Чужой корабль

(*)
– А ну-ка повтори…– у Сигера даже голос вздрагивает от напряжения. Он отказывается верить в то, что услышал.
– Мой Царь! – лицо у гонца несчастное, белое-белое, словно пена морская, – я хочу сказать, что мы, верные твои слуги…
– Верные слуги Царя Морского приносят своему Царю добрые вести! – Бардо тут же, его слова насмешливы и холодны и сам он не похож на себя. Нет, в его глазах, когда он смотрит на своего брата-Царя всё та же преданность, заискивающая и сладкая, напоминающая течение близ Жемчужного берега, где у самой кромки прорастает какая-то сухопутная трава, что при цветении сок свой распространяет повсюду, и подхватывают его волны и сладчит тогда вода.
Сигер и сам помнил как ещё мальчишкой плыл к Жемчужному берегу, чтобы потом слизывать с пальцев сладкую воду, такую сладкую, что морская соль побеждена. Жаль только, что цветёт эта трава всего каких-то два дня в год. И жаль, что Бардо только на Сигера смотрит с той же заискивающей преданностью, а на других взирает свысока, подозревая их в преступлении. В каком преступлении? О, их много, если подумать!
Преступление – принести Морскому Царю дурную весть, например.
– Мы гнали их до самого схода, но они успели скрыться!
– Вы хотите сказать, что враги трона и моря просто скрылись? – Бардо перехватывает вопрос. Он стоит рубежом, той самой волной, что отделяет любимого морского царя от его глупого прислужника. Бардо показывает всем своим видом готовность стоять подле Царя в любую минуту, до самого конца стоять.
Сигер это даже где-то ценит. Но сейчас весть его удручает и раздражает. К чему, спрашивается, держал он армии? К чему нужны были стражники? Зачем, во имя Океана, нужны морские черти и морские ходы, если два врага, два изменника могут так легко сбежать и не будут пойманы?!
– Мой Царь! – стражник не хочет говорить с Бардо. Во-первых, он принёс весть своему Царю, а не его прихвостню. Во-вторых, даже для этого стража – Бардо всего лишь полукровка, сухопутный, чья родословная весьма сомнительна и грязна.
Сигер отмахивается. Что он может сказать? Он не имеет права прощать. Да, он может сказать и объясниться, что Эва знает Морское Царство не хуже его самого. Да и вместе с Варно-болотником уходить можно не только верными тропами. И потом, царевне морской, даже предающей, море всегда поможет. Где хитрость её, где хитрость Варно, а уплыли всё же в пещеры, в болотные места, куда чистому морю хода нет.
– Мой Царь, – Бардо оборачивается к Сигеру и его глаза снова полны преданной любви, – разреши мне избавить тебя от общества этого ничтожного стража.
Страж не ничтожный. Это один из предводителей морских войск, но какое это имеет уже значение, если он упустил со своими людьми ту, кого нельзя было упускать?
– Избавь, – разрешает Сигер. Судьба этого прислужника его боле не волнует.
Бардо оборачивается к несчастному. Глаза того полны ужаса и отвращения. Его, морского слугу, будет судить и миловать какой-то там полукровка?! Море закипает в душе, море проступает на поверхности кожи тёмными пятнами…
– Уведите его! Уведите этого предателя! – Бардо чует эту силу. ту силу, которой в нём самом мало, и которой он так завидует. Бардо не хочет связываться с этой силой, что чище его крови, что древнее людского сухопутного мира, и спешит, теряя свой властный ледяной тон, на мгновение становясь никем.
Благо, никому нет дела. Те, кто выполняет приказы, уже равнодушны и преданы морскому Царю. Сигеру и вовсе не до Бардо и его переживаний.
Всё проходит. Оттаскивают врага в сторону, волокут прочь, где Бардо сможет распорядиться его судьбой по своему разумению, не опасаясь потерять лицо снова. Бардо переживает внутри себя маленький, совсем незаметный шторм, тот единственный, на который он был способен, и обращается к брату.
