Ночная книга - 2

Часть 3

Начало из-под земли

Поначалу-то думал, это у меня только, потом огляделся, вчитался, пообщался с братьями-сестрами, монахами-священниками из тех, кто не растерял тот самый огонь в сердце, который желал низвести Спаситель с небес на землю, конкретно — в наши умы-души-сердца человеческие. Что сумел понять достоверно — это война, причем настолько суровая и беспощадная, насколько небеса выше земли, а дух — плоти. Существует и здесь своя военная наука — тактика и стратегия — с каноническими этапами боевых действий: разведка, оборона, наступление, отход, окружение, штурм и победа. И в этой ментальной войне имеется место торжеству и наградам, памяти павших и салютам, но и сопутствующей скорби от сковавшей сердца гордыни, ядовитой сладости тщеславия, срывающих победителей в пропасть мрака. В этом обоюдоостром месте моих терзаний, похожем на прогулку по острию кинжала, всегда приходила спасительная мысль о всеведении Божием и Его непрестанном смотрении за нами, детьми Его шаловливыми — и всё становилось по ранжиру на свои строго определенные позиционные места. Если Бог с нами, кто против нас!

Подобно многим — хочется верить — современникам, мне очень нужно было понять, каким образом совместить в малом объеме сердца — всего-то с кулачок — такие разнополярные вещи, как работа в коллективе обычных неоязычников — и аскезу постника, любовь к девушке — и борьбу со страстьми и похотьми, гордое амбициозное начальство  — и смиренное подчинение ему, самоубийственное безумие — и стояние в истине, пасхальную радость воскресения — и тотальное серое уныние. И если кто-то скажет, что это всё ерунда, «легкотня», не верьте. В сущности говоря, в этом совмещении несовместимого и состоит смысл земной жизни. Не поняв этого, можно оглянуться в конце пути и с горечью понять, что жил напрасно, всё, ради чего трудился, воевал, мучился — всё насмарку, всё зря. «Горечь, горечь, вечный привкус на губах твоих, о, страсть!»

Вот почему снова и снова сажусь за стол и, оглядываясь на прошлое, заставляю писать слова, много слов. Ибо, «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоан. 1:1) — Словом рождаемся, с Ним живем и к Нему восходим на суд после всего. А наши слова — лишь отражение того Слова, которое прозвучало на всю вселенную; лишь эхо того великого звука, оживившего всё и вся.

Понять кое-что из великого и вечного, помогла одна мысль, которую услышал и «стал её думать». Тогда постился, долго ехал, шел и стоял в келье обители, совсем один и совсем впервые. Мысль эта прозвучала на проповеди, сказана была стареньким батюшкой, от серебристых седин которого исходило сияние. Да, слышал я это много раз, но в том месте и в том моем состоянии, произвело во мне действие затяжного взрыва. Вот она: «Царство Небесное внутри вас есть» (Лк. 17:21) А дальше я понёс это в себе в келью, мою уединенную келью, где в ту ночь открылись двери вечности, которая, оказывается живет себе потихоньку внутри меня. Встал тогда как пень, замер перед иконами с горящей лампадкой, всмотрелся в лики святых, обжегся о взор Господа — да и упал на колени, чтобы потом распластаться на протертом коврике, устремившись вниманием, едва заметной пульсацией молитвы — внутрь себя, где оказывается помещается невместимое — безграничный океан любви и света Царства Небесного.

Что я пережил в те мгновения откровения, описать невозможно, казалось бы… Но нужно. Хотя бы для себя лично. Хоть как-то…
«Как бедны все слова земные! Ибо где человек тот скрылся, Кто, пройдя этот мир, унёсся За пределы всего, что видим?.. (Прп. Симеон Новый Богослов)»
Но именно, в тот миг, восскорбев до боли в сердце о бедности моих земных слов, мне было даровано прекрасное и великое. То был именно океан, сияющего теплого света. Из недр его тихо прозвучали слова, которые тоже слышал не раз: «Грехи человеческие словно песчинка утопают в океане любви Божией» — и опирались они на фонтан слёз покаяния, бывшим одним из множества внутренних течений того океана. Мне захотелось в тот миг отдать всю кровь во искупление своих грехов, самому кровью излиться без остатка для очищения души. Дать кровь — принять Дух.
Когда этот духовный порыв был принят, мне открылись недра, словно расступилась вода полная света, а там на дне горели не сгорая множество гадов, в том числе и моих. Подобно морским водам, закрывшим от всадников фараона проход Моисея по дну, сомкнулись подо мной светлые воды, и увидел я себя, как мизерное ничтожество, распахнувшее недра сердца бескрайнему океану света — и снова и снова дивился тому. Тут и всплыли из недр памяти слова из Писания: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное (1Кор.1:27)» — и я был счастлив стать этим самым немудрым и немощным. …Чтобы хоть как-то стать причастником могучего доброго света Любви.

