Нежданно - негаданно

Дежурная объявила, что сто первый из Н-ска прибывает на вторую платформу через десять минут, и просила встречающих быть поосторожнее. Светлана оглянулась на меланхоличный, утомленный голос, словно желая о чем-то спросить, но, не отыскав взглядом усилитель, пошла из зала ожидания через подземный переход к поезду.
Ее уже била мелкая дрожь, и горчинкой во рту перекатывался привкус кленового листика. «Вагон... Кажется, одиннадцатый... Нет, надо проверить себя. Обязательно проверить». Она еле нашла в разбухшей сумке клочок бумажки, развернула: «Конечно – тринадцатый! С памятью что - то хуже становится, склероз... В чем, значит? В сером полосатом костюме и коричневой рубахе. Яркие приметы! Да их, в этих костюмах и подобных рубахах, – пруд пруди! Темно-русый Что еще? Пульсирующий характер? Ну да ей какое дело до характера? Не замуж выходить».
Сто первый прогудел издали, замедлил ход и лениво потянул прокопченные высокие вагоны по блестящим рельсам второго пути. Засуетились в проемах дверей проводницы, высыпали в тамбур и теперь напирали друг на друга пассажиры, уставшие в дальней дороге, проводницы теснили их назад и спешили выбросить флажки.
Светлана лихорадочно считала вагоны: второй, третий, пятый... Потом движение замерло, и она поняла – надо пробежать по платформе, чтобы успеть к тринадцатому, и помчалась, высоко вскидывая колени и придерживая сумку. Ей давно уже не случалось так бегать. Из тринадцатого успели все выйти и разбрестись. Только одна кавказская семья, все обнимаясь и хлопая друг друга по плечам, расплескивая на ходу  красное вино из огромной бутыли и громко обсуждая явно счастливое событие, медленно продвигалась к стоянке такси, да в стороне, у низкого штакетника стоял, слегка расставив ноги и готовый в любой момент сдвинуться с места какой–то высокий – вылитый циркуль – мужчина с небольшим рюкзаком.
Светлана поняла, что опоздала. Осматривать вагон – не завалялся ли там нужный ей пассажир – не захотела, но мимо окон несколько раз прошлась, поправляя растрепавшиеся в беге волосы. «Панельная бабенка – и только», – взглянув на себя в зеркальце, поморщилась, а потом, представив, что кто–то видит ее со стороны, испугалась Светлана: вокзал чуть ли не в центре города, если и правда тут кто окажется? Придется что–то врать.
Задержалась у двери вагона на пару минут, решила, что сделала все возможное, кинула на плечо тоненький ремешок сумки и только тут вспомнила, что давно должна была так сделать, иначе к ней не подойдут. А еще надо было положить на сумку сверху газету трубочкой. Усмехнулась, представив, как бы нелепо это выглядело, вытерла мелкий пот на своем ровненьком носике и не заметила, как мужчина у штакетника поднял со скамейки рюкзак, потянул ворот рубахи – коричневой в клеточку под серым костюмом – и шагнул к ней:
 - Простите, вы, случайно, не меня...
 -Вас! Выходит, вас, и – не случайно! – С трудом скрывая следы недавнего напряжения выдохнула Светлана, и добавила: - Больше ведь никого на перроне нет!

* * *
На несерьезное это «дело» Светлана пошла бездумно: не хватало пятерки до тридцати рублей за объявление в «Рекламе», а собравшиеся упрямо отказывались набросить хотя бы медяк, суеверно твердя, что для успеха необходимо четное число участников. Подруга Светланы – Зинок – нервничала больше всех, приводя в движение узенькие скрипучие половицы своей кельи.
– Это что получается? Обречены и пальцем не пошевелим! Ну кто нас в норах таких разглядит, если мы сами не трепыхаемся?
Флегматичная Дуся, уже заметно остыв, подала надтреснутый голос:
– Лично мою кандидатуру можно исключить: меня и разглядывать никто не станет.