– Мой Царь, – Бардо улыбается. – Болотники под твоей властью. Повели им выдать беглецов и обещай прощение. А иначе – на что они могут надеяться? На то, что ты не утопишь их в крови и соли? На то, что не выбросишь их жалкие жёлтые и зелёные тела на сушу? Они не станут затевать ссоры, мой Царь. Они выдадут беглецов, а иначе им придёт конец. К чему, в конце концов, великому Океану жалкие и грязные зловонные болота? Они лишь портят вид. Они лишь отравляют море.
Сигер задумывается. Это звучало хорошо. Это могло показать его мудрым!
– Ну что ж, – Сигер не умет долго раздумывать. Он кипит изнутри. Он всегда кипел изнутри, также кипела и Эва, но Эва умела побеждать в себе это кипение чаще, – пиши. Это верное решение. Это им нужно передать незамедлительно, и тогда мятежников ждёт достойный болотников приём.
Бардо кивает, точно Сигер это сам придумал. Бардо не нужна лишняя слава – он просто хочет признания в своей незаменимости и нужности. Сейчас Сигер даёт ему это чувство, но трон переменчив, и отчасти Бардо даже благодарен Эве за то, что она сотворила.
Так Бардо может быть полезным.
– И ещё, – Сигер усмехается своим мыслям, тёмным, дурным мыслям, как истинное нутро Океана, который, как известно, всегда отличался безумством, – есть ли на примете кто-то, кто может, кто умеет справляться с ненужными жизнями?
Казнь, это, конечно, хорошо, но если не получится – Сигер не сильно расстроится. Ему важна голова Эвы, и если эту голову отрубят подальше от него, это его тоже устроит.
– Мой Царь? – Бардо не очень понимает и это его тревожит.
– Наёмник, – уточняет Сигер и глаза его опасно светлеют. Океан, сходя в безумие, от которого пошёл морями, тоже рассветлился. – Только не из наших. Лучше тот, на кого не подумаешь.
– Вроде кого? – Бардо не очень-то и «наших» знает, вернее, это «наши» не хотят с ним знаться, впрочем, сейчас им придётся.
– да хоть сухопутных бери, хоть болотников, хоть русалок! – Сигер взбешён снова. Кругом, повсюду – одни неудачи и ни одного рассвета. Мятежи, разграбление сокровищницы, предательство на предательстве и ни одного по-настоящему проявленного понимания.
Сигер давно уже чувствует то, что боится признать даже в мыслях – усталость одолевает его. Трон оказывается слишком тяжёлым. Море, что простирается над головой, и которое он должен охранять и беречь, слишком солёным, но не только от соли природной, но и от слёз и горестей, что копятся и будут копиться, пока не будет восстановлен мир.
– Найдём, – торопливо обещает Бардо, но Сигер уже явно не слушает брата-полукровку. Для Сигера и Бардо не имеет особенного значения, так, полезность, которую можно будет променять на кого-то получше, как только представится такой шанс.
***
– Выпей, царевна, – Варно усмехается нагло и ведёт себя также развязно, как и всегда, но Эва читает по глазам – глаза стыдятся. Впервые в царстве болотников – в зловонном и продымлённом месте дочь Морского Царя, и даже болотникам, которые годами и столетиями жили с ненавистью к морским завоевателям, согнавшим их под свою власть, тушуются и робеют…
Против воли, конечно.
Но болотники и сами осознают, а как не осознавать, что чаша, которую они подают, поржавела, как и вся посуда их болотного мирка. Да и питьё… нет, оно питательное, но это не означает, что от этого оно стало приятнее выглядеть или приобрело более благородный изумрудный оттенок.
Но Эва принимает с благодарностью. Эва улыбается, принимая чашу, про себя молясь Океану, чтобы не позеленеть от этого питья также, как и другие болотники.
Питьё не имеет какого-то яркого выраженного вкуса. Оно чуть сладкое, чуть соленоватое, но даже приятно-прохладное. Это помогает унять трепет мыслей и жар, проливающийся по венам.
– Благодарю, – Эва склоняет голову, – мне лучше.
Старейшины из числа болотников, глядевшие на неё поначалу со смешливым недоверием, а потом, понемногу оттаивая, зашумели на едва знакомом клёкоте меж собою, явно обсуждая её слова.
