Мемории. Прадед

Из всех моих прадедов и прабабок застал я только родителей бабушки по отцовской линии — Василия Степановича и Дору Гавриловну Пропирных, впрочем, бабы Доры не стало, когда мне еще не было и года, а вот прадеда помню, и это одно из самых ранних моих воспоминаний.

Василий Степанович происходил из сословия малороссийских или, как их еще называли, полтавских казаков. Отец мой вспоминал его слова: «носили мы прозвище Потапенков», из чего делался общесемейный вывод, что фамилия «Прапирные» (а писалась она до переселения деда Васи с Украины в Москву именно так) появилась в роду только во времена не то Хмельницкого, не то Мазепы, при которых неведомый предок числился прапороносцем. Но недавно в сети стал доступны документы, согласно которым в родном прадедовом хуторе в середине XIX века жил некий казак Потап Прокофьич Прапирный, у коего имелся сын Федор. Последний соотносим по летам с прадедовым отцом, (а отчество прадедова отца в семейной памяти, увы, не сохранилось), поэтому позволительно предположить, что он мог быть братом прапрадеда. А у Василия был старший брат по имени Прокофий, при этом известно, что у казаков в старое время чаще давали новорожденным имена в честь предков, чем по святцам, так что он мог быть назван в честь своего прадеда. Если предположение мое верно, то не Потапенки стали Прапирными, а одна из веток разросшегося, хотя и не слишком, семейства Прапирных получила среди сородичей и соседей выделительное прозвище Потапенок. Что, впрочем, не исключает появления родовой фамилии во времена одного из легендарных гетманов.

Василий Степанович родился 12 (25-го по новому стилю) марта 1888 года на хуторе Прапирном близ речки Осьмачки, неподалеку от уездного города Кобеляки. По семейным рассказам, мать его Елена была второй женой Степана. В семье было еще трое детей: уже упоминавшийся Прокофий, Филипп и Ульяна.

В 1956 году, когда его зять получил дачный участок в 10 соток, и Василий Степанович примерялся к строительству дома, внук Григорий, мой будущий отец, спросил:
— А у тебя в детстве была дача?
— Зачем, мы и так жили все время, как на даче.
— А сколько соток у вас было?
— Соток… — задумался дед Вася. — Не знаю, сколько соток. Гектаров одиннадцать, не то четырнадцать было.
Потом оглядев будущий сад: «Разве это земля…»
Правда, в партийных анкетах и автобиографии он, хотя и писал, что родился на хуторе Пропирном, но — «в семье крестьянина-бедняка». При этом во всех дореволюционных документах, связанных с работой на Николаевской железной дороге, прадед значится «казаком». Более того, по семейной легенде, казацкое происхождение выручило его во время партийной чистки 1929-1930 годов. Рассказывали, что его дело разбиралось как раз тогда, когда в мастерские, где он работал, приехала с инспекцией старая большевичка Розалия Землячка. О ее «инспекциях» писали, что «перед ней трепетали директора заводов и высокие партийные чины», чувствовавшие себя «нашкодившими учениками перед суровой учительницей», причем, «независимо от того, был ли для этого какой-то повод». Василию повезло — прочитав в деле, что он казак родом из Полтавской губернии, Землячка заявила, что там жили «потомки запорожцев» — борцов с польским панским угнетением, и отпустила прадеда с миром.

Но в последующее советское время упоминание об этой своей сословной принадлежности он, видимо, счел неразумным, тем более, в партийных документах. Там вообще упоминается много подробностей, которые, в принципе, от писавшего не требовались: «Родители жили в чужой избе, сначала у Карнауха, затем у кулака Шабельника, за что отрабатывали 30 дней за избу в год». Вообще говоря, месяц работы за аренду дома, как кажется, не слишком много. И, кстати, на Украине, конечно, были не избы, а хаты. А еще, по семейной легенде, отец Василия сильно выпивал, что заметно сказывалось на состоянии хозяйства. Хотя, судя по тем же доступным в сети документам, распродажа семейных земель началась еще при Потапе Прокофьиче в 1851-м, продолжилась в 1896-м и завершилась в 1913-м. Впрочем, к тому времени Василий уже прочно осел в Москве.

