100 метров над землёй...

В детстве Лёха клеил модели самолётов. Ту-154, Ил-62, огромный пузатый «Антей». Он знал наизусть все типы двигателей и мог с закрытыми глазами нарисовать схему гидравлической системы выпуска шасси. Небо звенело у него в ушах даже тогда, когда он просто шёл по двору.

Но небо жестоко к тем, у кого скачет давление или подсело зрение. В училище гражданской авиации врач в кабинете окулиста посмотрел в карту, потом на Лёху поверх очков и коротко отрубил:

— Следующий. Грузовики тоже кто-то водить должен.

Год Лёха болтался между небом и землёй — работал водителем, пытался торговать запчастями. Пока однажды зимой не зашёл к дяде Мише на стопку чая, тот работал монтажником-высотником.

— Чего киснешь? — спросил дядя Миша, доливая кипяток. — Глаза твои куда смотрят?

— Вверх, — буркнул Лёха.

— Ну так и лезь вверх! — хохотнул родственник. — У нас на кране, всё как у пилотов. Давай, я тебя прорабу покажу. Ему как раз бортрадист нужен.

Так Лёха попал на курсы машиниста башенного крана. Вместо штурвала — два тяжёлых рычага управления. Вместо авиагоризонта — ограничитель грузоподъёмности ОГП-1.

Первый самостоятельный подъём оказался страшнее любого экзамена. Почти триста ступеней железной лестницы внутри башни. Ладони с непривычки потели, а ноги становились ватными. Но когда он открыл дверь кабины и шагнул внутрь... Это искупило всё.

Башня КБ-408 выглядела почти, как кабина пусть небольшого, но самолёта. Потёртые приборы, лампочки, массивные контроллеры. Кресло продавленное, фанерное, но заботливо застеленое куском овчины.

— От винта, — лихо бросил Лёха в пустоту и плавно перевёл контроллер.

Электродвигатели тихо загудели. Кран медленно ожил. Стрела пошла в поворот, тележка покатилась по ней вперёд. Ветер ударил в стекло, заставив старую раму загудеть басом.

Он включил ТЭНы отопителя. В кабине стало тепло, и захотелось снять перчатки.

Рация захрипела:

— Ас, ты там заснул, что ли? Заходи на глиссаду, плита ждёт.

— Захожу, — усмехнулся Лёха, плавно выкатывая грузовую тележку.

Работа пошла. Подать металлокаркас, забрать бадью с бетоном, ювелирно посадить плиту перекрытия. Здесь требовалась хирургическая точность. Одно лишнее движение контроллером — и многотонная инерция качнёт груз так, что он разнесёт свежую кладку или собьёт опалубку. Посадка груза в узкий проём не уступала по сложности мягкой посадке самолёта во Внуково.

Обедал он там же, на высоте. Термос, бутерброды с докторской, которая наверху почему-то казалась вкуснее ресторанного стейка. Может, из-за адреналина, а может, потому, что ел он их, глядя на крыши соседних шестнадцатиэтажек. Внизу жил своей жизнью город: кто-то стоял в пробках, кто-то толкался в метро или ругался по телефону. А он сидел выше всей этой земной суеты, жевал хлеб и смотрел, как  мимо проплывают ленивые облака-черепахи.

Иногда башня начинала едва заметно покачиваться. Ветер наверху всегда сильнее, чем кажется снизу. Стрела отзывалась лёгкой дрожью, а подвешенный груз начинал лениво раскачиваться на стропах. В такие минуты Лёха чувствовал себя пилотом Ан-2, попавшим в болтанку. Приходилось отпускать контроллеры и ждать, когда ветер немного успокоится. Техника безопасности здесь написана реальным опытом.

Вечером, когда солнце заваливалось за горизонт, окрашивая башню в цвет старой бронзы, наступало самое любимое время. Город зажигал огни. Ленинский проспект тёк светящейся рекой. Самолёты, практически коллеги, шли на посадку — мигающие красные точки в чернеющем небе.

Лёха доставал свой бортовой журнал — он же блокнот с авиалайнером на обложке — и записывал:

«Налёт за смену: 8 часов. Израсходовано электроэнергии: Бог знает сколько. Выполнено подъёмов: 47. Посадок: мягких — 45, грубых — 2. Поломок нет. Санузел использован два раза (пластиковая бутылка из-под "Ситро")».

Спускаться было тяжелее. Мышцы ног, которые утром исправно толкали тело вверх, теперь отказывались тормозить. Приходилось нащупывать подошвой холодные перекладины. 

Когда ботинки наконец касались твёрдого асфальта, он чувствовал радость, какую, вероятно, испытывали пилоты после боевого вылета .

Лёха поднял голову. Башня тихо гудела на ветру, словно остывающий двигатель. Небо никуда не делось. Оно просто спустилось пониже, чтобы он мог до него дотронуться рукой.