– Я что-то не то сказала? – Эва не должна пугаться, но вежливое любопытство она себе позволяет.
– Всё хорошо, всё правильно. И то, что ты в наших цветах – это тоже верно, – успокаивает Варно.
Об одеянии позаботились. Оставили её в маленьких тёмных покоях ненавязчиво, мол, хочешь – носи, а не хочешь – неволить не будем. Эва не стала долго размышлять. Она понимала, что платье – это не только платье как одежда, это символ. Если она сменит синие свои одежды на тёмно-зелёные, она покажет, что уважает болотников, то есть делает то, чего не делал прежде ни один Морской Царь.
Так разве трудно переодеться для благого-то дела?
– Они говорили что-то по поводу… моего предложения? – Эва улыбается старейшинам, которые поглядывают на неё. – Вы можете не сомневаться в моих словах, я поклялась.
– Это верно, – соглашается Варно, – и я передал им это, царевна. Мы готовы будем выступать через…
Варно осёкся и застрекотал на своём, родном языке, обращаясь к старейшинам. Те пошумели, но, видимо, на чём-то сошлись.
– Через? – повторяет Эва. – Я разобрала только что-то про селёдку.
Варно прыснул так, что другие обернулись, но он замахал руками, показывая, что всё в порядке.
– Что я сказала? – Эва старается не паниковать, но отчаяние подкатывает к самому горлу. Она далеко от дома. Она далеко от родных течений. Великий Океан, она в логове болотников, которых так презирал её отец и его дед! И она полностью зависит от их воли. От воли чудовищ, которых притесняли все её предки!
Эва сама не верит в то, что ей так тяжело даётся отлучение от привычного мира и течений Царства. Прежде, даже в изгнании, она видела хотя бы знакомые лица, слышала знакомый язык и ела знакомые блюда, всё время ощущая движение таких же знакомых волн всем своим телом.
Что же сейчас? Она далеко. Лица чужие – жёлтые и зеленоватые, язык, кроме Варно и пары-тройки болотников, что и не говорят с нею, никто не знает, а блюда чужие и с лёгким привкусом чего-то такого, что не делает блюдо хуже, нет, но добавляет ему какой-то едва уловимый постоянный непроходящий аромат.
А хуже всего – течения! Их тут нет. На выходе из пещер они ощущаются, а здесь всё замерло, или почти замерло.
Эва вспоминает о том, что читала про драгоценные металлы и недрагоценные, но красивые камни. И там было что-то о камне, который образуется из смолы, что твердеет годами и порою в этой смоле остается насекомое.
Эва вспоминает об этом не просто так. Ей чудится, что застывшие пещеры – это та самая смола, а она сама…
– Извини, царевна, просто все, кто учат наш язык, не понимают, что учить его не имеет смысла, – Варно, однако, объясняет причину своего веселья вполне дружелюбно. – У нас оттенки, тон, жесты… это ваш язык примитивен. Наш язык развивался отдельно от вашего. Селедка… то, что пыталась – похвально. Но речь шла не о селедке. Речь шла о пяти днях.
– Пяти днях? – Эва переспрашивает тонким голосом, который так не похож на её собственный голос.
– Пяти, царевна, – Варно тревожится. – Вы всегда думали, что нам, болотникам, трудно общаться меж собою. Вы привыкли, что ваши моря связаны силой Океана и не думали о том, что наши болота связаны также. Наш зов слышен всюду. Пять дней, царевна, и будет война.
Эва вздрагивает. Но причина не только в войне. Войну она уже внутри себе пережила, превратила в шторм, который лишил её всяческой прежней сути. Она даже мысли погнала от себя о том, что сказал бы её отец, узнав, что она, в погоне за троном, заключает союз с болотниками, обещая им свободу от моря?
Нет, конечно, кроме трона есть куда более важная цель. Есть цель отомстить за отца. Но Эва знает, что цели у неё все же две, и старается молчать об этом и не думать о том, что сказал бы её отец.
И всё же, дрожь её не от осознания последнего шторма, а от того, что ни в одной книге за всё это время Эва не прочла и половины того, о чём так легко говорит Варно. И это почему-то царапает царевну нехорошим ледяным осколком.