Зинок остановила бег перед сидящей на кровати толстухой, сверкнула глазом, это у нее всегда выходило эффектно, и убедительно произнесла:
– Во–первых, и пятерка, как вы все говорите, разорение, во–вторых, если не теперь, то никогда!
Остальные вздохнули, глубоко задумавшись.
Светлане стало до слез жаль приятельниц, собравшихся сейчас по значительному поводу: все были одиноки, и возраст их уже перевалил допустимые отметки. Особенно ломило душу за Зинок, по–детски еще верящую в чудо и упорно ждущую своего принца. Миловидная, пухленькая и смешливая подруга страдала искренне после каждого своего дня рождения, становясь вдруг сумрачной и раздражительной. В такие дни Светлана решала не оставлять ее и навещала чаще. Та нередко брала за свой счет неделю–полторы отпуска еще до именин и валялась в постели, отказываясь следить и за собой, и за жильем. Светлана ухаживала, кормила, врачевала душу подруги, а Зинок из своего угла огрызалась на утешения, зло, но, как ей казалось, справедливо, варьируя слова поговорки «чья бы корова мычала...». Светлана не обижалась. Уже пятнадцать лет была она замужем и родила двоих оболтусов, в которых Зинок сразу влюблялась и которые после, едва встав на ноги, начинали злоупотреблять ее преданной нежностью, облекая нередко особым доверием: добывать им футболки, джинсы, а теперь еще и кроссовки.
Зинок хотела иметь хотя бы одного такого собственного, но через законный, с пышной свадьбой брак. Светлану удивляло это в ней  - безалаберной, неприхотливой в остальном. Но она умела уважать ее желание и ритуально, раз в год обряжала подругу в заготовленную на случай свадьбы фату. Платья впрок обе брать не решились: дорого, если – зря, да и перешивать все равно придется. Но и в одной фате, накинутой на золотистые вьющиеся волосы, рассыпанные по спине, Зинок была хороша, и Светлана всякий раз искренне восхищалась:
– Прелесть! Если бы так тебе по городу походить!
Остальных четверых Светлана знала меньше, но были они все милыми женщинами, без сомнения, достойными семейного счастья, хотя о нем у самой уже изменилось представление. Как–то она попробовала даже вразумить Зинок, чтоб унять ее одержимость, и стала говорить, что она, Светлана, завидует всем, кто пока свободен и может распоряжаться своим сердцем и личным временем, всем, не знающим мужского волчьего аппетита и непроходимого эгоизма, на что Зинок резко откликнулась:
– С жиру, мать, бесишься!
И вновь Светлана поняла: подруга считает ее жизнь удавшейся, раз выходила по любви и живет поныне, видела в ее муже образец супруга и ждала для себя похожего, не догадываясь, что в семье, так обожаемой ею, не все ладно, что там уже прочно поменялись ролями, и тяготы века и грядущего дня возложены на хрупкие плечи терпеливой   женщины с дежурной улыбкой благополучия. Не знала и знать не хотела, всячески стремясь столкнуться со своей половинкой. Ну а поскольку способов столкнуться было мало: случайные знакомства на улице, вечера «Кому за тридцать», переписка по объявлению в «Рекламе» и снова – по тому же кругу, оставалось самим дать такое объявление и в последний раз испытать судьбу.
В тот памятный вечер они для этого и собрались. Думали–гадали, как будет лучше, и многоумно решили: надо сочинить один неконкретный текст, таинственно завлекающий, а поток писем, который, как они выведали у других, опытных, обязательно хлынет вскоре; внимательно изучив, рассортировать и поделить поровну. Чего проще? Но сдерживала малость, и Светлана, чтобы прекратить маяту, достала из кошелька хрустящую пятерку и положила на круг, с улыбкой перенеся их оторопь и взорвавшееся после возмущение. Наконец Зинок царственно взмахнула рукой и оборвала гул:
– Принимаем! Но с одним условием: тебе наша затея ни к чему и, чтобы не проглядеть какой–нибудь самородок в этой грубой руде, мы будем выделять тебе всех сомнительных. Однако! – Зинок подошла ближе. – Однако ты отнесешься к поручению серьезно, добросовестно изучишь кандидата: нам, как сама видишь, мужики денег стоят.