Прадед учился в сельской школе, но курса не окончил, начав трудовую карьеру — пастухом в сельском обществе. В первопрестольную он перебрался в 1907 году. К тому времени в Москве обосновалась его сестра Ульяна и некоторое время работал брат Филипп. Еще на Украине Ульяна, которая, по словам помнивших ее в молодости, была весьма хороша собой, служила экономкой в имении неподалеку от хутора и забеременела от хозяина — отставного офицера. Тот, дав за Ульяной хорошее приданое, выдал ее замуж за бывшего своего денщика Илью Мусатова, происходившего из крестьян Рязанской губернии. Илья с женой и приемным сыном Ваней на полученные деньги обустроился в Москве и поступил на работу в вагонные мастерские Николаевской железной дороги. По его ходатайству туда же был принят и Василий, ставший подручным кровельщика.

В ноябре 1910 года прадед был призван на действительную военную службу и определен на Черноморский флот. Служил кочегаром на линейном корабле «Ростислав», учился в судовой школе. В 1912 году, уже будучи кочегаром 1-й статьи, уснул вечером, привалившись к пушке, и намертво застудил правую почку. Был прооперирован в Севастопольском госпитале и досрочно списан на берег. В апреле 1913 вернулся в Москву и вновь поступил на работу в вагонные мастерские на должность кровельщика.

По семейной легенде, участвовал в реставрации Императорского поезда. Царь Николай был так впечатлен результатом, что решил полностью обновить также интерьер вагонов, и в награду рабочим, проводившим ремонт, были розданы различные «устаревшие» предметы мебели. Василию достался красный бархатный диван и кресло из оленьих рогов.

19 октября 1914 года в Знаменской в Переяславской слободе церкви Василий обвенчался с 19-летней Феодорой Гавриловной Гавриченковой. Когда он пришел свататься, будущий тесть, Гаврила Никитич, выставил на стол четверть водки. С честью выдержав испытание, жених предложил обсудить приданое. Гаврила Никитич отвечал: «Либо вот тебе жена, либо — вот Бог, и вот порог». В итоге в приданое Феодора принесла две подушки и швейную машинку «Зингер».

Они поселился в двухэтажном деревянном доме у Крестовской заставы. Рядом с вещами из императорского поезда в гостиной стояла этажерка, сделанная руками Василия из катушек, оставшихся от работы жены-портнихи. Уже в 1920-е все эти раритеты погибли вместе с домом во время пожара.

Василий копил деньги — у него была мечта открыть вместе с женой портняжную мастерскую. Сам он был неплохим кожевенником, делал ремни, мастерил душегрейки. Но Октябрьская революция положила конец его планам. Все сбережения «сгорели», и Василий с горя запил. Загул его продолжался довольно долго, хотя и был по-своему аккуратным: он пил горькую только после работы и по выходным, а затем, без скандалов отсыпался в чуланчике, где до революции жена держала козу и кур. От того, чтобы окончательно спиться, его спас острый приступ аппендицита. Оперировавший Василия пьяный врач оставил в нем салфетку, началось воспаление, и шов пришлось расшивать со всеми сопутствующими неприятными процедурами. Это произвело на больного столь сильное впечатление, что он завязал с пьянством. Кроме того, сказалась и обида на приятелей-собутыльников — пока Василий лежал в больнице, ни один не пришел его навестить.

После революции Василий Степанович продолжал работать кровельщиком «на железке». В сентябре 1922 году был откомандирован в распоряжение Управления профсоюза, работал завхозом Дома культуры имени Ионова. В 1924-м вернулся в мастерские на должность бригадира кровельного цеха.