– Боишься? Не бойся. Мы славные воины. На самом деле славные. Мы бы давно воевали, да только против моря не попрёшь, – Варно подмигивает ей совсем по-дружески. – Но раз море с нами, мы готовы. Когда ещё выйдет такой шанс?
Он клокочет на своём языке, и старейшины и собравшиеся любопытные болотники  – мужчины и женщины, дети и старики, одинаковые в своём желтовато-зеленом цвете кожи, откликаются радостно, весело.
Эва смотрит на них и понимает одно – она нашла самую важную силу, самую страшную силу в своём союзе и во всей своей борьбе, и впервые к ней приходит мысль, что она может не справиться с этим союзом, что они будут сильнее чистого моря, потому что море не ждало интриг, а болотники ждали, когда в нетленном и незапятнанном море начнётся бойня.
Они выгадывали свою удачу в неумении морских наследников разделить свою власть.
***
– Да вы все сговорились? – Сигер уже даже не злится. В его отчаянии наступает тот страшный и отчётливый момент равнодушия и злобной насмешливости, мол, ну, что дальше будет?
Очередная новость не так горька как предыдущая, но вводит Сигера в большую задумчивость.
– Мой царь, ты отправил её на сушу, – зато Бардо не находит себе покоя. Он чувствует, что его где-то обыгрывают или пытаются обыграть, но не видит никаких нитей и сути, что таится за всей этой игрой, и злорадное равнодушие Сигера тут не помогает. – Ты велел ей не возвращаться в море!
– А она и не в море, – замечает Сигер, – она на корабле. А корабль в море. По сути, вся суша в воде, так что же – все сухопутные в море?
Замечание здравое, но Бардо недоволен.
– Откуда у неё вообще корабль? Почему она посмела…– он не понимает и мечется в своих мыслях. – Витольд, этот сухопутный король, зачем он взял её на борт?
На этот раз желающих нести страшноватую весть не было, хотя видели царевну Алану многие. Она, собственно, и не скрывалась – стояла на палубе роскошного корабля, подставляла лицо навстречу морским брызгам, которые отзывались по её телу приятной дрожью, и поглядывала на воду, замечая, как то тут, то там всплывают серебряные полосы…
Морские обитатели быстро учуяли дрожь моря. Наследница Царя – это всегда сила. Пусть и самая юная, но всё же царевна! И её шаг, пусть и на корабле, но отозвался в море. Кто-то выплыл взглянуть, увидел знакомые черты, увидел ярко-голубое платье, вернулся, чтоб рассказать другим, а те следующим.
И вот уже вспыхивают с разных сторон серебряные полосы – все хотят взглянуть на царевну, что была отправлена на сушу, а ныне как сухопутная, но узнанная морем, стоит на корабле, что гордо летит вперёд.
Вот только докладывать об этом Сигеру не хотелось никому. Но он и сам учуял. Позвал первого, кто был несчастен и спросил о том, что происходит. Так и узналось.
– Она не может вернуться в море, – одёргивает Сигер, – она не проблема. Проблема в моей сестре, что сбежала с болотником!
Бардо вроде бы и согласен, но что-то ему во всём этом не нравится. Есть в произошедшем какая-то наглость, какое-то вопиющее бесстыдство, которое Бардо навевает на какие-то мысли.
– Не полезет она в воду! – смеётся Сигер, – это просто корабль чужака.
Бардо дорожит своим положением, а потому отступает, но всё же делает себе заметку о том, что надо найти кого-то из сухопутных или близко-морских, кто поведал бы о том, как именно живёт отправленная на сушу царевна.
А чужой корабль недолго делал нервы обитателям моря. Он поплавал, недалеко отошёл от берега и повернул назад, словно и не было ничего. А вскоре и всякая дрожь морская прошла – царевна ступила обратно на сушу.
– Не о том думаешь! – теперь Сигер злится. Он понимает, что сам отправил Алану на сушу, что сам изрёк, что она не ступит в море, и что на самом деле от неё никакой угрозы нет, кроме любопытства других, но он злится.
Она может уплыть от его воли.
