Часть 1 - 10. В кругу родни

10. В кругу родни.
Чем мог заняться отец в Одессе, чтобы быть независимым, чтобы болезнь не прерывала работу? Он купил на окраине Молдаванки небольшой дом с несколькими квартирами. Молдаванка - часть города, где жил рабочий люд, - имела свой центр, свои более приличные улицы и свои окраины. Та часть, которая примыкала к товарной станции, была заселена железнодорожниками. Почти вся Малороссийская улица была застроена домами машинистов, были среди них двухэтажные, даже трёхэтажные. Здесь жил народ, обеспеченный постоянной работой. А маленькие кривые улицы, сбегавшие к Слободке, принадлежали бедноте - русской и еврейской.
Капитал отца был так невелик, что только там он мог купить какую-нибудь трущобу. На Картамышевской улице фасадное строение этой трущобы было, пожалуй, самым жалким. Вдоль длинного узкого двора тянулся флигель с четырьмя квартирами. Первая, хозяйская квартира, с большой застеклённой верандой, состояла из двух комнат и светлой широкой кухни. Веранда была увита диким виноградом. Остальные квартиры надо было приводить в порядок. Отец трудился не покладая рук. Без всякой помощи, совершенно самостоятельно, он выполнял работу каменщика, кровельщика, плотника. Он переделывал стены, менял окна, двери, полы, крыши. Плата за квартиры была ничтожна. И всё-таки живущая в них беднота не могла аккуратно платить, накапливала долг, потом квартиранты выбирались, и деньги пропадали. Дворника не было, отец выполнял его обязанности. Строгие городовые следили за чистотой на улице и штрафовали нерадивых владельцев. В «царские» дни - дни рождения, смерти, коронования членов царской семьи - дома украшались трёхцветными флагами, а вечером - разноцветными фонариками. Дворники должны были сидеть у ворот до одиннадцати часов вечера.
- Иди к папе, он скучает, - посылала меня мама.
Я взбиралась к отцу на колени, и мы, прижавшись друг к другу, рассказывали, как прошёл день. Потом отец удобно укладывал меня. Я прижималась щекой к его груди, слышала неровное дыхание. От отца пахло табаком - сорт выше среднего, фабрика Месаксуди. Мне было хорошо в кольце родных рук. Ночь тёплая. Улица освещена керосиновыми фонарями. Над воротами раскачивается гирлянда разноцветных фонариков со вставленными в них свечами. Сквозь сон я слышу, как отец, осторожно ступая, несёт меня в дом, в постель.
В Одессе мама наслаждалась общением с многочисленными родственниками. Отец изумлялся, как мама, возвращаясь из любой части города, умудрялась «по дороге» заходить к бабушке Ефросинье Васильевне или к тёте Оре. Она часто брала меня с собой, и я этому радовалась. У тёти Оры уже было четверо детей. Смеясь, она говорила, что ей неловко выходить на улицу: настоящая наседка с выводком цыплят. Яков Васильевич был прекрасным семьянином. Он ночами просиживал над дополнительной работой, чтобы была возможность к празднику купить детям новые платья, сделать ёлку. Ёлку взрослые украшали тайком, а мы, вся детвора, подглядывали через замочную скважину в детскую.
Как и Ефросинья Васильевна, тётя Ора очень считалась с приличиями и строго воспитывала детей, но по-иному. Как-то четырёхлетняя Тина, придя с матерью в лавку, которая была в их доме, взяла из мешка орех и положила в карман. Дома мать обнаружила кражу и потребовала от дочки, чтобы она вернулась в лавку и призналась в своей вине, но встретила яростный протест. Тине было стыдно, она громко плакала. Тогда мать взяла её за руку, привела и втолкнула в лавку. Когда приказчик увидел перед собой горько плачущую маленькую преступницу с длинными белокурыми волосами, которая протягивала ему орех и давала слово, что больше никогда не возьмёт чужое, он умилился и протянул ей конфету. Но мать запретила брать, сказала дочке, что она наказана и с ней не будут разговаривать весь день.
Рядом с семьёй Сергиенко жили евреи. Боясь, чтобы к детям как-нибудь не проникло юдофобство, отец и мать никогда не называли их евреями, а только соседями. Как-то одна из девочек с радостью сказала матери, указывая на незнакомых людей:
- Смотри, мама, наши соседи!