В 1928 году вступил в ВКП(б). В 1935 году был избран членом Сокольнического райкома (почетным членом которого, кстати, состояла та самая Землячка), а в следующем получил выговор по партийной линии «за выпивку и игру в карты». Выговор был снят только в 1949-м.

В 1937 году был исключен из партии и уволен с работы, за то, что, «получив зарплату, передал деньги семье арестованного врага народа, мастера вагонного участка Октябрьской железной дороги Вытрика». Впрочем, почти сразу прадед был без последствий восстановлен в партии.

После увольнения поступил кровельщиком на Лианозовский вагонноремонтный завод. Через три месяца был назначен мастером цеха, затем начальником комплекса, «брошенного» на изготовление сложной кровли павильона «Мороженое» на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. По завершении работы на будущем ВДНХ вернулся на должность мастера.

Во время войны работал на эвакуированном военном заводе, выпускавшем боеприпасы. В 1942 году вернулся в Москву. В автобиографии он писал: «По возвращении из эвакуации с заводом продолжать работу на Лианозовском вагоноремонтном заводе я не мог, так как на дорогу из центра Москвы в Лианозово уходило по четыре часа в сутки, и это было очень утомительным. Мне предложили поступить в Железнодорожный райпищеторг в качестве заместителя заведующего складом №1. Руководство завода пошло мне навстречу, и приказом я был уволен в связи с переходом на работу в райпищеторг. С апреля 1943 года я стал работать на складе… В мае 1944 года меня снимают со склада и временно посылают уполномоченным РК ВКП(б) на подсобное хозяйство райпищеторга». Подсобное хозяйство располагалось в деревне Анашкино Звенигородского района.

Из характеристики 1946 года: «В связи с призывом в РККА бывшего директора подсобного хозяйства тов. Грачева, тов. Пропирный был назначен приказом по торгу директором подсобного хозяйства. Тов. Пропирный, несмотря на то что не знаком с сельским хозяйством, как член партии, вступил в обязанности директора подсобного хозяйства. Тов. Пропирный дисциплинированный работник, к работе относился добросовестно». В 1946 году прадед был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

1 мая 1946 года в связи с ликвидацией хозяйства был освобожден от занимаемой должности и уволен из системы райпищеторга. С июня 1946 года работал слесарем-жестянщиком 7-го разряда в Механических мастерских Управления производственных предприятий Главмясомолстроя Минмясомолпрома СССР. С 1949 года был председателем заводского профсоюзного комитета мастерских. В 1954-1955 годах — секретарем партийной организации Механических мастерских.

Из характеристики 1954 года: «За время своей работы проявил себя хорошим производственником, перевыполняет нормы на 150-200 процентов. Неоднократно премирован за хорошие показатели в работе».

Внук Григорий вспоминал: «С получки дед Вася приносил треску горячего копчения, чекушку, нам с Таней по шоколадному батончику. А осенью в сезон еще большой арбуз. Называл каждого из нас “порося”, а меня еще иногда “Грицко”».

Помню прадеда Василия, сидящего в глубоком кресле в большой комнате квартиры в Коптеве. На нем самодельная теплая безрукавка, под роскошными усами — папироса «Север» в костяном мундштуке в форме трубки. Мы с двоюродным братом Василием бегаем вокруг кресла и норовим с разбега ткнуть прадеда головой в живот. Он ловит нас за головы огромной ладонью и, смеясь, приговаривает: «Ишь ты, порося…»

Усы, большие, закрученные кверху, прадед носил всю жизнь с ранней молодости, облысел он довольно рано. Плечи у него были неширокие, но очень мощные, ладони крупные с короткими морковкообразными пальцами — дочь Елена, моя бабушка, переживала, что унаследовала отцовские «лапищи», и даже немного завидовала мужу, у которого кисти были изящные с красивой формы ногтями.

В 1971 году Василий овдовел. В последний год жизни страдал болезнью Паркинсона. Умер 20 ноября 1974 года от инсульта. Похоронен на Николо-Архангельском кладбище в Москве рядом с женой.