Просперо. Новое от 24. 07. 26

               
                * * *
     Вновь проворачиваются зубчатые шестерёнки часового механизма и  огромный медный маятник возвращает нас в настоящее.

А настоящее – это корабль, попавший в шторм. Вокруг беснуется морская стихия. Сверкают молнии освещая вздыбившиеся громады волн, грохочет не умолкая гром.
И  откуда-то из клубящихся туч обрушивается во всей безумной разноголосице органная мощь, грозная, ликующая, и, перекрывая всё, звучит призывное: – Дуй ветер! Дуй!
Над разразившейся бурей, словно в луче прожектора, –  высокая фигура в белом плаще:
– Ариэль! Ариэль! Ариэль!

И встаёт неумолимый девятый вал, замирает на миг и,  ломая мачты в щепу, сметает с палубы и уносит в кипящие пеной глубины всю четвёрку венценосных пассажиров королевского флагмана.

 Алонзо, Себастьян, Антонио, и Фердинанд камнем идут ко дну, ничего не успев осознать кроме застлавшего сознание ужаса. Какая-то невидимая сила хватает утопающих за волосы, заставляет глотнуть воздуху, и снова швыряет в волны. Чьи-то неумолимые руки упорно тащат жалких оборванцев, в которых превратились наши герои,  к пологому берегу. -- Откуда он взялся, этот берег? -- И, вышвырнув на прибрежные камни, выкрутив, как прачки выкручивают бельё, застывляют дышать.

                * * *
Комментарии из зрительного зала:
Калибан:
--Любуешься?
Эльза:
-- А ты?
-- Здесь кажется считают,
что Калибан недобр?
Возможно так и есть,
Да только по сравненью с Ариэлем
Он — мелкий пакостник,
не более.

Я сам залюбовался
его смертельной тёмной красотой.
Ты видишь эту бурю? --
Вот она и есть наш нежный,
наш добрый Ариэль.
Ну что же, игра пошла!
Дуй, ветер, дуй,
пока не лопнут щёки!

Просперо:
-- Ну что же, игра пошла!
Дуй, ветер, дуй,
пока не лопнут щёки!
Все эти годы,
все двенадцать лет
во мне копилась боль непониманья,
и что-то вызревало в глубине
моей души
нарывом воспалённым,
чтоб наконец прорваться.
Эта буря должна была случиться.

                * * *
Ещё раз качнулся тяжёлый маятник, ещё немного провернулось зубчатое колесо времени.
Первый акт комедии отыгран. Но всё сверкают молнии, и грохочет гром. Как загасить в душе вновь вспыхнувшие горечь, ненависть и ярость?
Не сразу, нет, не сразу, но Просперо удаётся взять  в жёсткую узду и свои воспоминания и эту бурю.
Ему здесь больше нечего делать, здесь найдётся кому справиться и без него. Домой!


                * * *
 Оглушительная тишина, ослепительная синева, до самого горизонта ни одного паруса, ни одной точки, которую можно было бы принять за корабль. И берег абсолютно безлюден.

Безлюден?
Но откуда взялись гигантские каменные столбы, увенчанные каменными головами? Пугающими, ждущими жертвоприношений головами.
Безлюден?
Откуда же тогда, приближаясь и нарастая, несутся визгливые, ввинчивающиеся в уши ликующие крики?  Откуда он, заставляющий сердце замереть в страхе, грозный гул барабанов? Топот множества ног?
Их ведь только что здесь не было -- этих звероподобных дикарей! Кажется, таких называют аборигенами? Жуткие рожи покрыты глубокими шрамами и сплошь размалёваны красной глиной. На груди болтаются длинные ожерелья из звериных когтей и клыков, из птичьих костей и человеческих волос? Зачем эти аборигены ставят на жертвенные треножники огромные котлы? Зачем размахивают ножами и топорами? Зачем разжигают под котлами огонь? Зачем кидают в закипающую воду пучки какой-то зелени похожей на петрушку?Такую до невозможности обыденную петрушку!
Зачем, зачем наших чудом спасшихся героев тащат к этим самым котлам?
Попытки упираться, крики отчаяния и бессильные слёзы несчастных лишь веселят мерзких канибалов.

И вот тут, нежданный, словно бог из машины, в наш спектакль вводится новый персонаж -- горбатый уродец обряженный в короткие панталоны и обтягивающую горб рубаху. Шею уродца украшает рабский ошейник. Горбун щёлкнул пальцами, вмиг барабаны смолкли и огонь под котлами погас.
-- Кто осмелился нарушить запрет?!
Странно, но с его появлеием, все выкрики дикарей стали понятны без перевода.   Сам же этот тип говорил на чистейшем италийском! Кто-то не поленился и выучил своего раба языку Петрарки и Лауры! Чуждому этим диким местам языку!

