Михалыч и снова стеклянный ящик

Михаил Михайлович Кубыриков резко повернул голову назад, к своему старенькому телевизору. В шее даже что-то прохрустело.
– Соли, – подумал Михалыч. – Надо бы чего-то попить. Чтоб из организма вывести.
– Это не соли, хозяин, – тихо так отозвалось на мысли Михалыча левое полушарие. И пока правое полушарие не отзывалось, поставило диагноз – межпозвоночная грыжа! Соли здесь маловероятны.

Но Кубырикову прямо сейчас было не до бурчащего полушария. Он, занятый важным делом, разбирая в очередной раз справки и документы, в прошлый раз сваленные в одну кучу, услышал магическое слово: «Выборы!»
 – Как? Опять? Только что ж выбирали! Не довыбирали, что ли?
Но это было последнее слово, которое он услышал. Далее шёл блок рекламы, в которой одна женщина утверждала, что не важно, отчего возникла боль, потому что нужно принять вот эту таблетку и всё сразу пройдёт!

Но Михалыча сейчас интересовало не принятие чудо-таблетки, а что же там проговорили о выборах детским таким тонким голоском. И, бросив свои справки, Кубыриков стал терпеливо ждать следующих новостей, смотря всё подряд.

И наконец… Уже засыпая в кресле, дождался. Мультик, где рисованный мальчик с большой кистью выводит триколор и рассказывает о выборах подробно, утверждая, что разобраться в них не сложно. А дальше – важно, честно и удобно. Рисованный типа дед с надписью на груди «наблюдатель» зачем-то пришёл в квартиру, где сидела, да, явно многодетная семья. Оказалось, что дед этот прошёл какое-то где-то обучение и у него есть смартфон, на котором он научился нажимать кнопки. И теперь он говорит, что не пропадёт и общество не подведёт! Намертво закрученный сюжет! Далее шла реклама какой-то чудо-мази, которой натёрся и всё проходит.

Посмотрев за вечер ещё несколько роликов о новых выборах, Михалыч пришёл к выводу, что это всё серьёзно и надо ждать появления главного лица в этой начавшейся так внезапно новой кампании. Понятно, что сон сняло как рукой. И вечером наконец-то показали короткий, но ёмкий нормальный репортаж о выборах. В котором и появилось это долгожданное лицо. Михалыч весь впился в телеэкран. И опять же извиняющим сделалось его лицо с наклоном вправо головы, заморгали его глаза, потому что эта чёрная полоска, которая проходила по верху экрана, где у выступающих обычно находились волосы, как будто полголовы было срезано, всё портила и не давала полностью рассмотреть начальницу всех этих выборов. В костюмчике в полоску, с мелированием, со стрижечкой, губки бантиком, ручонками взмахивает. Просто прелесть, а не начальница. Всё популярно объясняет. А слова: «Важно отнестись к кампании» прозвучали песней в устах председателя.

– Так бы и слушал про выборы. Про важности и регламенты! – почти вслух проговорил Михалыч по окончании трансляции.
Левая сторона его головы тут же отозвалась на его слова безутешным: «Началось!» И немного подождав, отметила: «Вскоре будет весело». Но правая, оппозиционная сторона Кубырикова мозга предательски молчала.

С каждым днём президентская гонка начала набирать обороты. Появились кандидаты. Штабы. Доверенные лица. Волонтёры. Общественные организации. И ещё, наверное, кто-то. Реклама. Программы. Ролики-шмолики. Куча разных людей изъявили желание наблюдать за ходом голосования. Одни воочию на пункте этого самого голосования, другие за монитором в разного рода Центрах. Размах был очень солидным. Не то что на предыдущих выборах, когда губернаторов выбирали. Появились лозунги и первые обещания.

Обе половинки его мозга молчали и не лезли в эту мутную для них тему.
Михалычу только и оставалось следить за нарастающим тоном приближающихся выборов. Перед каждым выпуском новостей, перед рекламой – такой едкий звук и триколор возвещали новости о выборах. Блок о выборах, а после сразу реклама какого-нибудь лекарства. От боли, от простуды, от расстройства желудочного тракта и другой системы. Здесь обе половинки Михалычева мозга приняли самое живое участие. А как же? Это их напрямую касалось. Получалось, что просмотрев предвыборные новости о том, кто куда поехал, с кем встретился и что пообещал, надо было сразу чего-нибудь принять. В зависимости, у кого какие проблемы при этом приключились.