Эти люди говорили на еврейском языке.
Мои двоюродные сёстры относились ко мне как к родной, играли со мной, читали стихи из детских журналов. Но больше всего я любила играть со своим сверстником Ледей. Мы родились в одном году, в одном месяце. Уступая моим желаниям, мама сшила мне такой же костюмчик, как у Леди, и купила матросскую шапочку с длинными лентами. Я называла себя Мишей и была счастлива. Взрослые долго поддерживали мою игру.
В Одессе мама обнаружила у отца новое свойство: он оказался ревнивым. Не любил, когда Саша уходила к родственникам. У него болела голова, когда родственники приходили. И Саша с удивлением замечала, как быстро он выздоравливал, когда семья оставалась одна. Родственники скоро узнали характер отца, никогда не обижались на резкость его слов. За глаза называли его «Слемзин», смеялись, когда мама в разговоре с матерью, сёстрами, тётками называла мужа только по фамилии — «Слемзин».
- Твоя родня, - язвительно говорил папа.
- Но и твоя тоже, - отшучивалась мама.
В Одессе действительно оказалось много родственников у отца. Уже несколько лет здесь жили Махновские. Дружеские связи наладились с дочкой тётки отца Варвары Алексеевны — Нилой, вышедшей замуж за адвоката Ивасенко.
Мама разыскала сестру отца Машу Фещенко. У неё было много детей, и жили они бедно. Маша относилась к брату неприязненно: не могла забыть выселения матери. Отец чувствовал себя виноватым, и это его раздражало. Маша полюбила ласковую Сашу, а та тайком от мужа часто ей помогала. Лида училась в городском профессиональном училище и тоже нашла своих родственников Касифо, сестёр покойной Сони. Сашенька окрепла, расцвела. День её был заполнен до краёв: много близких людей, много книг, возможность ходить хоть изредка в театр.
Неожиданно состоялось знакомство с новым родственником. Из Сибири приехал брат отца Яков Петрович, сорока семи лет. Братья не видели друг друга двадцать лет. Оба были взволнованы и растроганы встречей. Яков Петрович много рассказывал о Сибири, о городе Енисейске, где он жил. Он привёз фотокарточку жены, молодой, красивой, стройной женщины, и сыновей — мальчиков в возрасте пяти и восьми лет. Сыновей было трое: Александр, Яков и Пётр. Отец дал им родовые имена. Жизнь в Сибири, рассказывал Яков Петрович, здоровая, хорошая. Там любят дружбу, придираются к каждому предлогу, чтобы собраться тёплой компанией. Например, в начале зимы придумали гурьбой приходить к знакомым помогать в заготовке пельменей. Шумно, с песнями мужчины и женщины месят тесто, готовят мясо, лепят пельмени, замораживают их в мешках, относят для хранения на чердак.
Яков Петрович привёз чёрную икру и какую-то особенную солёную и копчёную рыбу. Одессой он был очарован. На многие часы он уходил из дому, а, возвратившись, с увлечением говорил о нарядных улицах, о пёстрой толпе, о шумном, бурлящем порте. Ему нравились фрукты, южные способы приготовления овощей. Ему хотелось всё увезти с собой. Отец предложил ему взять с собой рецепт приготовления какого-нибудь южного лакомства, например халвы, и сам увлёкся своей затеей. Много труда приложил отец, чтобы выведать у греков секрет изготовления халвы. В нашем доме появился большой медный таз, особая мешалка, тахинное масло и какой-то мыльный корень, который напоминал огромную высушенную петрушку. Началась варка халвы. Отец священнодействовал, вымешивая халвичное тесто. Приглашённые родственники терпеливо ожидали, когда на тарелках появится горячая, вязкая халва. Один Яков Петрович был равнодушен.
- Скверно ты, Петя, живёшь, - говорил он, - где твои друзья, где вечеринки...
- Конечно, с выпивкой, - ехидно спрашивал отец.
- Конечно, с выпивкой! Разве это плохо? Ты не выносишь спиртного, потому что у тебя болит голова. Но для здоровых людей это такое удовольствие.
- Я понимаю, что можно любить вино, - защищался отец, - я сам иногда с удовольствием выпиваю стакан. Но сначала я любуюсь его цветом, я вдыхаю его аромат, но водка...
