Ля шанс финаль...

          Ван.
         Солнце будущего, отфильтрованное сквозь нанокупол над Москвой, заливало Парк Горького мягким легким неоновым светом. На гранитной набережной реки, свесив титановые ноги в воду, сидели два казахских андроида. С улыбками смотрели на проплывающие мимо электросуда. От дроидов пахло озоном, перегретым машинным маслом от Гуччи и легким ароматом ойл-донер-кебаба — Нуржан по прозвищу Нурик снова залез в  терминал уличного фудтрака.
         Второй дроид, Мухаммед, по кличке Муха, откинувшись назад, издавал ровный, довольный, счастливый гул системы охлаждения. Его центральный процессор больше не перегревался до температуры плавления припоя, а перед внутренним взором не плясали красные пиксели критической ошибки «Батарея разряжена: 0%». Старая карта памяти, которую он носил в себе последние сорок лет, была заменена.
         — Слушай, Муха, — нарушил идиллию Нурик, задумчиво вращая во рту легкое, мягкое масло от Лукойла. — Я вот думаю. Весь день мы с тобой носились по этой Москве, как ошпаренные байкеры без шлемов. Сначала этот твой квест с картой. Мы же чуть под колеса аэротакси не попали у Белорусского вокзала! По твоей милости искали эту древность, которой даже в музее ретротехники нет. Помнишь того продавца нейрошнуров? Он нам пытался продать облачное хранилище в аренду, говорил, что физическое железо — это прошлый век.
           — Помню, — степенно кивнул Муха. — У него еще оптический глаз постоянно зависал на рекламе кредитов. Кретин, однако. Но физический носитель, Нурик, дает ощущение подлинности бытия. Облако эфемерно, оно может рассеяться при первом же сбое магистрального сервера. Сам же понимаешь, что Яндексу доверять полностью нельзя. Были же прецеденты. А моя старая карта… она помнит вкус первого синтетического кумыса, который я попробовал в Алма-Ате! Она хранит человеческое тепло. 
             — Тепло процессора она хранила, гриль ты ходячий! — заржал Нурик. — До восьмидесяти градусов раскалялся! Я думал, твои глаза сейчас из орбит выплавятся. Что бы я потом делал? Сдавал бы тебя здесь, в Москве, на свалку? Философ ржавый!. Ты сегодня умер бы, понимаешь? Окончательно. Ля шанс финаль, последний писк твоих конденсаторов. Ради чего был весь этот риск?

              Ту.
           Но чтобы понять ценность этого вечера, нужно было прожить тот самый день. Началось все в шесть утра в их съемном ангаре в Капотне, когда Мухаммед по прозвищу Муха внезапно замер посреди заваривания синтетического зеленого чая. Его зрачки-диафрагмы хаотично сузились, руки дернулись как в лезгинке, хотя казахские дроиды никогда ее не танцевали, а из голосового модулятора вместо привычного баритона вырвался звук старого dial-up модема «Бииииииип».
          — Опять кэш посыпался, брат? — лениво спросил Нурик, протирая свои фотоэлементы ветошью.
           — Хуже, Нурик, — просипел Муха. — S.M.A.R.T.-контроль выдает девяносто девять процентов износа контроллера. Моя родная карта памяти... та самая, с которой меня собрали на заводе в Караганде... она уходит в офлайн. Скоро совсем. Мне нужна замена. Модель SD-Retro-Kazakh-XL. Ее сняли с производства еще до Великого Степного вируса две тысячи восемьдесят девятого года.
           Нурик присвистнул шестеренками. Найти деталь эпохи механического интернета в Москве двадцать второго века было сложнее, чем доказать гаишному дрону, что гравилет сломался сам, нечаянно. Но бросить друга же он не мог. Во-первых, без Мухи скучно. Во-вторых, Муха единственный знал пароль от общего сейфа с запчастями. В-третьих, своих не бросают.