– Опять этот абдол рекламируют. А если у меня проблемы с последовательностями начнутся? Кто-нибудь об этом подумал? И хозяин зубы утром почистит просто водой, а прополоскает рот тем, что из тюбика в кружку выдавит? И как это понимать? – пропищало левое полушарие.
– И что? А ничего – справитесь. А вот если трёхмерное изображение пропадёт и всё будет плоским? Вот бы я посмотрел на хозяина. Вот он подошёл к ведру, которое поставил на ночь под протекающую крышу в прихожей. И что? А оно плоское. Как лист ватмана. И вся вода плоско лежит на плоском полу! Я представило себе и поняло, что мы где-то рядом с психушкой ходим. Тем более после такой порции просмотра этой информации.
– Да у меня все нервные окончания сжимаются, как я только представлю, что могут сейчас в меня запустить.
– Верно, подруга, – заметило правое полушарие. Оно почему-то считало левую сторону мозга всё-таки более женственной. А себя, мужественней. – У меня при виде этих улыбающихся людей, когда они доходят до слов о принятии препарата, окончания начинают переплетаться. И я чувствую, как это передаётся хозяину.
Ну, здесь миром всё закончилось. И даже расцеплять не пришлось.

И наконец, после двух с небольшим месяцев ожидания и разных обещаний, наступили эти три дня.
– Вот наступит то время, когда неделю голосить будут? – при объявлении этих трёх дней думал Кубыриков. – Раньше-то и народу в Союзе было больше, и территория голосующая больше, и в один день управлялись. Что такого изменилось, что надо теперь три дня выбирать? Не понятно. 

А с каким артистизмом она же, начальница этих выборов, выборы и открывала. В светлом костюмчике, узких брючках, дёргала за верёвочку, чтобы колокольчик звякнул. Перед этим сказала про историческую кампанию. К кому обращалась? Там, в помещении, кроме каких-то мужиков в костюмах и журналистов никого не было, когда она попросила открыть. Ну и естественно, на её настойчивую просьбу ей позволили открыть. И она подёргала ещё пару раз за веревочку. Заворожительно.

И открылись избирательные участки. И люди пошли. И кандидаты получили первые голоса электората, которому перед колокольчиком объяснили ещё раз, что выборы – это ответственное событие. Ведущий новостей рассказал, что собравшись голосовать, Михал Михалыч как бы делал заявление (ну, он ещё не совсем понял, перед кем делал заявление) о своей воле и, главное, об устремлении. Устремляться надо было прямо сейчас. А в штабах и на участках в это время кипела и бурлила работа.

Продолжая слушать ведущего, Кубыриков услышал, что ему необходимо сплотиться и сразу шагать вперёд. Он был совершенно не против и готов был шагать. Но только с палками для скандинавской ходьбы. Последнее время ноги болели. И тут ведущий новостей проговорил фразу, которую не сразу и оценишь. Говорилось, что как уровень повышали раньше, так и повышать будут в будущем – про его светлое состояние почему-то было пропущено – до надлежащего уровня. Но очень много зависит и от самого Михалыча.

Кубыриков, готовившийся на третий день, как всегда, идти на выборы, услышав про уровень и зависимость самого Кубырикова, даже присел возле электроплиты, где у него готовилась молочная гречка. Надлежащий уровень был совсем не понятен. Так и хотелось спросить кого-то об уровне этого уровня. Но архитектор в это время спал сном младенца, выполнившего задание родителей по заучиванию падежей. По последнему разговору с ним, дательный явно не давался. При этих мыслях у Михалыча появилась улыбка на лице.

Оставался Архипов. Правда, тоже человек занятый – начальник небольшого, но коммерческого объединения. Коммерция и философия. Что может быть ядрёней? А это надо бы спросить у Дмитрича. У марксиста. Но он временно отсутствовал. Всё-таки Владимир Николаевич был поближе к ним, как думалось Кубырикову, к строителям идеального общества, по своим убеждениям. Хотя он не забывал отмечать, когда Михалыч его относил к марксистам, иногда шутейно, что он скорее реалист с аналистом в одном флаконе. Поэтому, только Архипов. Этот объяснит. Наверное.

Звонок улетел по назначению. Трубку никто не взял. Занят. Попробовал ещё раз. Нет ответа. Сильно занят. Третий раз. Не-а. Ну, занят и занят. Что же тут поделаешь? Человек на должности. Положено быть занятым. Коммерция ведь. Архитектор же когда-нибудь проснётся!

Ход мыслей прервал резкий звонок. Ну, вот же, освободился. Обе половинки Михалычева мозга возопили в унисон:
– Конечно, освободился. Не всё же время работой заниматься. Надо же и друзьям помогать!
– Алло, это Владимир Николаевич? – серьёзно проговорил в трубку Михалыч, хотя абонент сразу определился.
– А это Михаил Михайлович? – ответил голос Архипова.
– Да, це я! – невозмутимо ответил Кубыриков.
На другой стороне, так и хочется сказать провода, молчали. Только солидный человек с философским наклоном может это себе позволить. Кубыриков не стал тянуть кота за хвост, понимая, что он обязательно будет в проигрыше.
 
– Владимир Николаевич, вот скажи мне – ты на выборы идёшь? – выпалил Михалыч. – Только как на духу! Не выворачиваясь, как в прошлый раз про экономический всплеск и что бы ответил на него русский друг Энгельса! Который был материалистом.
– Я сходил сегодня на выборы выбирать главного выбираемого! – спокойно ответил Архипов. – А ты что же, на этот раз решил задвинуть? А как же твои половинки? Ведь съедят, весь мозг высосут!
– Да-а. Новость. Ты на выборы сходил?! Чудеса!
– Совершенно никаких чудес. Сын взрослеет. Надо показать, что это такое и за какой краешек эту бумагу-бюллетень нужно держать, чтобы в урну опустить. Я потом ещё и попытался ему объяснить, почему этот стеклянный ящик урной зовут. Это он мне такой вопрос задал. Я как-то раньше не придавал значения. А вот тут посмотрел по-другому.

– Почему урна-то? Ну, Михалыч! Поведай свои знания.
– Я как-то не готов, Володь, к таким поворотам. Друг Энгельса и… урна… Какая же здесь может быть связь? – начал рассуждать Кубыриков.
– Взаимосвязь одна – я пошёл с сыном на выборы и упёрся с листочком в урну! Не в стеклянный ящик, не в приёмник бюллетеней, не в накопитель, не в ящик избрания, в конце-то концов – не в ковчег надежд. Мне почему-то пришла мысль, что вот в урне лежит сейчас наше будущее! Как тебе такое, Михалыч?
– Да, интересное наблюдение. Чего-то мне в голову не приходило. Да и наш друг Попов ни разу не обмолвился. Я читал, что урной в древнем мире называли сосуды, куда бросали бобы белые и чёрные. И, получается, предположим, что если мы поменяем название этого символического ящика, скажем на… сейчас… придумываю… ага, на избирательный куб, то и сама история может пойти по другому маршруту?
 
– Во загнул хозяин! – пропищала левая половинка в голове у Кубырикова. – До чего договорился!
– Да, надо кончать эти игры с выборами-шмыборами. Пусть сидит на своём огороде и попивает чай с крыжовниковым вареньем и слушает Дип Пёрпл. Хватит! Заполитизировался.

– А почему? – несмотря на шум в голове, продолжил Михал Михалыч. – Как утверждают в крылатой фразе: «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт!» Ведь знал же Некрасов, о чём писать! И ведь это выражение капитана Врунгеля справедливо по сей день.
– Врангеля, Михалыч. А Некрасова уже и не было.
– Мало у нас в стране Некрасовых, что ли? Этот не тот, который с поисками о хорошей жизни всё писал. А этот тот, кто про приключения на море описывал. Вот и получается, как и в нашей жизни, этот не тот, который тот, потому что тот, напротив, это этот. Поэтому точно – Врунгеля. Врангеля в те годы, если и вспоминали, то как «чёрного барона». Скажи я сейчас про чёрного какого-то пусть барона, молодёжь сразу определит его в афро-американца или лучше в афро-турка. Тогда-то советская власть победила окончательно и бесповоротно. Смешно сегодня, да? Врунгель в 37-ом появился!