Она может показаться и скрыться.
Она насмешница, хотя ничего из себя даже не представляет!
– Чужой корабль, мой Царь, – Бардо возвращает замечание своему брату и тем легко сбивает гнев. В самом деле – Сигер не собирается воевать с сухопутными и топить их корабли. В этом нет практической пользы. В этом нет пользы и для репутации, он же не безумец.
Но шторм может случится и без него, не правда ли?
***
– Я была живой, – голос Аланы тих, она всё ещё мыслями на корабле, вспоминает и ветр, и запах моря, и морские брызги. Теперь, когда она на суше, тот мир, который она утратила, кажется её ещё более желанным, чем прежде. Когда ты резко что-то теряешь, ты привыкаешь, отрезая от себя прожитое и родное как прошлое. Но сегодня она была на корабле, сегодня она плыла по морю и поняла, к своему ужасу, что это не прошлое, что море не иссохло без неё, что море осталось прежним, только вот в море нет её дома.
– Ты и сейчас жива, – возразил Витольд. Он смотрел на неё с сочувствием, под которым тщательно научился скрывать то, что сам называл любопытством. Он понимал, что дочь Морского Царя знает куда больше, чем любое сухопутное создание. Но больше всего ему интересовали сокровищницы моря, редкости. Тайны!
И, как говорят, магия океана…
– Нет, сейчас я снова умерла, – сказала Алана. – Море не со мной. Они видели меня. Видели, что я плыву. Не будь я так далеко от дома,  я бы решила, что это унизительно, когда за тобой смотрят те, кто был рядом. Но у меня нет выбора.
– Есть.
Алана вздрогнула. Она понимала уже давно тем тонким предчувствием, которое бывает, когда ты некоторое время всё же побудешь в самой неблагожелательной среде и вынесешь оттуда несколько уроков, в том числе и самый первый, важный – о том, что бескорыстия нет на свете.
И на суше особенно.
– Что? – не поняла Алана.
– Есть у тебя выбор, – Витольд сказал это почти равнодушно, но маска его на мгновение сошла от нетерпения, позволяя Алане разглядеть истину. –Сухопутные тоже кое-что умеют. Наша магия не такая как ваша, но она есть. Ты слышала о ведьме, что однажды осушил целую реку, чтобы отомстить жителям деревни, что разграбили её лес?
Нет, Алана не слышала.
– А слышала о плотине, что построил один король, чтобы вода застоялась и заглохла, чтобы лишить строптивости одного из возомнивших о себе герцогов? 
Алана не слышала и этого.
– Так почему ты говоришь, что у тебя нет выбора? Ты наследница Морского Царя, разве нет у тебя права быть в море? Править?
Алана смотрит в глаза Витольда долго, борется, копит слова, снова борется. Да, она может воевать. Да, она читала о сухопутной магии. Да, знает о плотинах. Но разве она этого хотела? Разве в этом её мечты? Те самые, настоящие мечты, которые она плела в своих песнях, когда ещё была счастлива?
И всё же – там дом.
Но она там изгнанница. Пленница суши. Сбрось её в воду, узнает ли её море так, как знало прежде? Алана не знает.
Понимая, что от неё ждут ответа, Алана решает уклониться и говорит:
– Я могу провести твои торговые суда, мой царь, так, чтоб их ни одно течение не тронуло.
Витольд разочарован, но скрывает. Он решает про себя, что это ещё молодость и страх говорят в Алане и не настаивает, в конце концов – суда это тоже хорошо.
– Ну, проведи, – кивает он, не подозревая, что через пять дней в море нельзя будет ступать.
(*)Больше историй о Морском Царстве в рассказах  «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении»,  «Об одном колдовстве», «Смута»,  «Первый шаг»,  «Пена расходится морем», «О недоверии», «О болезни» , «Чёрные волны» ,«О новых мерах» , «Море не плачет», «Несговорчивые», «Воды гиблые»,  «Алана»,  «Их недуг», «Два чудовища» «Заговор», «Царевна в темнице»,  «Изгнанница» ,«Всё ещё жизнь»,  «Далеко-далекое море» и «Гнев морской».  Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке…