Кино а также один верблюд

Удивительное, скажу я вам, зрелище являет собой наш отечественный кинематограф. Массовый зритель ведь как мыслит? Он видит на экране Ялту или Коктебель: томное, предзакатное солнце роняет сусальное золото на прибрежную гальку, шуршит шёлковая волна, а в центре этого благолепия застыл артист — элегантный, в безупречном льняном костюме, с тонкой грустью во взоре. А вокруг него, разумеется, порхают нимфы-ассистентки, и режиссёр в соломенной канотье интеллигентно шепчет в рупор: "Камера… Мотор… Начнём-с, пожалуй".
Но боже мой, какая это восхитительная, дремучая иллюзия! На самом деле съёмка кино в наших широтах — это особый вид национального спорта, суть которого сводится к одной простой задаче: загнать интеллигентного человека в максимально противоестественные условия и посмотреть, выживет он или запросит пощады. Только наш человек, получив команду «Снимаем шедевр!», способен проявить такую сокрушительную, изобретательную дурь, от которой у любого голливудского продюсера случился бы немедленный паралич гортани.
Мой знакомый рассказывал, снимали мы как-то на излёте душного, маревого августа масштабную историческую драму. По замыслу режиссёра — художника тонкого, но совершенно глухого к голосу разума — требовалось передать всю мертвящую, библейскую тоску пустыни. Для этого съёмочную группу занесло в такие пески, где даже ящерицы передвигались исключительно короткими перебежками от тени к тени, поминутно сверяясь с картой. Плюс сорок семь в тени, которой, разумеется, не было предусмотрено сметой.
По сюжету его героя, благородного юношу с мятежной душой, коварные враги должны были казнить изощрённым восточным способом — закопать по самую шею в раскалённый бархан.
— Закапывайте, кудесники, — вздохнул он, смиряясь с актёрской долей, — только Христа ради, аккуратнее с брюками. Они у меня одни, костюмерша под них расписку кровью брала.
Закопали. Надо заметить, среднеазиатский песок обладает поистине мистическим свойством: в гробовой тишине пустыни он ухитряется проникнуть в такие потаённые уголки человеческого тела, о существовании которых правоверный христианин даже не догадывается. Лежит. Из земли, как одинокий пень посреди погоста, торчит одна его голова. На голову реквизиторша, женщина строгих старообрядческих нравов, с гордостью водрузила огромную, аутентичную папаху из кондового каракуля. Вещь дорогая, музейная, пахнущая вековой пылью и нафталином.
Режиссёр, прячась от солнца под фанерным щитом, восторженно закричал:— Чудно! Божественно! Какая пластика неподвижности! Осветители, дайте багрового отсвета на щеку! А теперь — запускайте верблюда! Нам нужен проход каравана на заднем плане для ощущения бренности бытия!
И тут из-за песчаного увала, покачиваясь с благостной неторопливостью, вывели артиста второго плана. Звали его Яша. Это был колоссальный, двухгорбый верблюд, на чьей морде застыло выражение такого глубокого, космического презрения ко всему искусству, что мне сразу стало не по себе. Яша медленно обвёл взглядом съёмочную площадку, оператора, запутавшегося в проводах, режиссёра и, наконец, опустил свои подёрнутые томной влагой глаза вниз. На моего приятеля. Понимаете, появление одинокой мыслящей головы посреди пустыни Яшу не удивило. Наших верблюдов вообще трудно удивить маразмом. Его потрясло другое: на этой голове росла невероятно аппетитная, густая, лохматая каракулевая папаха. Яша, очевидно, принял её за какой-то редкий, деликатесный сорт степного лопуха. Его челюсть совершила пробный круговой оборот. Он пошёл на него.
— Товарищи, — не разжимая губ, тихо, но отчётливо позвал мой друг. — Граждане кинематографисты. Наш горбатый коллега проявляет ко мне нездоровый гастрономический интерес. Скомандуйте ему «стоп».
— Не выходи из образа, Андрюша! — донёсся из-за бархана экстатический вопль режиссёра. — Ты — гордый бунтарь! В твоих глазах должна плавиться сталь, а не этот испуг! Яша, милый, ближе, ближе к камере!
Яша подошёл вплотную. Знаете, лежать недвижно, как Андрей мне говорил,  ощущая, как над твоим лицом нависает полутонная живая гора, источающая густой аромат сушёной полыни и казенного навоза — это переживание, начисто лишённое всякой литературной пошлости. Верблюд наклонился, обдал Андрея горячим, меланхоличным вздохом, обнюхал его левое ухо и с нежным, сочным хрустом взял губами каракулевую папаху прямо вместе с родными, тщательно уложенными кудрями.
— Стоп! Гениально! Снято! — зашёлся в овациях режиссёр. — Какое слияние человека и фауны! Какая правда характера!
А Яша, между тем, папаху отпускать не собирался. Он начал её методично жевать. Смачно так, с присвистом. А поскольку коварная реквизиторша намертво завязала тесёмки головного убора у нашего Андрея под подбородком, верблюд вместе с папахой стал медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивать из песка его целиком, как репку.
— Спасите… — прохрипел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног, вернее, шея уходит в облака. — Граждане, меня экспроприируют! Меня ест домашнее животное!
Что тут началось! Администратор картины бросился спасать киношную собственность и начал лупить верблюда по горбу скрученным в трубку сценарием. Реквизиторша с криком: «Ироды, инвентарный номер погубите!» — вцепилась Яше в хвост. Осветитель зачем-то пытался ослепить верблюда солнечным зайчиком от отражателя. Яша от такой бурной психической атаки оскорбился, плюнул в сторону оператора (тот потом неделю отмывал оптику) и, наконец, разжал пасть.
Половину папахи он, впрочем, успел безвозвратно дезинтегрировать.
Режиссёр подошёл к Андрюшиной торчащей из бархана персоне, брезгливо осмотрел остатки музейного великолепия, густо покрытые верблюжьей слюной, и задумчиво произнёс:
— М-да… Ладно. Перепишем мизансцену. Сделаем вид, что твоего героя перед казнью ещё и жестоко обокрали местные кочевники. Раскопайте Андрюшу, дайте ему нарзану, расчешите… И закапывайте обратно, у нас через десять минут режимный свет для второго дубля!
Вот так оно и рождается, наше великое, прекрасное, необъяснимое кино. И никто, слава богу, не знает, что этот актер едва не закончил свой земной путь в качестве лёгкой рождественской закуски для карпатского верблюда.