– Смешно, невмоготу! Слушай, но мы чего-то уклонились, как какие-то уклонисты, от причины твоего звонка. Ты ж мне не про Врун-Геля хотел рассказать, правда же?
– Ну, да, вопросы были. Но я как-то их подрастерял в разговоре с тобой, – рассмеялся Михалыч. – Увлеклись мы урнами.

Наступило некоторое молчание, как будто разговаривающие, как шахматисты, обдумывали следующие шаги. Да ничего подобного. Архипов молчал из солидности. Кубыриков молчал, пытаясь вспомнить причину звонка Архипову. Обе половинки тоже копались в дальних своих уголках в поисках. Наконец, левая оживилась.
– Нашлось! – пропищала она. – Он Попову хотел звонить, да тот ещё, как водится у творческих людей, ещё, скорее всего, отдыхал после ночной… э… работы. И хозяин позвонил Владимиру Николаевичу.
– Это мы и так знаем. Ну-ка покопайся ещё и узнай, зачем звонил?
– А-а! – воскликнул наконец Кубыриков. – Вспомнил. Надо же! Я хотел у Попова узнать, идёт ли он и его отношение, как творческого демократа, ко всем этим околовыборным ёрзаниям. Но будить его не стал, а связался с тобой, где ты мне поведал про урны на участках.

– Ну, во-первых. Имя архитектора нужно произносить с придыханием. Лучше с благоговением.
– Объясни. Это ещё зачем? И как это – с придыханием?
– Ну, хорошо – по слогам. Так проще. Ещё проще – почему с ответом. Потому что к архитектурной глыбе, аккумулятору архитектурных знаний, опыта и идей, нужно подходить с осторожностью, чтобы ненароком не отпугнуть архитектурного Апполона, покровительствующего всем. Главное здесь – всем, строителям и архитекторам. Тем более, нашему товарищу и другу.

– Теперь понятно. Я и не стал его тревожить. Наверное, поэтому. Ну, а про уровень, надлежащий уровень, который должен подняться у нас. Меня это, признаюсь, беспокоит. Как это может произойти у пенсионеров? Как только мы проголосуем? Что ты об этом думаешь?
– Ты вон о чём, Михалыч. Вот знаешь, что тебе ответил бы демократический архитектор? Мелковато мыслишь, Михал Михалыч. Надо вширь глядеть. Не обязательно в корень, потому что не доберёшься до него, а именно вширь. Ты сейчас рассуждаешь как мелкий лавочник в царской России.

Сказав это, Архипов рассмеялся. Кубыриков в ответ широко и громко улыбнулся.
– Так же рассуждали накануне октября известного тебе года. Я сейчас не про надлежащий. Я вообще не знаю, у кого он надлежащий, а у кого достойный. И как их сопоставлять. Чтобы что-нибудь понять. Это приблизительно как наша пенсионная система – понять в ней ничего невозможно. Вот она надлежащая или как?
Владимир Николаевич выпалил эту формулировку и внезапно замолчал. Притихли все, кто это слышал.

– Ну, по моим понятиям, ненадлежащая! – вращая зрачками, словно вспоминая формулу Пифагора, проговорил Михалыч. – Я вот всё во внимание беру. И экономию, и тридцать дней в месяце. И стараюсь меньше делать ненужных движений, чтобы не тратить зазря калории. И лишний раз в аптеку не иду, пропуская принятие нужного лекарства, обманывая организм разными настоями и просто водой. Заговор воды я однажды получил. И пищу беру не то чтобы вкусную, когда даже при виде слюнки текут, а необходимую, с набором разных витаминов и аминокислот. Одежду и обувь не обновлял, аккуратно ношу. На вечеринки и встречи не выхожу, а уж путешествия по телевизору своему смотрю – путешествую, как раньше в Союзе с «Клубом путешественников». Ну, и разные мелочи. Не буду уж упоминать. Вот осматриваюсь и не вижу этого надлежащего уровня.