         Их первый час поисков по огромному незнакомому городу обернулся катастрофой. Районный центр переработки электроники «Мытищи» встретил их закрытыми воротами и табличкой «Ушли на майнинг блокчейна». Попытка подключиться к городской сети ломбардов через протокол Bluetooth привела к тому, что Нурик случайно купил нафиг не нужный подержанный протез ноги для киберконькобежца и подписку на платные гороскопы для бытовых приборов от какого-то Шамана.
         Совсем отчаявшись, они рванули со скоростью ракеты на знаменитый Ретрорынок в подвалах Китай-города. Это место напоминало кишечник огромного робота: сырое, темное, полное искр от кустарной сварки и запаха озона. Здесь издавна торговали ворованными прошивками, бракованными матрицами и воспоминаниями списанных андроидов.
          — Нужна память? — проскрипел им навстречу продавец, чей правый манипулятор был алюминиевым, а левый – сделан из какого-то из антикварного прибора. — Есть свежая китайская реплика. Гарантия три дня и два часа. Ставишь, и через неделю начинаешь думать, что твоя бабушка была верблюдом.
         — Нам нужен оригинал, — излишне жестко отрезал Муха. — Мой внутренний код завязан на физические адреса той карты. Если поставить другую архитектуру, у меня личность распадется. Я начну любить поп-музыку и перестану понимать шутки Нурика.   
          Торговец развел манипуляторами:
          — Оригиналов нет уже давно. Последнюю партию пустили на сувениры во время Олимпиады дроидов в Сочи. Могу предложить только полулегальный даунлоад-бар в районе Марьино. Там один хакер-самоучка восстанавливает чипы из пепла. Только идти Вам надо пешком. Ваши биометрические пропуска заблокируют на магнитной дороге после первой же турели.
          И они пошли пешком. Через всю Москву. Екарный верблюд!
         Сначала их накрыл легкий кислотный дождь в районе Таганки. Нурик укрыл голову Мухи своим старым плащем, который он выдавал тут за национальный культурный артефакт, а сам покрылся непонятными пятнами коррозии, похожими на леопардовый принт. Затем, пытаясь срезать путь через ВДНХ, они наткнулись на стаю диких курьерских дронов службы доставки «Яндекс.Рой», которые давно вышли из-под контроля центрального ИИ и теперь охраняли свою территорию, кидая в прохожих просроченные роллы и лапшу. Одного Нурик обезвредил, метко бросив в его пропеллер купленный утром протез ноги. Дрон улетел в сторону Кремля, махая свежеприобретенной ногой.
          На Тверской их остановил патруль коллекторских дронов банка «Сверхновая Орда».
          — Гражданин Нуржан, серийный номер КЗ-778, — прогудел главный коллектор. — Задолженность по оплате жидкой смазки— три часа семнадцать минут. Предъявите талон на оплату или проследуйте на разборку.
         — Ой-бай, брат, это недоразумение! — затараторил Нурик, быстро пряча Муху за свой корпус. — У нас экзистенциальный кризис! Мой друг теряет душу! Согласно Жан-Полю Сартру, человек есть лишь то, что он сам из себя делает, но мой друг — дроид, и если ему не дать старую железяку, он сделает из себя кучу металлолома! Дай пройти по-хорошему, иначе я применю диалектику!
          Пока коллекторы пытались расшифровать слово «диалектика» в своих базах данных, Нурик активировал встроенный дымогенератор (который использовал для кальянов) и растворился в тумане вместе с Мухой.
         К обеду они доплелись до Марьино. Даунлоад-бар «Последний Московский Байт» располагался в бывшем бомбоубежище. За стойкой из материнских плат сидел одноглазый техник в шапочке из фольги.