Светлана, конечно, понимала, что имела в виду подруга. Та надеялась на ее вкус и интуицию больше всего для самой себя. Получив две доли, Зинок что–то да выберет.
– Лучших – верну вам, самого плохонького возьму себе, – перекрыла Светлана веселым голосом вновь загудевших. – В конце концов не забывайте – я тоже вошла в пай!

* * *
– Вы так и не ответили... – повторил мужчина, сверху вниз глядя на Светлану.
Та перестала озираться и попробовала сосредоточиться.
– Вы о чем?
Приехавший хотел узнать, куда они теперь.
– В «Турист», куда же!
Это ему, должно быть, не понравилось: центральные гостиницы носят иные названия. И Светлана защитилась:
– У нас, как везде, трудно с фешенебельными. – Она пошла впереди, думая, что и «Туриста» могло не достаться, не работай там у Зинок тетка администратором.
От автобуса Циркуль, которого Светлана так и решила мысленно звать, к ее великой радости, отказался и сам взялся ловить такси, воздевая длиннопалую руку и разрубая ладонью воздух. Машины неслись мимо, подмигивая зеленым глазком, и настроение обоих от этого упало.
– Ну и город! – после долгого молчанья произнес приезжий и опять поглядел на Светлану сверху вниз. – Как вы тут, бедная, живете?
Она ахнула про себя: только ступил на ее землю, только увидел «милую незнакомку» и – так шипеть? Господи, все на одну колодку, не утрудят себя даже на время побыть рыцарями. Ей в ту же минуту захотелось повернуть в сторону – пусть сам добирается, но закон «общины» требовал максимального терпения, особенно с иногородним, и она смолчала. Потом, когда Светлана составит о кандидате прочное впечатление и доложит остальным, решится его участь, как, впрочем, будет решена участь тех, кто уже откликнулся на объявление.
Предположение, и верно, оправдалось: писем «до востребования» на имя Зинок собралось достаточно. На неделе она зашла на почту, и пять окрыленных женщин взялись потом азартно раскрывать конверты «счастья». В лупу и невооруженным глазом рассматривались редко приложенные снимки, по почеркам угадывались характеры, хорошие и дурные привычки, рождались домыслы, фантазии. Уняв сердцебиение, взялись составлять тексты ответов, в которых уже сообщался телефон Зинок, а вскоре пошли и звонки. Случился один и из дальнего города:
– Милая незнакомка, у меня выпадает к вам командировка! Очень буду рад увидеться. Не бойтесь, я вас собой не разочарую!
Зинок уже имела некоторый опыт телефонобесед и попыталась получить исчерпывающие сведения. Но тот сообщил лишь:
–Люблю спорт, не труслив, характер, как говорят друзья, пульсирующий, но это, честное слово, не порок, а вам, может, еще и понравится…
Условились обо всем, но Зинок не пожелала почему–то его сама встречать, и он хором был занесен в «запасной» список. Когда же звонок повторился, пойти на вокзал была обязана Светлана.
Теперь она искоса наблюдала за Циркулем, пробуя соединить услышанное о нем и только что увиденное, и убеждалась, что все мужики – самонадеянные типы.
Такси, скребанув громко по асфальту, замерло, и Циркуль распахнул перед Светланой переднюю дверцу, произнеся:
– Прошу вас, сударыня.
Она еле улыбнулась и опустилась на сиденье, чувствуя, как ужасно ноют ноги в новых туфлях: еще немного и она бы их скинула.
