагов. Видимо, громкий саундтрек со стороны кинопоказа и шелест пальмовых ветвей над головой надёжно скрыли приближение охраны. Я замер, прикрывая глаза ладонью и чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Встать, руки за голову, — прозвучал резкий голос из-за стены слепящего света.

— Ему нужна помощь, — проговорил я.

— На колени, живо, — приказал второй охранник.

Я подчинился. Гравий дорожки впился в колени сквозь джинсы. Кто-то грубо схватил меня за плечо и толкнул лицом вниз. Нос уткнулся в холодную землю, пахнущую химикатами для газона. Камеру сорвали с шеи так сильно, что ремень обжёг кожу.

— У меня есть видео, — прохрипел я в пыль, — посмотрите запись, на него напали.

— Заткнись, — посоветовал голос сверху.

Мне заломили руки за спину. Сталь наручников сомкнулась на запястьях с сухим клацаньем. Я лежал на животе, ощущая щекой холодный грунт, и видел только край ботинка охранника. Далеко на юге, у мавзолея Cathedral Mausoleum, гигантский экран Cinespia всё ещё светился. Там Брэд Питт и Том Круз рассуждали о вечной жизни, а здесь, в тени настоящих склепов, пахло смертью.

— Камеру не трогайте! Там запись! Посмотрите запись!

— Завали пасть.

Минут через 5 меня подняли, подвели к прибывшей патрульной машине. Посадили на заднее сиденье. Через решётку я видел, как ещё 2 полицейских с фонарями пошли к озеру. Один из них вернулся через 5 минут и что-то сказал напарнику по рации. Я расслышал слово «body». Тело. Нашли охранника. Впрочем, чего нашли, если оно валялось там.

Потом приехал ещё один автомобиль. Не патрульный. Тёмный седан без маркировки. Из него вышел мужчина в сером костюме и галстуке, несмотря на ночь. Подошёл к полицейским. Они разговаривали тихо, и я не слышал слов, только обрывки. «Federal»… «jurisdiction»… «camera».

Мужчина в сером костюме приблизился к патрульной машине. Открыл дверь. Посмотрел на меня. Ему было около 50, короткая стрижка, выбритый подбородок.

— Мистер Мирный?

Я кивнул.

— Меня зовут Миллер. Детектив Миллер. Где камера?

— В рюкзаке. На дорожке, у тела. Там запись. Там всё видно. Она напала на охранника и потом на меня, я защищался…

Он поднял руку, останавливая мой поток слов.

— Мы найдём камеру.

Он ушёл. Через 10 минут вернулся с моим рюкзаком. Сел в патрульную машину на переднее сиденье, достал камеру, откинул экран и нажал «воспроизвести».

Я смотрел через решётку на его затылок. Экран камеры отбрасывал голубоватый свет на его шею и уши. Запись шла. Я слышал звук: шорох ветра, далёкую музыку, моё тяжёлое дыхание. Потом удар, грохот, хрип.

Миллер смотрел молча. Перемотал назад. Посмотрел снова. Потом повернулся ко мне. Его лицо не выражало ничего. Ни страха, ни удивления, ни злости. Просто пустота.

— Мистер Мирный, — проговорил он медленно, — на вашей записи видно, как вы в темноте бегаете между надгробиями и бьёте штативом по воздуху. Никакой девушки на видео нет.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это невозможно. Я снимал её. Она стояла прямо перед камерой.

Миллер вынул «SD-карту» из камеры. Щёлкнул ею по ногтю, как монеткой. Положил в прозрачный полиэтиленовый пакет с красной полоской и надписью «Evidence». Убрал в карман пиджака.

— Это вещдок, — сказал он. — Больше вам не принадлежит.

Дверь захлопнулась. И я понял, что он соврал. Он видел. Всё видел.

***

Меня привезли в участок. Даже не знаю в какой, где-то в Голливуде. Одноэтажное здание с флуоресцентным светом и линолеумом. Посадили в комнату для допросов, маленькую, с серыми стенами, столом и 2 стульями. Наручники сняли, но дверь заперли снаружи.

Я просидел там долгих 4 часа. За это время я успел обдумать каждую секунду того, что произошло. Снова и снова прокручивал в голове, как наконечник штатива входит в грудь, сухой хруст, пепел на руках. Это реальность. Я не сумасшедший. Я не принимал наркотики. Я выпил бутылку воды и съел энергетический батончик, вот весь мой рацион за вечер.

