Сорока-ворона. 57. Еще две недели

Когда я позвонил Нине, был вечер. Я слышал в трубке женские голоса. Наверное, где-то там был и ее муж. Нина говорила очень громко, и мне показалось, что грубо,  для того, чтоб все слышали, что ей звоню я, и как она со мной разговаривает.

-Привет, Серега, - почему не Сережа, а Серега, а значит, грубо, мне могло послышаться, что Серега, но тут одно дело слуховые галлюцинации, причина которых должна была быть во мне, а другое почему, именно, я, звук передается, по сути, по воздуху, как, например, родившиеся из жемчужной дымки где-то возле Северного полюса иллюзорные картины волшебного города со сказочными замками или всадников в полном боевом снаряжении с развевающимися знаменами, мчащихся по степи, и тогда, действительно, послышалось, и тогда было искажение звука, почему и звуки не могут гримасничать, насмехаясь (издеваясь) надо мной, а я уже обиделся и не любил Нину.

(Я уже писал о ненастоящем, как о сне. Оно тоже мираж. И оно тоже как бы насмехалось надо мной.)

-Что делаешь? Чем занимаешься? – спросил ее я.

Я представлял ее такой, какой видел на последнем свидании: на ней светло- коричневый жакет, вокруг головы в тон ему, тоже коричневый, бежевый ближе к шоколадному, в мелкий черный горох, свернутый в ленту  шелковый платок, который она завязала под волосами. Лицо мало изменилось. На нем еще сохранился южный загар. Оно было все такое же – почти круглое. Складки под глазами придавали ему выражение чарующего женского обаяния.

Она держала у уха трубку.

-Пришли мама и тетя Римма. Мирят меня с Андреем. Я, видите ли, плохая, а он хороший. Хм, прямо-таки ангел, черт бы его побрал.

Женщины сидели на диване. Ее муж ходил по комнате.

-Андрей, ты не мог бы сесть, - раздраженно выговорила тетя Римма.

Тетя Римма совсем не похожа на сестру. Такое впечатление, что у них разные родители или один из них. Одна худая, другая полная. К тому, что худая, надо добавить еще, что и властная: ее должны были все слушаться. Она, непременно, должна была навязать свою волю другому, чаще всего это была ее сестра. Она считала, что и та тоже виновата даже не в ссорах, а в раздрае или разладе между Ниной и мужем, они не могли договориться, как жить вместе, который и был причиной ссор, скандалов, та во всем потворствовала своей дочери, была ее потатчицей. Та во всем соглашалась с ней, что да, так и есть – потатчица, и когда учила дочку уму разуму, то близко к тексту повторяла слова сестры, даже тон, с которым она произносила свои поучения, был ее точной копией.

Тот послушно сел на стул, который стоял у окна, и все время, пока женщины разговаривали, смотрел в него, как будто в нем можно было что-то увидеть, отвлекаясь только на минуту или две, когда надо было сказать «да» или «нет». 
 
-Сейчас, - Нина положила трубку на тумбочку рядом с телефоном и, сделав два шага, закрыла дверь в комнату. – Закрыла дверь.

-Так вы помирились, - дрогнувшим голосом произнес я.

-Пока что не помирились, - я молчал, как тогда, когда она сказала, что изменила мне (с мужем). - Опять молчишь. Сережа, ты осуждаешь меня?

Ей надо было еще сказать, что она любит своего мужа и не представляет жизни без него.

-Но мы можем встречаться. Сам знаешь, на каких условиях, - закончила она.

-Хорошо, - сказал я. А что хорошо? Если б я знал. Впрочем знал.

Я не сильно расстроился. Даже, наоборот, внутренне, то есть не выдав наружу чувств, «хорошо», я произнес ровным голосом, почти обрадовался такому повороту событий. Если раньше в наших отношениях чувствовалась какая-то неопределенность, главным образом, потому что между нами стоял ее муж, то теперь все было ясно. Ее мужа уже не было, хотя он был, но где-то далеко. Во всяком случае, он нам не мешал. Значило ли это, что я ее уже не любил. Это сложный вопрос. Любил, но это уже было не то, о чем я мечтал. Это не любовь-мечта. Все у нас было теперь просто и обыденно. А мне хотелось, чтоб в моей любви, если б и был быт, была земля, то земля как планета, и все, что на ней происходило, было космическим. То есть моя любовь должна была быть внеземной. Это когда земля уходит из-под ног и летишь, летишь. Я любил ее, но меня злило то, что мне хотелось от нее очень определенного. Я хотел получать удовольствие. Ее муж, я так понимаю, не возражал против этого. Возможно, это даже его устраивало. Но тогда, кто такая Нина. Она уже не та молодая женщина с косичками на пляже, которая хвасталась тем, как загибает большой палец, которая играла со мной в сороку-ворону: «Сорока-ворона кашу варила…» Она другая и, конечно, хуже. Хотя, почему хуже. Одним словом, она ни чем не лучше Ольги. Испытывал ли я к ней после всего этого какие-то чувства? Наверное, испытывал. Но что я точно знал, так это то, что уже хотел от нее только того, что можно получить от любой другой женщины.  Если б это было так, то она была бы мне не нужна. Но я еще не был уверен, что так. Тогда я быстро ее забыл бы и ни капельки не жалел об этом.
 
-Когда? – спросил ее я.
 
-Я напишу тебе. Завтра напишу.

Мы простились. Завтра мне ехать в село. Я решил пройтись. У меня не было никаких мыслей, кроме той, что у меня есть еще две недели.