– В «Турист», – повелел Циркуль, и Светлана уловила в лице таксиста кривую усмешку. Уловил ее и Циркуль, с вызовом спросив: – Что, разве не подходим к путешественникам по возрасту? – Потом замолчал, стал поудобнее устраиваться, думая, видно, что ехать черт-те куда, однако вскоре такси затормозило, и Светлана по привычке полезла в сумочку.
Гость, опередив ее, протянул сторублевую бумажку, которую водитель долго разменивал. «Так, мужик состоятельный, Дусе это понравится», – отметила она про себя.
Потом они поднялись в номер со старой мебелью и заштопанными пыльно–тяжелыми шторами, с одной кроватью. Циркуль тут же распахнул окно, свесился наполовину и, обозрев окружающее пространство, довольно произнес:
– Шума не будет! Это отлично!
«Нервный», – подумала Светлана и села на край стула.
Дальше разговор не клеился. Приезжий походил по комнате, крупно и развалисто, опять постоял у окна, резко повернулся к Светлане, что–то хотел спросить, но махнул рукой. Светлана поглядела в угол, где должен быть телевизор, посокрушалась:
– Жаль – нет ящика.
– И не надо. Он узурпирует человечество.
– Но... информация...
– Ее в сжатой форме можно получить на улице. Еще – из газет.
– Вы счастливец. А мне приходится с ним коротать одинокие вечера.
– Много лишнего времени?
–Да, – слукавила Светлана и   поторопилась сообщить необходимые сведения:
– Буфет здесь неплохой, за углом – кафе, а через дорогу – кинотеатр.
–– Благодарю, - вприщур посмотрел на нее Циркуль. – Тогда уж хочу знать, где ипподром, парашютная вышка и пожарная каланча.
– Зачем вам?
– Затем же, сударыня!
Она перестала его понимать и поднялась, сохраняя спокойствие:
– Завтра можете подольше поспать, но сразу после обеда я за вами зайду. Будем по нашей программе знакомиться с достопримечательностями города.
- Города? – удивился Циркуль.
Светлана его не услышала: она уже спешно закрывала за собой дверь гостиничного номера.

* * *
– Хочу сократить вашу программу: мы сразу поедем в заповедный лес, – сказал Светлане Циркуль, как только она появилась ровно в два ноль–ноль. – Я узнал: лучше электричкой. Вы, как я понимаю, согласны меня сопровождать.
Все что угодно, но – в лес, с чужим человеком? Светлана прекратила гостеприимно улыбаться: так вот почему Зинок не захотела идти на вокзал! Ей не приглянулся такой вариант знакомства, и она решила, что Светлане, которая давно ни в свет, ни на природу ногой не ступала, прогулка будет только в радость.
 Циркуль выждал, чуть склонив голову к плечу. Он был в голубой рубашке с большим воротником и металлическими пуговицами. Чуть влажные, тёмно-русые волосы легко вились, карие ироничные глаза смотрели прямо и без подвоха. Спросил:
– Что, сударыня, вас озадачило?
«А… почему бы и нет? – Светлана, еще немного помолчав, тряхнула головой: однажды, в молодости, она позволила себе рискнуть, и теперь, с годами, вспоминая, улыбалась – было что вспомнить.  Если еще разок, напоследок?» – метнулась шалая мысль.
– В лес, так в лес.
Пока Циркуль надевал рюкзак и запирал номер, она медленно шла вниз по лестнице, пытаясь переубедить восставшую добродетель. «Опомнись, дома – постирушки, готовка и воспитательная беседа с Петькой!» – кричала добродетель. «Я устала, я так не вынесу больше, я должна капельку разрядиться», – доказывала Светлана. «Но это – безрассудство, если не убьет, то скомпрометирует», – пугала добродетель, и Светлана ей в лицо рассмеялась: «А я, может быть, этого и хочу!»