Дверь открылась. Вошли 2. Не полицейские. Один высокий, худой, в тёмно-синем костюме и очках без оправы. Второй плотный, коротко стриженный, в чёрной рубашке без галстука. Оба без бейджиков. Оба без улыбок. Высокий тут же сел напротив меня, а плотный остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

— Мистер Мирный, — заговорил высокий.

Его английский был чёткий, размеренный, без калифорнийского акцента.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали мне ровно то, что видели этой ночью. Без интерпретаций. Без предположений. Только факты.

Я рассказал. Всё. С самого начала. Кинопоказ, побег через стену, тепловизор, охранник, девушка, кровь, погоня, штатив, пепел. Я говорил минут 20, сбивчиво, перескакивая, возвращаясь. Высокий не перебивал. Плотный у двери тоже молчал.

Когда я закончил, высокий снял очки, протёр их платком и надел обратно.

— Опишите её глаза, — попросил он.

— Чёрные. Зрачки расширены, белка почти нет. В ночном режиме камеры они светились. Зеленовато-белым.

— Фосфоресценция, — кивнул высокий, как будто это слово было ему хорошо знакомо. — А температура тела? Ваш тепловизор. Какой цвет?

— Белый. Горячий.

Высокий посмотрел на плотного. Тот чуть кивнул. Едва заметное движение подбородка.

— А когда она распалась, — аккуратно подбирал слова высокий, — что осталось?

— Пепел. Тёмно-серый. И её одежда.

— Одежда?

— Да. Осталась одежда. Да что там! Поглядите видео! Там же всё есть!

Высокий поднял руку тем же жестом, что и Миллер. Видимо, их этому учат.

— Мистер Мирный. Охранник Джеймс Пэттон скончался от остановки сердца.

— Что?!

— Официальное заключение коронера будет готово через несколько дней, но предварительный осмотр показал обширный инфаркт миокарда. Раны на шее вызваны укусами дикого животного. Койот. Их полно в этих холмах. Они часто забредают на кладбище.

Я смотрел на него и чувствовал, как пол под стулом куда-то проваливается.

— Койот, — повторил я глупо.

— Да.

— А пепел?

— Какой пепел?

— А одежда? Чья она?

— Без документов. Без меток. Куплена в сетевом магазине. Таких курток продают по 10 000 в месяц.

— А на штативе? Там должна быть её кровь!

Высокий покачал головой.

— Ничего там нет.

Я откинулся на спинку стула. Потолок над головой покачнулся, флуоресцентная лампа мигнула, и на секунду мне показалось, что я снова лежу на дорожке у мавзолея, а надо мной бледное лицо с чёрными глазами.

— Зачем вы лжёте? — спросил напрямик я. — Тот, Миллер, тоже лгал. Он видел, что запись существует.

Высокий сложил руки на столе. Пальцы длинные, ухоженные. На безымянном кольцо.

— Мистер Мирный, — произнёс он, и его голос стал чуть тише, почти доверительным. — Факты. А факты говорят вот что. Вы, гражданин Российской Федерации, незаконно проникли на территорию закрытого кладбища в ночное время. Вы обнаружены рядом с телом погибшего охранника. Видеозапись с вашей камеры не подтверждает присутствия третьего лица.

Он помолчал, давая мне переварить.

— Вам повезло, — добавил плотный от двери. — Вам очень повезло, мистер Мирный. Потому что мы не будем предъявлять вам обвинение в убийстве.

Я уставился на него в ошеломлении.

— Почему?

Плотный усмехнулся, неприятно, совсем ублюдочно.

— Потому что мёртвый охранник, по версии коронера, умер от инфаркта. А койот покусал уже мёртвое тело. А вы просто маленький русский мудак, который перелез через забор и устроил истерику. Мы не станем тратить деньги налогоплательщиков на суд над туристом, который боится темноты.

Высокий бросил на плотного быстрый взгляд, но тот не обратил внимания.

— Ваша виза, мистер Мирный, — продолжил высокий. — Туристическая, B-2, верно?

Я кивнул.

— Она аннулирована.

— На каком основании?

— На основании того, что вы нарушили общественный порядок, повредили имущество частной территории и создали угрозу национальной безопасности.

— Национальной безопасности?! Вы серьёзно? Я лишь перелез через забор на кладбище!

— Вы иностранный гражданин, который обнаружен ночью на месте гибели американского гражданина, — проговорил высокий, и каждое его слово звучало как стук печати. — В нынешнем политическом климате этого более чем достаточно.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил передо мной. Текст на английском, мелким шрифтом, с печатью Министерства внутренней безопасности.