- Хороша и водка. Представь себе жгучий мороз. Ты пришёл обедать. На столе горячие щи. И тут же рюмочка водки. Нет, ничего ты, Петя, не понимаешь. Не знаешь вкуса жизни. Живёшь бирюком. Не умеешь оценить того, что тебе даёт жизнь. Ты даже свою жену не понимаешь, не ценишь.
Отец в ответ добродушно смеялся. Несколько раз Яков Петрович был в театре вместе с Сашенькой и её младшей сестрой Катей. А потом много дней не мог прийти в себя. Шагая по комнате и отбрасывая со лба русую прядь волос, Яков Петрович взволнованно говорил о музыке, о декорациях, о женщинах:
- Какие здесь женщины! Какие великолепные женщины! Я таких в своей жизни не видел!
Его жизнь в Одессе подходила к концу. Он стал задумчив. И вдруг неожиданно заявил отцу, что не может расстаться с Одессой. Отец был изумлён. Он предложил обдумать, как можно перевезти на юг всю семью Якова Петровича. Но тот замотал головой:
- Нет, жена ни за что не расстанется с Сибирью, там её родина, у неё много родни.
Каким же другим способом можно было разрешить этот вопрос? Отец понимал, как тяжело Якову Петровичу снова расставаться с родиной, самому отправлять себя в ссылку. Несмотря на своеобразную прелесть Сибири, она была чужой Якову Петровичу. Но там его мальчики, которых он любил, о которых рассказывал, которые были ему дороги. Там жена, там устоявшаяся жизнь. Братья говорили долго и не могли найти выхода.
Яков Петрович всё больше грустнел. Таким печальным, грустным, с опущенными плечами и оставался он до дня отъезда. Решили сняться на память всей семьёй. Зашли за Машей. Она приготовила мужу лучшую рубашку, разгладила галстук. Но Яков Петрович неожиданно заявил, что сниматься с мужем Маши он не будет: тот ему не нравится, он некрасив. Сашенька возмутилась. Она доказывала своему родственнику всю бестактность, жестокость поступка. Но Яков Петрович был неумолим. Маша посмотрела на брата с сожалением и махнула рукой. Снялись так, как он хотел. У мамы, по желанию Якова Петровича, в руках был букет цветов. Позу для другой карточки придумал отец. Он пожимает руку брата, желает ему доброго пути. Но поза Якова Петровича нарушила замысел. Яков Петрович не слушает брата, он отвернулся от него, он не хочет никакого пути, он грустен, он не хочет уезжать.
Потом отец послал брату в Енисейск большую запаянную железную коробку, наполненную «греческим соусом» из синих баклажанов. Соус искусно готовила мама, а Яков Петрович писал, что целует за это красивые руки Сашеньки. А соус вызвал в Сибири восхищение.
Старший сын Якова Петровича Александр писал: «Отец часто говорит о юге. Я же непременно побываю в Одессе, не могу представить себе море, которое никогда не замерзает». Но он не приехал. В 1908 году Яков Петрович умер. Переписка прекратилась. По-видимому, семья уехала из Енисейска. И следы её затерялись в обширной Сибири.
Четвёртая зима жизни в Одессе была для семьи Слемзиных очень тяжёлой. Отец заболел острым воспалением почек и был на грани смерти. Его самоотверженно выходила мама. Выздоровление было затяжным. Отец много думал и был встревожен возможностью смерти. Как только он начал выходить, сейчас же повёл всю семью в фотографию, чтобы оставить о себе память. На фотокарточке он изображён худым, с длинной шеей, коротко остриженным. Мама тоже очень похудевшая.
Потом отец стал часто говорить, что очень боится оставить маму одну с детьми на этой отвратительной улице, в опротивевшей ему квартире, без всяких средств. Он должен, пока жив, найти ей хорошенький домик на пригорке.
Тогда он спокойно умрёт, а мама, глядя на запавшие глаза мужа, думала, что в первую очередь надо спасать его самого. Он гибнет в атмосфере скудной городской жизни, без просторов, без воздуха, без реки. Она не только не возражала, но горячо поддерживала его желание уехать из Одессы. Много поездок совершил отец по провинции, прежде чем нашёл «дом на пригорке».