Они взяли билеты и тут же заскочили в вагон – Светлана хорошо знала расписание и пользовалась этим видом транспорта, но до конца, до леса еще не доезжала. Циркуль изумился, когда это узнал, и Светлана чуть не взялась ему объяснять, как трудно выкроить время ей, обремененной всем на свете, но опять вовремя спохватилась: она – Зинок, одиночка, она, в общем–то, счастлива.
По правилам их «предприятия» Светлана должна была за короткий срок разузнать о кандидате в мужья все: от места рождения до взглядов на абстрактное искусство, но сделать это под стук колес, когда вокруг тебя любопытные соседи, не решилась. «Вот в лесу и побеседуем», – дала себе отсрочку Светлана.
Лес начинался уже на десятом километре, но там Циркуль сойти не захотел:
– Здесь еще пахнет городом, – сказал. Потом прилип к окну и все чего–то высматривал, достав пухлый блокнот и делая в нем пометки огрызком карандаша.  Наконец резко поднялся и пошел к дверце, лишь оглянувшись на Светлану, кивком пригласив ее с собой.
Они ступили на мелкую гальку, которая лежала каемкой по–над рельсами, и, когда электричка, вильнув последним вагоном, скрылась,  спутник глубоко вздохнул:
– Ну, это я понимаю, а то – достопримечательности города! Вот у вас достопримечательность – на всю страну! До конца еще никем не изученная.
Светлана была уже слегка запутана странным  поведением приезжего и решила некоторое время за ним понаблюдать. «Так что же ты делаешь, глупая, кому жизнь доверяешь!» – взялась опять за свое добродетель, но Светлана ее осадила: «Отстань, сейчас не до тебя!»
Кажется, она начала понимать, что не очаровала его как женщина, подумала, что и не стремилась к этому – не к ней он ехал, и попробовала «примерить» его к каждой из пяти своих подружек. «Пожалуй, Дуся ему не подойдет, Зинок им не заинтересовалась. Тогда кто?».
Циркуль шел крупно, и Светлана вскоре взмолилась:
– Господи! Я умру на бегу, а вы и не оглянетесь!
Она, хорошо еще, была теперь в удобных босоножках, памятуя вчерашнюю муку, но спутнику и они не приглянулись. Он скинул рюкзак, извлек кеды, купленные утром в ближней китайской палатке, и велел:
– Обувайтесь! – Посмотрел, как Светлана удивилась, но послушно сменила обувь, усмехнулся: – Скоро вы, сударыня, раскисли! Что город с людьми делает!
– А вы? Сами–то вы откуда? – Она не решилась быстро поднять от земли покрасневшее от напряжения лицо.
– Из леса, вестимо! – отговорился Циркуль и снова помчался вперед.
В том–то и дело, что ей было ничего о нем «не вестимо», кроме количества лет - сорок один - характера и фамилии. «Фамилия? Его фамилия?» – суетно завспоминала Светлана, не прихватив нынче тот клочок бумаги.  Но имело ли это здесь значение? Не уточнять, дополнять сведения ее задача, и она приготовилась ее выполнять.
– Из леса, вестимо, – это как? – догнала спутника Светлана и умоляюще заглянула в лицо: – Нельзя ли потише бежать?
Он замедлил шаг.
– Из настоящего, из таежного. Я в нем живу.
– Лесник, что ли? – проявила догадливость Светлана.
–Почти, сударыня.
 - «Почти» — это как?
Спутник не отозвался, и она прекратила допрос. Читала где-то о том, что таежники через день начинают задыхаться от городского воздуха. И еще ей стало спокойно совсем: эти люди, известно, муравья не обидят.
Циркуль вывел ее на поляну и оглянулся, призывая, видимо, полюбоваться. Светлана редко бывала на природе, не умела ее понимать, но сделала вид:
– Изумительно!
Тот переспросил:
– Что –«изумительно»?
– Все! – еще счастливее произнесла Светлана.
Он насупился:
–Мне кажется, вам никак не удается стать собой? Актриса из вас - никакая.
