Формирование моей жизненной позиции

Формирование моей жизненной позиции и творческого самосознания — это процесс, который с самого начала носил характер экзистенциального выбора, а не пассивного следования обстоятельствам. Ключевые факторы, как внешние (события, среда, люди), так и внутренние (рефлексия, вера, волевые усилия), определили моё становление как философа, православного христианина, издателя и общественного деятеля. При этом решающим всегда оставался внутренний акт самоопределения — способность даже в самых давящих условиях не просто реагировать, но выстраивать собственную смысловую вертикаль.
Родовые корни и ранняя травма как истоки поиска Отечества
Рождение в Западной Белоруссии (бывшая польская территория), бабушка – католичка, история деда-скитальца, погибшего от рук польских пограничников, разноконфессиональность в семье (православие и католичество). Мать — бывшая узница немецких трудовых лагерей, отец — бежавший от коллективизации крестьянин. Всё это не просто фон, а судьбоносный узел, который с детства затянулся на моей душе. Внутреннее самоопределение: я осознал это как вынужденное странствие по народам и родовую черту — стремление к возврату в Отечество. Обретение Родины в духовном смысле оказалось тождественно обретению самого себя. Уже в детстве я пережил подлинную пограничную ситуацию — смерть бабушки на моих глазах, временную потерю зрения, экзистенциальный ужас перед конечностью всего сущего: «я не мог жить при мысли, что всё на свете абсолютно конечно». Именно этот первородный ужас, а не абстрактное любопытство, подтолкнул меня к ранней рефлексии и мучительному поиску смысла там, где его, казалось бы, нет.
Социальное дно и «пацанская» среда как школа выживания и нонконформизма
Жизнь в рижских бараках (бывших лагерях), портовое общежитие, двор с драками, воровством, пьянством. Из четырёх домов до зрелого возраста дожили лишь четверо мальчишек — остальных скосили либо ножи, либо водка, либо отчаяние. Внутреннее самоопределение: сквозь этот жёсткий быт осознание абсолютной бессмысленности существования окружающих — «все бездумно наперегонки бежали к гробовой доске» — и выработал твёрдую установку: «я так жить не буду». Именно тогда сформировался мой нонконформизм не как поза, а как инстинкт самосохранения духа — стремление, чтобы «задница ракушками не обрастала», то есть не подчиняться никакому навязанному социальному статусу. Раннее пристрастие к чтению (при полном отсутствии книг дома) стало первым шагом к самообразованию — книга была тем окном, через которое я выпрыгнул в иной мир.
Учёба в мореходке и флотская служба как «университеты» самодисциплины и характера
Отчисление из мореходки за драку с работником райкома ВЛКСМ (первое столкновение с системой), затем три года рядовым матросом на эсминце «Светлый» — с чудовищной дедовщиной, чисткой мазутных цистерн, воспалением лёгких, балансированием на грани жизни и смерти. Затем — служба на узле связи с девушками. Внутреннее самоопределение: на флотских многочасовых строевых занятиях и в ночных караулах начал вести «Дневник самосознания», составлять жёсткие планы самосозидания (пункт 1 — «Характер»). Выковал для себя максиму: «не верь, не бойся, не проси» (Солженицын). Учился отстаивать достоинство как главную ценность: «Если готов защищать своё достоинство любой ценой, это видится в облике и поведении». Осознал, что армия — «ненормальна», но именно в этих ненормальных условиях закаляется воля и кристаллизуется философское мышление: когда тело на пределе, дух либо ломается, либо учится летать.
В конце службы мне был открыт неведомый для советских людей пласт жизни. Перед визитом в Копенгаген кораблей военно-морского флота в 1971 году (флагмана Балтийского флота – крейсера «Октябрьская революция» и БПК «Славный») меня назначили командиром секретной группы идеологического противодействия. На занятиях компетентные специалисты объясняли: при визите «Октябрины» в 1994 году во Францию члены эмигрантской антисоветской организации (НТС)  осеменяли наших воинов большим количеством антисоветской литературы. В этот раз задача – предотвратить идеологическую диверсию. Нам рассказали об истории и деятельности Народно-трудового союза, показывали фотографии его руководителей и актива (с некоторыми из них я через много лет познакомился и подружился). Учебка эта пошла впрок на всю жизнь. В первый день визита на берег отпустили только группу идеологического противодействия. Мы должны были изображать свободных советских матросов, праздно шатающихся и свободно общающихся с кем ни попадя, – для того, чтобы пребывание советского флота не контрастировало вопиюще с только что отошедшим из Копенгагена американским авианосцем, моряки которого всласть и громко позабавились в увольнениях. Первый день закончился ничем – никто из известных по фотографиям антисоветчиков к нам не подходил. При моём докладе вечером в руководстве политотдела и группе КГБ паника, – что докладывать в центр об эффективном противодействии, если отсутствует действие.
На следующее утро на берегу ко мне подошла группа хипповатой датской молодёжи, оказались студентами местного университета, познакомились, разговорились – сразу же обновился весь минимум английского, у них девчонка говорила немного по-русски. Спросили: можем ли мы говорить на политические темы; я: конечно, все советские моряки всегда готовы говорить на все политические темы. После таковых разговоров они пошептались, закатили глаза и стали совать мне кипы брошюр и книг. Как оказалось, НТС тоже готовились к визиту советских кораблей в Копенгаген, его активисты не стали засвечиваться перед нами, а передавали свою литературу через датские молодёжные организации. Я принёс добычу в каюту майора – куратора КГБ, по дороге припрятав изрядную дозу. Майор – наконец, началось, закатил глаза, побежал докладывать начальству, те – начальству в Москву. Затем на высоком совещании мне объявили благодарность за успешное начало акции. Я получил все возможности бывать на берегу с утра до вечера и общаться, с кем хочу, и брать, что хочу. Ночью в кубриках матросы с энтузиазмом рассматривали порнографические журналы, которые они понатаскали из секс-магазинов. Мне это было не в новизну, и вместе с доверенными приятелями углубился в антисоветчину – журналы «Грани», «Посев». Роман А.И. Солженицына «В круге первом» я отдал майору, увидел, что он, валяясь на койке, его читает, заявил: работаем вместе – нужно доверять друг другу, дайте почитать. Он: Виктор, что же ты сразу не сказал, генерал забрал почитать. Пришлось в следующей ходке специально припрятывать увесистый томик. То, что в стране существует другая страна – лагерная, десятилетиями длится красный террор, – шокировало. Не всему верилось сразу, но определённо формация души становилась другой после открытия пограничных измерений, – под покровом благополучия жизнь переплеталась со смертью. Передо мной вставала подлинная история моей страны – трагическая и великая. К чтению прибавлялся опыт плавания на трёх флотах – торговом, рыболовецком, военно-морском. Всё это открывало мир, Родину, себя самого.
Запомнился забавный случай после визита кораблей в Копенгаген. Показываю заместителю начальника политотдела привезённый журнал «News-week». Капитан второго ранга в визите не участвовал, поэтому смотрел с завистью, но с видом знатока комментировал фотографии: это американцы на луне, это израильские солдаты солдаты-женщины, а это, скорее всего, демонстрация против войны во Вьетнаме… Мне друзья уже перевели статью с фотографией, на которой обросшие мужики скандировали с поднятой рукой в кулаке. Статья называлась «Из клозетов – на улицы», в ней говорилось, что в мире существует три основные идеологии: коммунизм, капитализм и гомосексуализм. Первые две – получили всеобщее признание, а последняя призвана добиться того же… Невероятно, но ныне голубые этого почти добились…