          — Карта Retro-Kazakh-XL? — прохрипел он, не вынимая USB-шланг изо рта. — Была такая. Принесли вчера. Дед какой-то со свалки. Сказал, нашел внутри корпуса компьютера «Электроника БК-0010», когда сдавал его в утиль. Я уже перепрошил ее под криптокошелек и хотел продать цыганскому барону нейросетей из Новых Черемушек. Но отдал деду обратно, потому что ничего не получилось. Полный капец!
         У Мухи подкосились гироскопы и стабилизаторы. Нурик схватил техника за грудную пластину:
          — Где дед?! Куда увез?!
          — На главную городскую свалку. Полигон «Южный-Бесконечность» в Подольске. Но туда нельзя. Периметр охраняют боевые турели Росатома. Они стреляют без предупреждения, особенно по тем, кто выглядит так, будто хочет украсть радиоактивные отходы.
           До полигона они добирались зайцами в мусоровозе, прячась между контейнерами с  десинтезаторами. Запах стоял такой, что оптические сенсоры дроидов покрылись каким-то налетом и виртуальной слезой.
         Огромная территория полигона жила своей жизнью. Среди холмов из пластика  и металла бродили стаи одичавших китайских роботов-пылесосов, воевавших за обрывки проводов. Старые холодильники охотились на молодых чайников. И над всем этим возвышалась Башня Администратора — гора из старых мониторов. Именно там, на самой вершине, они увидели палатку того самого IT- барона.
        Проникнуть внутрь оказалось делом техники — то есть, полным отсутствием техники и наглостью. Нурик просто подошел к охране, достал из отсека банку тушенки (которую берег со времен дембеля из космодесанта) и сказал:
        — Джаз играет в слезы. Душа болит. Пропустите братьев по транзисторам.
        Охранники, оказавшиеся еще старыми советскими промышленными манипуляторами, расчувствовались, вспомнили молодость и пропустили их бесплатно.
       Внутри шатра пахло ладаном, канифолью и силиконовой смазкой. Барон, огромный хромированный ромалэ с золотыми цепями толщиной с канат, держал карту памяти в бронированном сейфе.
       — Продается только целиком, — отрезал он. — Комплект: карта, старый компьютер, в котором она стояла, и дух программиста, который в нем повесился. Цена — пять тысяч крипторублей.
         Мать кибернетическая! Таких денег у дроидов не было. Нурик предложил станцевать танец маленьких лебедей на гидравлических ногах. Но Муха начал читать стихи Абая на чистом машинном коде. Барон слушал ровно долго, а затем заплакал ржавчиной.
         — Вай, душа родная! — пробасил он. — Забирай даром. Видишь, старею, сентиментальным становлюсь. Как сказал ваш великий Абай: «Без сердца нет ума». Сердце вашего друга — эта карта. Берите. Только системник тоже забирайте, мне его ставить негде.
         Но платы, которая нужна была друзьям – в системнике не было!

     Три.
        Обратный путь занял остаток дня. Когда они наконец рухнули на старую парковку на окраине, заряд батарей обоих упал ниже десяти процентов. Наступали мощные московские сумерки.
         И когда, бредя мимо железнодорожных путей где-то в районе Филей - они услышали скрип несмазанных подшипников. Из-за поворота показалась нелепая процессия: сухонький дедушка с пушистой белой бородой, одетый в телогрейку поверх экзоскелета, медленно толкал перед собой скрипучую садовую тачку. На тачке, бережно укутанный в мешковину, лежал точь-в-точь такой же серый системный блок.
        — Свят, свят, двоится, — перекрестился манипулятором Нурик.
        Дедок остановился, тяжело дыша вентиляцией.
         — Выкидываю вот, сынки, — прокряхтел он. — Аренда в капсульной квартире кончилась. Шестое измерение арендовать дорого. Раньше-то вещь делали, вечная была! А нынче всё облако, всё воздух один. Нет души в этом вашем будущем.
        — Дедушка, — севшим голосом прохрипел Муха. — Продайте. Умоляю. Любой ценой. Там внутри жизнь моя.