– Так. И куда же ты хотел бы поехать? Разреши поинтересоваться?
– Э нет. Я твой интерес понял и уже успел оценить, – перебил Кубыриков своего товарища. – Я так думаю, что надлежащий уровень – это такой уровень независимый. Ни от кого и ни от чего. А если это так, то если его и отыщут, то это случиться не скоро. А сейчас, как про верблюда, у которого два горба... - С печалью проговорил Михал Михалыч и замолк.

– Так ты что, на выборы в этот раз не идёшь, что ли? Я как-то и не понял?
– Не-е. Иду, конечно, на выборы. Ведь это событие ответственное и теперь случается один раз в шесть лет. А так как народ является источником власти в нашей стране, как заявляется, то получается, как пишут, что без меня, то есть источника, ничего не может произойти, и мы не сможем идти вперёд, повышать наше качество жизни к надлежащему уровню.
– Да, Михалыч! Ты понабрался! И подковался. И пусть архитектор скажет мне спасибо, что я его сегодня просто закрыл собой и спас! – проговорил Владимир Николаевич.
На том и расстались.

В воскресенье Михал Михалыч, как и полгода назад на выборах губернатора, сев на автобус и проехав семь остановок от своей деревни до границы цивилизации, вышел возле знакомой школы, где последние годы проводились такого рода мероприятия. Опять стоял на обочине инспектор с волшебной полосатой палочкой и внимательно рассматривал что-то познавательное, как показалось Михалычу, в большом телефоне. Проезжавшие мимо автомобили его не интересовали. А уж проходившие и подавно. Наверно, очередной план-перехват изучал. Хотя на промелькнувшей мельком картинке была изображена далеко не трасса и не полицейская сводка. Бдит.

Войдя на территорию школы, Кубыриков пошёл к входу мимо скамеек. Правильно! На одной из таких скамеек сидели две подруги бальзаковского возраста. Ровесницы, наверное. Он узнал их сразу, хотя они были одеты не по-осеннему. Они всё так же сидели и, повернув головы друг к другу, оживлённо опять что-то обсуждали.
– Неужели опять про Клинтиху? – подумал про себя Михалыч. А может, проговорил? Потому что обе женщины как-то сразу повернули к нему, проходящему мимо их скамейки, свои головы. Глазами впились в Кубырикова, не оторвёшь.

Вдруг одна из женщин свои суженные глазки округлила и сказала:
– Петрровна, так это ж наш пррошлый знакомый. Чудак, шарркающий ботинками по асфальту. Потому у него и походка-то такая, что у туфлей постирралась подошва с одной сторроны.
– Какое славное слово – туфли. Не ботинки, не сапоги, не шузы. – Повеяло чем-то знакомым, пронеслась по полушариям эта мысль.
– Ага, и я узнала. Правда, шаркает, а ещё сгорбился весь и исподлобья на всех смотрит. Прям круговую оборону занял! И не подступись!
– Парртизан, наверрное. Из лесов дрремучих вышел, людей вперрвые за много лет увидел, в каждом врраги меррещатся. А мы – наблюдатели, сидящие в засаде, изобрражающие двух пожилых домохозяек.

После этого подруги, наверное подруги, весело рассмеялись. Михалыч никак не ожидал услышать такой звонкий смех у этих женщин. Он встал напротив них, как орловский жеребец, выпрямив спину и подняв вверх голову. А ноги сдвинув пятками вместе. Хотя разболелось правое колено. Прям заныло. Но Михалыч терпеливо переносил все эти тяготы нового знакомства. Как ему казалось.
– Я, девушки, глубоко извиняюсь – вы как бы про меня сейчас… э… высказались? – подбирая слова, произнёс наконец Кубыриков.
Тишина. Только обе женщины ещё внимательней стали разглядывать. С ног до головы.
– Я ещё раз извиняюсь, вы кого-то до моего приближения обсуждали. Я краем уха уловил. А вот в прошлый раз, в осенние выборы, кажется, Хилари доставалось? Жене самого Билла!
– А я, в его годы прравления, у нас на доме видела надпись: «У них Билл, а у нас дебил!» Вот народ-то рразвлекался.