«Зато, говорят, хорошая чертежница!» - хотелось бросить в ответ, но она, скрыв обиду, пошла, сбивая кедом головки каких–то мелких цветов, приминая траву. «Стать собой» не позволено всей ее семейной жизнью, загруженной постоянными хлопотами, веком, наконец, самым из всех суетным. Да она и забыла про это, привыкла обходиться.
Циркуль подождал, когда она сделает круг по поляне, поравняется с ним, и сказал:
– Знаете, есть у меня один знакомый старец, он в лесу родился и из лесу еще никуда не выезжал...
Светлане было достаточно и стоящего перед ней дикаря, как она его про себя только что назвала, но опять сработала привычка оставаться вежливой, и она подняла голову, внимательно вслушиваясь.
– Так он говорит: «Если тебе, Глебушка, утром жизнь не поглянется, ступай в чащобу. Иди и иди, напролом. Обдерись, боль почувствуй, проголодайся, как зверь...»
Светлана порадовалась, что узнала хотя бы имя спутника, которое в списке женихов даже не значилось, но совет его знакомого не приняла:
– Я туда не пойду, – проронила. – Мне уже и так хорошо. -  Играть роль подруги она уже не видела смысла, добавила: - Кстати, я - Светлана. Зина попросила …
– Плохо вам и еще как, Светлана! – покачал головой спутник, не дождавшись конца фразы.  А сделаем мы вот что: пойдем сначала по этой тропе, попробуем развесить по этим сучкам все ваши печали–заботы, а не разгрузимся в пути, повернем назад... – Он приостановился, что–то вспомнил, улыбнулся. – Знаете, такое со мной бывало: выйду утром в лес, стонать охота. Ни небеса не радуют, ни румяное солнце, ни красота берез, ни запах сосны... Сколько иду – не радует. Поверну назад: то же небо, та же береза, солнце – одно ведь – то же самое, а в душе уже поворот: значит, не в ту сторону шел сначала. Это очень важно – знать верную дорогу. А?
Светлана согласно кивнула.
Глеб неожиданно мягко взял ее за руку и приневолил присесть. Светлана подчинилась.
– Что это? – спросил Глеб и тронул стебелек какого–то цветка. Она наугад ответила. – Нет. Обыкновенная фиалка. Вы посмотрите, посмотрите подольше, в себя загляните, вдруг что–то забытое проснется...
Она сидела на корточках, как когда-то любила сидеть в детстве, и старательно вглядывалась в цветок. Не заметила, как колыхнулась теплая волна видений, потом она уловила нежный запах и вспомнила давно ушедшую из жизни мать – молодую, красивую: так пахли волосы матери и тонкие ее пальцы... Родилось беспокойство, сначала слабое, потом все сильнее и сильнее закрутилось у сердца. Светлана смотрела теперь уже на диковинный цветок, слышала его шепот, и ей стало страшно, как перед смертью, – не успеет налюбоваться! Она торопливо поднялась. Глеба рядом не было. Он шел по тропе вверх.
– Лес все врачует, дождавшись Светлану продолжил разговор Глеб. –Прошлым летом я из петли женщину выхватил: муж ей изменил, а о детях глупая не подумала. День шла, на кордон забрела, взялась вешаться. Ладно я случился. Молодая женщина и что хотела учудить!
Светлана искренне заинтересовалась:
– А что потом?
– Сначала по щекам нахлестал, потом в избе одну закрыл. А как отошла, повел лесом назад, почти как вас сейчас...
– Я люблю жить, – Светлана гордо выпрямилась, но Глеб не заметил:
– Взял ее ребятишек – муж–то сбежал. Привел к себе...
– Вот как! – удивилась Светлана неожиданному повороту.
– Так вот...
– Теперь что? С прежним сошлась? – помнила Светлана про его холостяцкое сегодня.