— Вы будете депортированы. Рейс завтра вечером. До вылета вас переведут в центр временного содержания.

Я посмотрел на бумагу. Потом на высокого. Потом на плотного.

— Мою камеру, — сказал я. — Мою камеру и карту памяти. Я хочу их обратно.

Высокий покачал головой.

— Это теперь федеральная собственность. Изъято в рамках расследования.

— Какого расследования?! Вы только что сказали, что охранник умер от инфаркта, а меня не обвиняют!

— Расследование обстоятельств инцидента продолжается, — ответил высокий без выражения. — Ваши вещи могут быть затребованы в качестве доказательной базы. Они останутся в архиве до закрытия дела.

— И когда же дело закроют?

— Когда будет принято соответствующее решение.

Я сжал кулаки под столом.

— Я хочу позвонить в российское консульство.

— Консульство уведомлено, — буркнул высокий, вставая. — Они пришлют представителя в центр содержания. Всего доброго, мистер Мирный.

Они вышли. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

***

Центр временного содержания находился где-то в пригороде Лос-Анджелеса, в промзоне. Меня привезли туда в фургоне без окон, вместе с 3 мексиканцами и парнем из Гватемалы. Мексиканцы молчали. Гватемалец плакал, тихо, без звука.

Здание, в котором нас содержали, было одноэтажное, бетонное, с узкими окнами под потолком, похоже на склад, переделанный в казарму. Внутри, ряды коек, застеленных серыми одеялами, длинный коридор с флуоресцентными лампами и туалет без дверей. Пахло хлоркой.

Мне выдали матрас, одеяло и пластиковый стакан. Телефон забрали ещё в участке. Документы тоже.

Я лёг на койку и уставился в потолок. Лампа гудела, ровно и монотонно, как трансформаторная будка. За стеной кто-то кашлял, надсадно, с присвистом.

Сон не приходил. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел её лицо. Не страшное, не демоническое, а просто лицо молодой девушки, которое за 3 секунды покрылось трещинами и развалилось, как старая маска. И этот сухой, пыльный выдох. Без звука. Без крика. Просто воздух из лёгких, которых, может быть, давно не существовало.

Утром меня вызвали к телефону. Звонил представитель консульства, мужчина по имени Сергей Владимирович, голос деловой. Он спросил, как со мной обращаются. Я сказал, что нормально. Спросил, предъявлено ли обвинение. Я сказал, что нет, депортация. Он помолчал, потом сказал:

— Артём Сергеевич, мы направим ноту протеста, но, честно скажу, в вашем случае перспектив мало. Вы нарушили закон. Незаконное проникновение на частную территорию. Они имеют полное право аннулировать визу. Мой совет, не сопротивляйтесь, садитесь в самолёт и летите домой. Здесь вам больше делать нечего.

Я хотел рассказать ему про девушку, про пепел, про видео, которого нет. Но представил, как это прозвучит. «Сергей Владимирович, на кладбище вампирша убила охранника, а я убил вампиршу штативом, но американцы всё скрывают». Нет. Я промолчал.

— Спасибо, Сергей Владимирович, — произнёс я. — Я полечу.

Остаток дня я провёл на койке. Рядом сидел пожилой мексиканец, Хосе. Он попросил сигарету, и я отдал ему всю пачку. Мы немного поговорили. Его ловили 3-й раз. 1-й раз депортировали в 2019, 2-й в 2021. Сейчас он снова пытался перебраться через границу, потому что его дочь живёт в Финиксе и ей требовалась помощь с внуками.

— За что тебя? — спросил он.

— Залез на кладбище ночью.

Хосе удивлённо поднял брови.

— И за это тоже депортация?

— Там умер человек, — вздохнул я. — Не по моей вине. Но они решили, что проще выкинуть меня из страны, чем разбираться.

Хосе кивнул. Для него в этом не имелось ничего удивительного. Так работает система.

Вечером за мной пришли. 2 охранника в форме, молчаливые, вежливые. Привели в комнату, где сидел клерк, молодой парень в очках, с ноутбуком и стопкой бумаг.

— Мистер Мирный. Ваш рейс через 4 часа. «Turkish Airlines», рейс TK Лос-Анджелес — Стамбул — Москва. Вот ваш паспорт, вот посадочный талон. В аэропорту вас будут сопровождать 2 офицера до момента посадки. Вопросы?

— Мои вещи. Рюкзак. Камера.

— Ваши вещи здесь, — кивнул на стул клерк, где лежал мой рюкзак, вскрытый, перерытый. — Камера изъята. Остальное, штатив, аккумуляторы, зарядка, личные вещи, возвращено.