Обе старушки засмеялись. Михал Михалыч тоже улыбнулся.
– Я хотел бы представиться в таком случае, – проговорил внезапно Кубыриков. Очень даже смело было с его стороны.
– Михаил Михайлович. Друзья зовут просто Михалыч. Я на выборы сюда хожу. Скоро ходить буду, наверное, регулярно. Потому что что-то часто выбирать стали. Вот только не понимаю, а кто работать-то будет, когда все на выборах будут?
– А чего ж не повыбиррать-то, Михалыч, – сказала, по всей видимости, самая бойкая из старушек. – Голосуй, а остальное прриложится, Михалыч.
– Да подожди, Татьяна. Человек вот, видно, интеллигент, знакомиться хочет. А ты про «голосуй». Меня Анна Петровна кличут, а вот эту, говорливую, Татьяна. Значит, на выборы идёте? – продолжила разговор Петровна.
– Да вот, как и осенью, мимо вас проходил голосовать, вы так же смеялись, проезжаясь по жене этого мужественного президента, как теперь говорят, совсем недружественной страны. Сейчас как зайду! Как выберу!
Михалыч даже повысил нотки в конце предложения.

– И за кого же прроголосуете? – переглянулись старушки. – Я надеюсь, ваш выборр твёрд, как советская сталь? – продолжила Татьяна.
– Я этой стали давно уже не наблюдаю. Всё с дальневосточных рубежей поднебесной сталь везётся. Гвозди гнутся, лопаты трескаются и истираются. Голосовать буду, как и все, за сплочённость, бросок вперёд и повышаемость уровня.
– Ань, во как надо тумана напускать, фиг рразберрёшь. Что-то на меня пахнуло знакомым ветеррком из пррошлого. Пррям почти лозунг, – внимательнее вглядываясь в Михалыча, проговорила Татьяна. – Вы случаем рраньше к ррайкому никакого отношения не имели?
– Я не имел. Не успел вступить в сплоченные ряды строителей светлого будущего. Может и к лучшему – кидать партийные билеты не надо было и перекрашиваться. И всё – бегом, бегом…

– Михалыч, дорогой. А вот Татьяна у нас была инструктором райкома партии. Вы думаете, что она вас так внимательно рассматривала? Привычка. Её не пропьёшь! Да, Татьяна Семёновна?
Все замолчали, обдумывая, наверное, дальнейшие действия. Первой отозвалась Татьяна Семёновна:
– Да, была. Да, состояла. Да, рработала. И билет не выбррасывала. Но и с новыми не пошла, – с гордостью в голосе отреагировала женщина.
– А обсуждали до вашего появления, Михалыч, ещё одну ведьму, которых за последнее время повылазило на диком западе. Просто жуть! 
– Эту то ли Муланд, то ли Руланд? Эту, что ли?
– Эх, Михалыч. Не, до этой Вики мы ещё не добрались. А потом, её не было долго видно. В каком лесу она варрила и наговаривала, нам пока не докладывали. Нам постоянно дрругую показывают. Ту, что как бы белокуррая овечка выступает. А на самом деле, если посмотрреть в ультррафиолет – видно, как яд на щеках выступает прри слове ррусский и Рроссия, – сказала Татьяна Семёновна.
– Не, Петрровна. Вот точно мне наш новоиспечённый товаррищ и собеседник, знаком, – сразу, не останавливаясь, выпалила Татьяна Семёновна. – Вы, Михалыч, не были в 84-м на конферренции в Загоррске?

Михалыч оторопело смотрел на женщину, которая его пыталась узнать.
– Нет, не был. Я в это время на заводе работал. Щит Родины укреплял. Так что там про яд на щеках?
– А что яд? Насмотррится эта … слово-то подобррать не так прросто…а, вот… эта фурия, которрая будет мстить и гадить на каждом шагу. Насмотррится в бездну и начинает свой яд ррасплёскивать.
– Поэтично, Татьяна! Прям тронули!
– А что? Она одна такая? Полчища. И все ррвутся! Вспомните Далю. А Кала? А Мадлен? А? Да что я? В порру тррубить во все тррубы: Они живут! И кольями осиновыми запасаться.