– А она мне никто: пожила, ранки зализала, на соседний кордон пошла работать. Поняла, что прекраснее жизни, которая нам всем дана, – нет ничего...

* * *
На следующий день она сказала дома, чтобы ее не ждали и не искали: она будет  на даче у подруги. И той же электричкой чуть свет, подгоняя от самой гостиницы Глеба, отправилась в лес. Теперь она была одета по–иному, только кеды, пришедшиеся впору, попросила напрокат. Глеб улыбнулся:
- Дарю.
Шла и дышала легче, словно лет двадцать сбросила. Даже смеялась и прыгала с пенька на пенек, забыв все: зачем, для кого и можно ли ей здесь находиться.
Глеб оставался прежним: рассказывал случаи про то, как безоружный с волком столкнулся, как мужик из дома в тайгу убежал и в срубе себя замуровал – хотел понять смысл жизни, как браконьеров ловил, про их повадки и особое зло. Светлане было все интересно и ново: оказывается, есть и иная жизнь, совершенно отличная от ее...
Захотелось закрепить вчерашний урок, и она, уже сама, присела над фиалкой, на другой поляне. Волшебство повторилось, это видели оба они, и Глеб сказал тихо:
– Вот так же и человеческие лица, если смотреть на них, не мимо: столько дают они отсветов, волнений и спокойствия, радости и страдания, любви. Но мы скользим взглядом, мы на них не задерживаемся... на лицах.
Казалось, Глебу радостно было говорить. Даже если бы не было рядом ее, он шел бы и беседовал с новым лесом, где, как узнала она, давно желал побывать. Ей захотелось спросить Глеба, счастлив ли он? Уж в тиши, в этом раю можно ли о чем печалиться? Он коротко усмехнулся:
– Есть у меня на самой большой сосне перед домом табличка. На ней слова «Я счастливый». Недавно прибил.
– Зачем?
– А чтоб всегда об этом помнить. На самом–то деле человек, пока жив, счастлив. Но забывает об этом. Плохо ли у него, хорошо ли – одинаково печалится.
– Да, – согласилась Светлана.
 Когда-то так думала и она, в молодости. Потом ей стало казаться, что счастье ее обошло и где-то прочно заплутало.

…Неожиданно кончилась их спокойная прогулка. Расскажи это Зинок и ее приятельницам – не поверят. А это случилось.
Они обошли кордон, чтоб не объяснять хозяину, зачем так глубоко забрели, и уже хотели повернуть назад, как им навстречу, качая у самой земли рогами, вышел рыжий огромный бык. Несколько буренок медленно несли нагулянное за день молоко и проследовали бы мимо, но бык остановился. Светлана ахнула и отскочила в сторону.
– Зря, – сказал ей спокойно Глеб. – Теперь так и стойте.
Бык, проследя прыжок, что–то наскоро обдумал и ступил в ее сторону, чуть приподняв рога.
– О–ой! – Светлана хотела метнуться к Глебу, но тот подошел сам, загородив ее спиной.
– Иди, иди, – грозно велел быку.
Тот уперся, видимо, давно вынашивая свою обиду на человека.
– Вы ему скажите... как это... в «Маугли»? «Мы с тобой одной крови».
Глеб усмехнулся:
– Ага, прижмет, все вспомнишь!
– Господи! Да давайте же убежим! Смотрите, какие у него глазищи кровяные! – просила Светлана. Он приказал:
– Вы отходите, только шагом.
– А вы?
– Потом. Отходите.
Женщина не понравилась быку больше, чем спутник, и он попытался обойти Глеба. Тот ловко продел поднятую с земли палку в носовое кольцо и жестко развернул голову животного в сторону.