-- Кто осмелился нарушить запрет?!
Возмущению канибалов не было предела.
-- Не лезь не в своё дело, Калибан ? Деды наши ели длинных свиней, и прадеды. Великая госпожа была бы довольна.
-- Убирайся прочь!
-- Твой повелитель должен считаться с вековыми традициями нашего племени!
-- Мой? Так это уже не ваш господин? И его слово для вас не закон? Хорошо же. Посмотрим, что вы запоёте, когда он обратит в пепел ваши родовые камни.
-- Это наша законная добыча!
-- Никто не вправе отнимать её!
Калибан вновь щёлкнул пальцами: -- Брэн! -- и грубо вытесанные каменные истуканы, весь магический круг, схватились зелёным огнём.
Дикари взвыли и в ужасе пали на колени:
-- О сын Сикораксы, уйми свой гнев, и скажи Великому, что мы раскаиваемся. Отныне и навеки мы покорны каждому его слову!
Калибан дунул на пламя и оно погасло.
-- Но что же нам делать с этими?
-- Ничего. Пусть катятся на все четыре ветра.
А вы, мои драгоценные уёбища, пошли  вон отсюда!  Вон, я сказал! И посуду свою  захватить не забудьте!
Дикари, бурча ругательства  под нос, выплескивают наземь кипяток. Калибан разворачивается, чтобы уйти.
Антонио: -- Эй-эй!.. Как там тебя!?
Фердинанд подсказывает: -- Кабилан.
Антонио: -- Кабилан, а что же с нами будет?
-- Понятия не имею. Меня ваши проблемы не касаются.
-- Но ты же спас нас, значит должен…
-- Вы что-то напутали драгоценные, -- я ничего вам не должен.
И спасал я не вас, а неразумных детей, осмелившихся противиться воле Повелителя.
.
-- Но кто этот повелитель? Кто твой хозяин?
--Пусть он поможет нам вернутся в Неаполь, и я осыплю его золотом.

-- Стой, скотина!
-- Ну, стою. Что дальше?
-- Этих, с котлами, их хотя бы накажут?
-- За что?
-- Это же людоеды! Людоеды! Их надо уничтожить, сварить вот в этих самых котлах!

-- Чем же бедные аборигены так вам досадили?
 -- Чем? Они хотели нас сожрать! Этого мало?
-- Так ведь не сожрали. Ну поплясами немного, душу отвели, что в том за беда?
Если не придираться, это вполне себе славные ребята. Да, они канибалы, ну что поделать, -- у всех есть какие-то недостатки.
-- Они людоеды! Людоеды! Они жрут человечину!
-- Скажите, какие страсти -- «людоеды!» А скажете-ка мне, гуманные вы мои, вы сами  никогда не ели человечины? О, нет, конечно, не в кулинарном смысле, но разве это меняет суть?
Простите, драгоценные, но у меня нет желания вести пустые разговоры. Честь имею, господа! -- Калибан наклонил голову и исчез, словно его здесь никогда и не было.

-- Честь он имеет, обезьяна говорящая! Эта тварь знает, что такое «честь»! --
Себастьяна трясло от возмущения.
Алонзо не мог отвести глаз от строя каменных идолов, от еще непросохшей лужи, -- Надо бы убраться поскорее отсюда. -- Ему в каждом шорохе слышались голоса аборигенов.
-- Но куда прикажешь идти -- позади море, впереди камни?
-- Всё равно куда, лишь бы подальше отсюда.
И они побрели наобум по каменюкам, мучимые жаждой, страхом и непониманием происходящего.
На них попросту наплевали! -- Эта горбатая сволочь даже не оглянулась!

И снова впереди  и позади и куда ни глянь -- бесплодные камни, камни, камни… Ноги уже не держат, -- зачем они идут куда-то?  Чего ради? -- Всё бессмысленно, всё впустую.

Они повалились на булыжник, что-то до сих пор дававшее силы сопротивляться, сломалось окончательно и бесповоротно.

И вот тут, словно мираж, словно порождение затуманенного сознания, возникла Она. Лёгкий летящий шёлк голубого с серебристой искрой платья, полупрозрачный шарф, нежный цветок в светлых волосах. Незнакомка в упор не замечала сбившихся в кучку оборванцев.
Первым очнулся Фердинанд и сделал стойку:
-- Какая фифа!
Себастьян присвистнул -- Не дурна аборигеночка. Не будь мы в таком плачевном виде, можно было б и приударить. Можно даже обещать на ней жениться.
--  Отчего не пообещать?  Да хоть сто раз.
-- Так что же мы молчим? --  чёртова кукла, она же уходит!: -- Эй, эй, синьорита, на два слова, всего лишь на два слова.
Девушка замирает и с удивление смотрит на неожиданное препятствие.
-- Не останьтесь равнодушны к судьбе несчастных жертв кораблекрушения! Будьте нашей Ариадной, протяните спасительную нить!
Не глядите на эти жуткие лохмотья. На родине у меня есть и деньги и власть.
(переходит на ты) -- Хочешь, я женюсь на тебе. Женюсь и увезу в прекрасный Неаполь. Я одену тебя в шелка и бархат, осыплю золотом, только помоги выбраться  отсюда!

Себастьян говорил ещё что-то о прекрасных глазах и милых ножках, только незнакомке надоело слушать. Она молча усмехнулась, щёлкнула пальцами  и исчезла, словно растворилась в солнечном мареве. Точно так же как до этого исчез Калибан.
-- Ушла, вот стерва, ушла!