– Тань! Ну, мрачно как-то! Товарищ-то на выборы шёл! А ты ему про колья! У него праздник. Сейчас готов был влиться в тесную семью единомышленников, а тут две… посиделки не дают проходу!
– Да-да! Что-то меня увело в сторрону от соцрреализма! Мистика. Михаил Михайлович! Вы прроходите, прроходите на сборрный ...нет, избиррательный участок. Голосуйте. Если захотите дальше прродолжить общение с бывшим инстрруктором ррайкома и таким же бывшим специалистом по синтетическому полиамидному волокну, милости просим  сюда, к школе. Здесь мы кучкуемся, внучек встрречаем. Ну и заодно обмениваемся рразными взглядами на нынешнее состояние фуррий. Которрых всё пррибавляется!

Михалычу не хотелось уходить. Ему почему-то было комфортно в обществе этих женщин. Даже лёгкая картавость Татьяны нравилась. Едких и обыкновенных женщин, без интеллигентских излишеств. Он бы ещё постоял, послушал, а может, и сам что-нибудь умное сказал. Но надо же было и дело довести до конца. Поэтому он, пересиливая себя, откланялся и потопал по дорожке к одной из дверей школы, где находился его сборный пункт. Вот ведь – избирательный участок. А вслед ему Татьяна Семёновна всё же отправила своё напутствие: «И всё же мы с вами встрречались. Не в Загоррске, значит, на какой-нибудь дрругой конферренции. Я вспомню… Обязательно...»

Вошёл. Всё как полгода назад. Тишина. Никого при входе. Отметил, правда, что двери уж тяжёлые. Это для взрослого. А тут ведь дети ходят. И постоянно. Прошёл дальше по небольшому коридору. Вышел в другой, перпендикулярный коридор. Стрелка на листе бумаги, висящая на стене, показывала налево. Налево учиться или голосовать? Не написано! Войдя в коридор через сигнализатор, которого в прошлое голосование не было, обнаружил молодую женщину и целого капитана мил... полиции, который качал... детскую коляску. Пройдя через сигнализатор, зазвенел как рождественский колокольчик. Остановился.

– Обыскивать будем? – повернувшись к капитану, спросил серьёзно Михалыч. – Досматривать?
– Зачем? – ответил полицейский, оторвавшись от коляски, внимательно осмотрел Кубырикова. И замолчал. Но ненадолго. – Что у вас: ключи, допотопный телефон, бляшка от ремня?
– Даже стола нет, чтобы вещи металлические выложить, – подумала левая половина мозга Михалыча.
– Это же не аэропорт, а просто школа. Завтра уже занятия начнутся.
 
Кубыриков уже собирался снять свой рюкзак, без которого никуда не выходил, но после слов о бляшке от ремня передумал.
– У хозяина нет ремня. У него же помочи. Но железо там тоже присутствует, в «крокодилах».
– Я думаю, полицейский об этом догадывается! – ответила левой половине правая.
– Ну, да, ну да, – проговорил Михалыч то ли в ответ полицейскому с коляской, то ли обеим половинкам.
– Совершенно верно. Нет лишнего металла. Даже банки с зелёной краской. Всю раскупили. Со вчерашнего дня – это всероссийский бренд, – попробовал съёрничать Кубыриков.
– Идите, идите гражданин, – проговорил капитан, показывая левой рукой путь, куда Михалыч должен был направиться, а правой покачивал коляску.
– Иди же, хозяин, – нетерпеливо левая половинка отозвалась в голове.

Но Кубыриков уже шагал по коридору к помещению со столами с урной. Народу никого! Два человека за столами, уставленными вдоль стены с окнами. Чтоб посветлее было искать фамилии. Один совсем мальчик. Наверное, учится заполнять отчетные документы. Другой – ровесник Михалыча. Наставник, видимо.
Михалыч, как и погода назад, осмотрелся, и не найдя ничего примечательного, подошёл к сидящим. И они молча заполнили, расписались,  и получил он бюллетень. Также молча, в полной тишине, Кубыриков в кабине его заполнил, поставив жирный крест в квадратике. Подойдя к урне, которую совсем недавно обсуждал с Володей Архиповым, положив лист текстом вниз, двинул его к щели. Урна этот листок захватила и потянула его в утробу.
Через пару секунд урна ответила неопознаваемым голосом, что листок принят. Михал Михалыч взглянул на скучающую девушку, сидящую возле урны:
– Всё?
– Да, это всё! Прошло!
Что прошло, у кого прошло – Михалыч уточнять не стал. Придраться было не к чему.