Из–за большого ствола дальнего дерева Светлана все это видела, и ей казалось, что поединок будет длиться вечно. Бык же, взревев от боли и успев пройтись по плечу Глеба рогом, кинулся назад, к коровам, которые безучастно дожевывали траву, переходя лениво с места на место. Он сдался: человек был силен кроме рук еще чем–то. Бык не знал, что это зовется силой духа. Однако уже вскоре после поражения он, словно никогда не был способен на скандал, мирно пошел прочь. Светлану понесло к победителю:
– Как это вы? Ой, что с плечом? И рубаха порвана! Больно? – мешала она испуг и радость, видя, что Глеб жив и почти невредим.
– Пустяки, –не убирая руку Светланы со своего плеча, успокоил он.   Потом вытер мокрые ладони о траву. – Нарушил задира идиллию...
Она должна была запомнить его как следует, чтобы завтра вечером сообщить окончательно мнение о нем и кому-то из пятерых его рекомендовать. Сидя в электричке напротив, снова и снова бродила взглядом по лицу, пугаясь, что он заметит. «Чуть удлиненное, с сибирскими скулами, карие ироничные глаза, чуть навыворот нижняя губа, нос с сильными развитыми крыльями и тяжелый подбородок...» – запоминала и вдруг поняла: она не хочет его предлагать подругам, она не станет о нем докладывать, она отправит его назад в лес – ни с чем, холостого... Ему и так счастливо живется!
Он посмотрел на Светлану внимательно:
– Что–то хотите сказать?
Смутилась: просветил ее лицо, как цветок, как сосну, как травинку. Но промолчала. «Если понял, зачем повторять вслух?».
Когда прощались, Глеб спросил:
– Может быть, станете писать? И приедете в гости? Вам же нетрудно.
«Нетрудно?» Ах да, она же свободна. «Писать?» Может быть, будет, наверное, будет... чего в том? Улыбнулась:
– Так пока не расстаемся.
– А завтра...
– Что «завтра»?
 И, как сквозь тугую вату, вопрос:
– Скажите, это правда, что вы одиноки?

* * *
Настало время подводить общие итоги затеи с «Рекламой» – она помнила. Сыновья несколько раз передавали Светлане, что тетка Зинок просила ее прийти, хотя бы позвонить. Она не звонила. Когда та хитростью выманила ее к телефону, сослалась на занятость, на головную боль.
– И на свадьбу ты не пожалуешь, подруженька? – веселым голосом спросила Зинок.
Светлана забыла про все свое и радостно крикнула:
– Платье! В каком ателье тебе заказывать платье?
Повезло только Зинок, но никто из оставшихся не завидовал ей слезно: если судьба смилостивилась над одной, значит, лед тронулся! Бегали, хлопотали, шили наряды, драили квартиру, и Светлана крутилась волчком, забросив семью и все с нею связанное. Ее с некоторых пор не трогали дома, не требовали объяснений и лишь приглядывались искоса.
Зинок ликовала:
– Светик, скажи, Андрюша тебе, правда, нравится?
– Правда, он красивый.
– И не вруша: как пообещал, так и вышло.
– А что обещал?
– Ну, что не разочарует. Это вначале он показался слишком настырным. Просто тоже устал от одиночества: его жена сбежала от него со свадьбы.
– Смотри, и ты не удери, – что–то смутно забеспокоило Светлану.
– Светик! От такого? Ни–ко–гда! – Потом, отстранившись, счастливо засмеялась: – Хорошо, что ты опоздала тогда на вокзал. Да и Андрюша ждал недолго. Позвонил из автомата и мигом приехал!
– На вокзал? – Светлану как обожгло. – К сто первому?!
– Ну да. Андрюша, который из твоего «запасного» списка. Неужели забыла? – Зинок крутанулась по скрипучим половицам и с налету обняла подругу.
Светлана долго еще стояла как вкопанная. И хорошо, что Зинок уже упорхнула на кухню, загремела посудой, что–то разбила там – на счастье, а то бы она услышала, как, не своим голосом Светлана произнесла:
– А кто же тогда Глеб? – И через минуту испуганно: – Господи! За кого меня принял? С кем меня–то он перепутал?..