Времена года

          Осенью отец валял валенки — бил железным прутом по визжащей стальной струне, подкладывал шерсть, лепил из нее чудовищных размеров валенок, лупил по нему палкой — летели брызги, вода стекала в лужи на земляном полу и наступить в них считалось большим позором. Говорили, что валенок еще ужмется несколько раз и сядет — я смотрел на табуретку и не верил.
          На этих табуретках, качающихся на неровном полу, мы составляли свои филуменистические  коллекции, без жалости обдирая все спичечные коробки. Сначала нужно вынуть спички, затем аккуратно намочить этикетку с Тайницкой башней или Германом Титовым, подождать немного, осторожно снять ее, намылить хозяйственным мылом и прилепить в чистую тетрадку. Когда отряд космонавтов в коллекции начал строиться во вторую шеренгу (только Валерий Быковский был коллекционной редкостью и предметом тяжб со скорым расследованием независимыми лицами), а Кремль начинал пестрить Тайницкими башнями, мы вырезали из старых учебников сцены оплакивания Ахиллесом Патрокла, мук Лаокоона с сыновьями или просто птиц из отряда воробьиных.
          У Васьки была еще одна этикетка — с ледоколом «Ленин». Он говорил, что лед вовсе не раскалывают, а жгут спички в носу ледокола, и спички эти им привозят без этикеток.
          Тетрадь пухла и тяжелела. Пользоваться таким альбомом можно было дня два, потом тетрадь просыхала и коллекция высыпалась на пол. Это ничего, но как понять продавщицу, загребающую спички из ящика горстями совсем не глядя, и подающую сразу пять Гагариных и ни одного Быковского?

          С первым снегом Васька сделал саночки, маленькие удалые розвальни. Из простых ивовых палок, которыми гоняют телят на зеленку, под руками Васьки появлялись сани, достойные Гагарина и его «поехали». Сначала он согнул полозья, сделав топором насечки по дугам, завязал их шнурками из ботинок, надрал мягкой коры для связывания узлов, закрепил на доске из старой табуретки короткие стойки, примотал распорки к косым тягам и посадил все это на полозья.
          Назавтра мы пошли на реку, Васька впереди, я вместе с соседскими пацанами сзади — любовался легким ходом саней. И вдруг услышал смех, и непонятный вопрос — почему сани не сделаны еще меньше? Смеялись пацаны на больших железных санях. Васька им не ответил, он посадил меня на розвальни и подтолкнул с горки — розвальни тут же подо мной развалились под общий хохот. Я с сожалением смотрел на кучку перемотанных лыком палок под собой, подошел Васька, поднял кучку и бросил под обрыв. И не разрешил забрать с собой.
         
          Самой ранней весной мама сшила мне штаны, с резинками не только сверху, но и понизу — их можно было натянуть на высокие сапоги — получались ботинки, как будто уже лето. Я просил и карманы к штанам, мама обещала, но получилось так, что ткани хватило только на штаны и еще две рубахи Толяну с Валеркой, для кармана остался крохотный лоскут, да и тот пришлось шить внутри, за поясом. Скрепя сердце, я сунул в него ириску — она влезла, но не совсем.

          Летом мама замазывала выбитые места и дырки в земляном кухонном полу желтой глиной, замешанной с коровьими лепешками. Вымазанные полы сохли до самого вечера, кухня становилась светлой и новой, шероховатый пол приятно колол пятки, а табуретки стояли смирно — Толян даже уснул на двух разом. Пол мели белой жесткой полынью. Через день-два приносили свежий сноп — он оставлял терпкий степной дух до самого утра.