Пройдя мимо капитана на выход, заметил, что женщины, ранее с ним стоящей, и коляски рядом не оказалось.
– Наверное, родственники навещали. Соскучились. Всё-таки три дня на посту – попробуй вот так подежурь! – то ли серьёзно, то ли в шутку отозвалась левая половина. Но правая, да и сам Кубыриков, проигнорировали это замечание.
Выйдя, наконец, на улицу, на свежий воздух, Кубыриков полностью осознал выполнение своего гражданского долга. Оставалось теперь только сплотиться и ждать… повышения уровня и качества жизни. Проходя мимо скамейки, Кубыриков не увидел на ней своих новых знакомых, Татьяны и Анны. Видно, все новости и эпитеты о западных ведьмах были исчерпаны и женщины вернулись к своим домашним делам. Вспоминая слова Татьяны Семёновны, Кубыриков вдруг тоже смутно стал припоминать какие-то знакомые черты в поведении Татьяны. Что-то пока неуловимое. И не связанное ни с выборами, ни с конференциями.

Сев в автобус, Михалыч отправился обратно. В свою деревню, чтобы уже вечером увидеть результаты своего волеизъявления. Для него очередные выборы состоялись. Единственно, что он для себя отметил, что ранее это было большое событие для народа. С каждым годом становилось серым и скучным событием. А ещё ввод дистанционного электронного голосования. Народ вообще с диванов подниматься не будет – нажал кнопку и смотри дальше сериалы.

А вечером главный бенефис начальницы всех этих мероприятий под общим названием выборы заканчивался феерически. В белом костюмчике с чёрной рубашкой в тонкую белую полоску, в окружении секретарей и заместителей и ещё кого-то, она словно парила над своим электоратом, произнося слова о рекордной явке в современной России. Михалычу почему-то стало неловко после упоминания о явке. Почему-то это слово ассоциировалось у него по двум позициям: во-первых, о явке с повинной, а во-вторых, о шпионской явке. Подставив явку с повинной в текст сообщения о результатах, получался какой-то странный душок. Нет, всё-таки это слово к выборам не подходило, как и слово урна.
– Корабли в космос запускаем, а слово нужное для таких событий подобрать не можем! – начала было возмущаться правая сторона Кубыринского мозга, но тут же замолкла. Потому что левая не поддержала начало обсуждения.

Начальница, видно, волновалась, суетливо несколько раз поправляя воротник своей чёрной рубашки, перевёртывала бумажки и облизывала губы. Настраивалась. Усталая, но не сломленная за эти три дня и три ночи, она смогла преодолеть волнение за всех нас, кто проголосовал на выборах. Про открытость. Про прозрачность. Про работу в режиме. Отрывалась от основной темы на тех, кто продолжал ходить по залу. Непонятно. Некому что ли было усадить этих ходящих? Проминимизировать и расширить.
Немного после Михалычу подпортило известие, что прошла информация о скором уходе начальницы с поста начальницы. Но начальница объявила, что это «Чушь полная. И не дождутся», что успокоило Кубырикова.

Устав в этот день и засыпая прямо в своём старом кресле, Михалычу виделась картина, как его вместе с начальницей отправляют во Францию для передачи опыта и проведения выборов в этой капиталистической и совсем недружеской стране. Но наша делегация выборщиков, вместе с Михалычем, смело бросается в это логово русофобии. Чтобы  показать этой стране, что значит по-настоящему свободные выборы! И Михалыч очень надеялся, что на следующих каких-нибудь даже самых незначительных выборах он будет сидеть по правую руку от главного председателя этих самых выборов в президиуме. И самолёт набирает высоту… 

Русавкино. Январь-апрель 2024 г.
Корректура М. Зуйкова