Я открыл рюкзак. Штатив на месте. Наконечники протёрты, ни пятнышка. Запасной аккумулятор, зарядка, блокнот, 2 ручки, энергетические батончики. Всё на месте. Кроме камеры и «SD-карты».

— Когда я смогу получить камеру обратно?

— Вам сообщат, — ответил клерк, не поднимая глаз от ноутбука.

Он не собирался сообщать. Я это понял по тому, как он произнёс эту фразу. Так говорят «мы вам перезвоним» после собеседования, на которое тебя позвали по ошибке.

***

В самолёте я сидел у иллюминатора. Не в наручниках, как я ожидал. Просто 2 офицеров довели меня до трапа, подождали, пока я сяду, и ушли. Стюардесса посмотрела на меня и предложила воду. Я попросил водки.

Я смотрел в иллюминатор, как Лос-Анджелес уплывает вниз. Сетка огней, прямоугольная, чёткая, как печатная плата. Где-то там, среди этих огней, кладбище Hollywood Forever. Тёмное пятно посреди светящегося города. И где-то в федеральном хранилище лежит моя «SD-карта» с записью, на которой, по словам детектива Миллера, нет ничего, кроме сумасшедшего русского, который машет палкой в темноте.

Я тряхнул головой. Хватит. Я начинаю думать как параноик, который строит теории заговора на реддите.

Перелёт через Стамбул занял 18 часов. Я не спал ни минуты. Пробовал, закрывал глаза, ложился головой на откидной столик, но каждый раз, когда начинал проваливаться в дрёму, то ощущал на лице сухой тёплый выдох, и подскакивал, цепляясь за подлокотники.

В Шереметьево я вышел утром 17 октября. Было пасмурно, моросил дождь, температура стояла где-то 4 градуса. После Лос-Анджелеса с его 26 градусами и сухим ветром московская осень показалась мне другой планетой. Я стоял на стоянке в тонкой куртке, и ждал.

Отец приехал сам. На своём чёрном «Мерседесе». Открыл дверь, посмотрел на меня. Молча. Я сел. Мы ехали по МКАДу в молчании минут 15. Потом он спросил:

— Ты убил кого-то?

— Нет.

— Тебя обвиняют?

— Нет. Депортация за нарушение визового режима.

Он побарабанил пальцами по рулю.

— Ясно, — произнёс он наконец. — Значит, вот чем заканчиваются твои кладбища.

Я промолчал. Что я мог сказать? «Пап, я убил вампиршу карбоновым штативом, а американские спецслужбы забрали видео и выгнали меня из страны»? Он бы развернулся и отвёз меня в Кащенко.

***

Первые дни дома я не делал ничего. Просто лежал на кровати в своей комнате в Красногорске и смотрел в потолок. Потолок белый, гладкий, с круглым плафоном посередине. Ни трещин, ни пятен. Ничего, за что можно зацепиться взглядом.

Потом попробовал вернуться к нормальной жизни. Открыл ноутбук, зашёл на ютуб. Канал «Тихие соседи» был удалён. Полностью. 47 000 подписчиков, 320 видео, 4 года работы. Всё. Чистый ноль. Вместо страницы канала короткое ироническое сообщение: «Этот канал заблокирован за нарушение правил сообщества YouTube: жестокое обращение с животными».

Жестокое обращение с животными. Я перечитал это трижды. Они интерпретировали мою запись, ту запись, где я «машу штативом якобы по воздуху», как жестокое обращение с животными. С каким животным? С койотом, которого, по их версии, загрыз охранника?

Я написал апелляцию. Отклонена автоматически через 12 часов. Без объяснений.

Потом попробовал зайти через VPN на американские форумы. Реддит, 4chan, специализированные форумы по паранормальным явлениям. Написал пост: «Русский блогер снимал ночью на Hollywood Forever. Видел нечто, что убило охранника. Камеру конфисковали федералы. Кто-нибудь слышал о подобном?»

Ноль ответов за неделю. Потом пост удалили модераторы за «недостоверную информацию».

Тогда я попробовал найти новости о происшествии. Набрал в гугле: «Hollywood Forever Cemetery security guard death October 2023». Нашёл короткую заметку в «Los Angeles Times», 3 абзаца. «Охранник Джеймс Пэттон, 41 год, скончался на рабочем месте от внезапной остановки сердца. Тело обнаружено патрулём. Следов криминала не выявлено. Руководство кладбища выразило соболезнования семье». Ни слова про незаконное проникновение. Ни слова про русского блогера. Ни слова про федералов. Как будто меня там никогда не было.