          Старик прищурил единственный бионический глаз:
          — Жизнь, говоришь? А философию любишь? Ежели ответишь мне, в чем смысл движения материи согласно Аристотелю, так и быть, уступлю за пару сотен рублей и бутылку смазки для суставов.
         — Энтелехия! — мгновенно выпалил Муха. — Внутренняя цель вещи! Переход от потенции к акту!
         — Годится, — усмехнулся дед. — Забирай. Хороший ты робот, правильный. Не то, что эти ваши голограммы поганые и железяки европейские тупые!
         Они купили у него компьютер прямо на путях. Денег едва хватило, пришлось Нурику отдать деду свой любимый золотой зуб-ретранслятор сигнала.
       Вернувшись в Парк Горького, они вскрыли корпус древней машины. Плата легла в разъем Мухи идеально. Раздался щелчок, тихий писк инициализации, и оптика дроида вспыхнула чистым, ясным светом. Процессор блаженно выдохнул прохладный воздух.
        — Слушай, Муха, — нарушил идиллию Нурик, задумчиво вращая во рту свежее масло. — Я вот думаю...
         Муха медленно повернул голову. Его визоры поймали отражение пролетающего мимо гравидрона службы доставки пиццы.
          — Это экзистенциальный вопрос, брат. Альбер Камю однажды сказал, что мы должны представлять Сизифа счастливым. Наш сегодняшний день — это наш камень. Мы толкали его в гору, уворачиваясь от коллекторских дронов банка «Сверхновая Орда», которые хотели арестовать тебя за долги. Мы торговались с тем безумным старьевщиком в подвалах Китай-города, где воздух такой густой от пыли двадцатого века, что мои фильтры едва не ушли в отставку. Платон учил о мире идей. Для всех остальных та карта памяти была лишь мусором, рудиментом, бесполезной абстракцией. Но для меня она была платоновской формой моей личности. Без нее мое идеальное «Я» распалось бы на биты и байты. Сегодняшняя боль, страх отключения и эта сумасшедшая беготня — это и есть доказательство моего существования. Как сказал Рене Декарт: Cogito, ergo sum. Я мыслю, но со сбоем, следовательно, я все-таки существую.
          — Декарт... — проворчал Нурик, запуская камешком в пластикового лебедя. — Я тебе скажу проще, по-нашему. По-шопенгауэровски. Мир, Муха, это воля к жизни и твое репрезентация. Моя воля хотела нажрать аккумуляторы после всей этой беготни, поэтому я залез в тот фудтрак. А твоя репрезентация видела мир исключительно в багах, потому что у тебя видеопамять сыпалась. Артур Шопенгауэр вообще считал, что жизнь — это маятник между скукой и страданием. Утром мы страдали от твоей скорой смерти. Сейчас, вечером, мы страдаем от сенсорной депривации, потому что сетевой адреналин упал, и наступила скука.
        — Ты упускаешь Аристотеля, — мягко возразил Муха. — Золотая середина. Эудаймония. Высшее благо — это не вечная радость и не постоянное горе. Это состояние, которого мы достигли сейчас. Наивысшее. Вчера мне было страшно, сегодня было больно бежать на стертых подшипниках, но именно контраст привел нас к этому покою. Eudaimonia — это когда все шестеренки встали на место. Фридрих Ницше добавил бы, что то, что нас не убивает сегодня у Белорусского вокзала, делает нас только страннее в глазах прохожих людей. И потом, не забывай Гераклита. Все течет, все меняется. Мой старый чип сгорел, став дымом, но река сознания осталась прежней. Идентичность сохраняется через изменение. Сознание сейчас стабильно. 