Я сидел перед ноутбуком и перечитывал эту заметку. За окном темнело. Октябрь в Подмосковье, темнеет рано, к 5 уже сумерки, а к 6 чернота. Фонарь у ворот отбрасывал жёлтый свет на мокрый асфальт подъездной дорожки. Берёзы во дворе стояли голые, и их ветки качались на ветру, как пальцы.

Я закрыл ноутбук. Зачем он мне, если канала нет, камеры нет, и снимать нечего.

***

Сейчас январь. Я пишу это. Сижу за кухонным столом в отцовском доме, пью чай и пишу.

Отец не спрашивает, чем я занимаюсь. Он предложил мне работу в «МирСтрое», на стройке в Мытищах. Я согласился. Каждое утро встаю в 6, еду на объект, целый день среди бетона, арматуры и матерящихся рабочих. Вечером возвращаюсь, ужинаю, ложусь. Жизнь простая, понятная, без сюрпризов. Без кладбищ.

Штатив «Manfrotto» стоит в углу комнаты, у шкафа. Я не стал его выбрасывать. Иногда смотрю на него. На стальной наконечник, чистый, блестящий. Ни следа.

Я ведь так и не понял, что произошло. Почему она рассыпалась. Почему наконечник штатива, обычного, карбонового, с туристическим ценником в 300 долларов, сработал как кол из фильма ужасов. Может, дело было в материале. Может, в стали наконечников имелась какая-то примесь. Может, карбон сыграл роль? Чёрт его знает. Может, любой острый предмет, вошедший достаточно глубоко, делает с ними это. А может, она просто была больная, истощённая, и я попал в удачный момент, как попадают молотком по треснувшей вазе.

Тепловизорная накладка для телефона лежит в ящике стола, рядом с аннулированным загранпаспортом. Я включал её 1 раз после возвращения. Ночью. Навёл на окно, за которым чернел двор. Увидел холодные деревья, холодный забор, холодное небо. Ни одного тёплого пятна.

Часто, когда не могу заснуть, я лежу в темноте и думаю. Не о ней. О них. О людях в штатском. О высоком в очках без оправы, который определённо знал, что такое фосфоресценция глаз и аномальный белковый субстрат. Он не удивился, я мог поклясться. О плотном, который назвал меня «маленьким русским мудаком» и сказал, что мне повезло. О детективе Миллере, который щёлкнул «SD-картой» по ногтю и убрал её в пакет с красной полоской.

Они знали. Все 3. Они не удивились моему рассказу. Не покрутили пальцем у виска. Не вызвали психиатра. Высокий задавал конкретные вопросы: цвет глаз в тепловизоре, температура тела, механизм распада. Он знал, какие вопросы задавать.

Они знали, и они всё закрыли. Охранник умер от инфаркта. Койот. Русский нарушил визу. Бумажка, печать, билет, пройдёмте в самолёт. Статистика чиста. Город спит спокойно.

А на кладбище Hollywood Forever каждую субботу по-прежнему показывают кино. Люди сидят на пледах, пьют вино и смотрят, как на стене мавзолея мелькают красивые призраки. А за пределами лужайки, в темноте среди столетних кипарисов и мраморных ангелов, может быть, стоит кто-то ещё. Неподвижно. У самой воды.

Иногда я думаю о Кэсси. Не о том, что она сделала с охранником. А о том, что было до. О том парне, который купил ей кулон за 2 доллара. О том, как, возможно, оба смеялись, застёгивая цепочку у неё на шее. «Теперь мы всегда вместе», — сказал он, наверное. И она поверила.

А потом что-то случилось. Может быть, она умерла. Может быть, её убили. Может быть, она просто согласилась на что-то, чего не должна была соглашаться. И превратилась в то, что я видел.

Но кулон она не сняла. Даже став тем, чем стала. Даже убивая, она носила его. Может быть, это было единственное, что напоминало ей, что она когда-то была человеком. Что кто-то любил её. Что кто-то ждал.

Я не знаю, где сейчас тот парень. Жив ли он. Знает ли, что его Кэсси превратилась в пепел на дорожке кладбища Hollywood Forever. Может быть, он тоже носит свою половинку сердца. Может быть, ждёт. Может быть, уже смирился.

А может быть, он тоже где-то там, в темноте, между надгробиями. С фосфорическими глазами и зубами длиннее, чем положено. И с кулоном, который больше не имеет смысла.

Я об этом стараюсь не думать. Но получается плохо.