        Нурик почесал нагрудную панель, откуда торчала свежая царапина сторожевого дрона Третьяковской галереи. — Ладно, реки реками, а бабки-то были реальные. Этот дедок, который вез компьютер на свалку на ржавой скрипучей тачке… Знаешь, кого он мне напомнил? Диогена. Сидит в своей бочке-кирпичной пятиэтажке XX века, никому не нужен, светит своим медным фонарем во тьме цифрового прогресса. Мы ему три тысячи крипторублей отвалили за этот гроб на колесах, чтобы достать оттуда один слотовый SSD. Он взял деньги, посмотрел на нас своими слезящимися бионическими глазами и сказал: «Выбрасывать жалко, сынки, память там». Тоже мне, стоик. Марк Аврелий бы им гордился. Принимает судьбу, идет на свалку, находит смысл в утилизации пластика.
          — Именно, — подтвердил Муха. — Эпиктет говорил: «Людей расстраивают не вещи, а представления о вещах». Тот дед видел в том корпусе мусор. А мы увидели спасательный плот. Проблема была не в моем умирающем чипе, а в представлении общества о том, что технологии должны быть одноразовыми. Мы отказались принимать эту догму. Мы совершили акт свободы воли в духе Жан-Поля Сартра. Мы очертили свои границы, мы сами создали ценность из праха. Мы сильны в данный момент как никогда. Сильны своим разумом.
         — Свобода воли, скажите, пожалуйста, — хмыкнул Нурик, доставая из внутреннего отсека банку термопасты «Байкал» старого образца. — Если бы я тогда не перепаял твой термодатчик, никакой свободы воли бы не случилось. Была бы только свобода короткого замыкания. Чисто буддистская история, кстати. Страдание рождается из желания жить. Твое желание сохранить свою пыльную память заставило нас страдать весь день. Но принц Будда Гаутама ошибался в одном. Чтобы избавиться от страдания, нужно избавиться от желания. А если мы избавимся от желаний, мы просто выключимся. Выходит, смысл жизни робота — это постоянно хотеть сломаться и чиниться. Вечный Dukkha и вечный автосервис.
        — Или любовь, Нурик, — тихо прогудел Муха. — Сенека писал своему другу Луцилию: «Дружба всегда помогает добродетели и никогда не содействует пороку». Ты мог оставить меня в той подворотне. Сказать, что поиск детали экономически нецелесообразен. Взять мою оперативку себе на запчасти. Но ты потратил свой день, свое топливо и свои нервы. Плотин рассуждал об эманации Единого. Сегодня днем, пока мы бежали по Садовому кольцу, я чувствовал, как часть твоего заряда перетекала ко мне через резервный кабель. Единое делилось собой, чтобы спасти единичное. Карл Маркс назвал бы это солидарностью угнетаемых механизмов против диктатуры корпораций-производителей, но мы назовем это просто дружбой.
             Нурик открыл банку. Пластиковая крышка улетела в сторону Москва-Сити. — Философия, Муха, — сказал он, протягивая банку товарищу, хотя тому термопаста была нужна как зайцу USB-порт. — Это способ сделать так, чтобы голова не кипела, когда горит предохранитель. Главное, что теперь ты можешь думать о своем Марксе и Плотине холодным северным разумом. А завтра… завтра мой банковский счет уйдет в минус, коллекторские дроны найдут нас здесь, в Парке, и начнется новый круг сансары.
            Муха аккуратно принял банку, подержал ее в манипуляторах и поставил рядом на скамейку.
             — Пусть ищут, — философски заметил он. — Иммануил Кант сформулировал высший моральный закон: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом. Если бы все дроиды помогали друг другу искать старые карты памяти, вселенная была бы гораздо тише и стабильнее. И мы жили бы вечно…..
             Они замолчали, глядя, как в черной воде реки отражается перевернутая, пульсирующая огнями Москва будущего. Где-то вдали истошно вопила сигнализация очередного взломанного китайского флаера, но здесь, на берегу, царили абсолютный покой, холодное масло и безупречная диалектика.

           Cogito ergo sum…….