Мысли такого рода любят посещать мою траченную ударом голову по ночам… или в дороге, а лучше как сейчас — ночью по дороге на море. В то время как я наблюдал кружение мыслей, радуясь тому, что они таки кружатся, чем утешают и настраивают на лучшее.

В ту минуту триумфа, вероятно для того, чтобы несколько заземлить восторги самомнения, в дверь купе постучали, полотно откатилось, а на пороге моей походной кельи появилась красивая стюардесса, или проводница. Наверное, на моем лице отразилась маска недовольства, поэтому девушка поспешила извлечь из-за спины другого субъекта, уже непременно мужского пола.

— Этот господин разделит с вами купе до конечной станции, — извиняющимся тоном пропела девушка.
— Насколько помню, — проскрипел я, — всё купе отплачено для меня, чтобы никто мне не мешал.
— Адъютант нашего генерала, — встрял господин сосед, — так и сказал, что вы будете против подселения. Но вы уж потерпите, пожалуйста. Ни от меня сие было, но волею пославших мя...
В ту секунду ожил мой телефон, я ответил, прижав трубочку к уху.
— Как я понял, ты уже приступил к скандалу, — раздался голос дядиБори, всё еще живее всех живых. — Имей ввиду, этот господин — твой воспитанник и друг на ближайшие месяцы. А в соседних купе вашего вагона едут еще и телохранители. Но они мозолить вам глаза не будут. Работай. Это не просьба, это приказ. Всё. Исполнять!

В то время как мы знакомились, и я узнал имя соседа Михаил, красавица-стюардесса накрыла на стол, выставив чай с печеньем и коньяк с лимоном. Я вздохнул. Михаил успокоил, мол, это не пьянства ради, но для начала беседы. И да — сосед приступил к автобиографии, я записал то, что пришло в голову, кивая, делая вид, будто слушаю, делая вид, что верю. Закончив писать, я откинулся на комковатую сырую подушку, вздохнул и тихо-мирно погрузился в омут теплой уютной дремы.
В тишине прозвучали таинственные слова: «В те времена, когда еще не было слова «любовь», существовало понятие «жалость». Да, так и говорили: «И женщина тогда пожалела меня!» Почему-то именно сейчас, как вода жаждущему, как хлеб голодному, как тепло замерзшему — на моё лицо упали теплые капли сочувствия. Я оказался в окружении гулкого одиночества. Вдруг все мои книги, написанные таинственной субстанцией «кровь-пот-и-слезы», прожитые от младенческого крика до последнего хрипа, подобно ручьям и рекам, сливающимся в бескрайнее море — мои слова восполнили собственную толику великого потока слов моего народа, моей страны, моего человечества. Только что я был сгустком никчемной пустоты, окруженной вакуумом, и вот тотальное одиночество ожило, наполнившись звуками, шепотом, словами.

Некто, до оскомины ближний, невидимый и ненужный, чужой и сторонний — принялся рассказывать о своих переживаниях, о том расколе, который последовал в его душе, вследствие прочтения книг незнакомца, ставшего с некоторых пор для оратора новой точкой опоры.

Не удивлюсь, если в этом месте взвоют горны, трубы, фанфары, и под чеканный шаг торжественных колонн взревёт «Марш энтузиастов»:
Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!

Нам ли стоять на месте!
В своих дерзаниях всегда мы правы.
Труд наш - есть дело чести,
Есть подвиг доблести и подвиг славы.

А что, неслабая песня была у наших дедов-и-отцов! Как грохотало сердце народа под звуки этого гимна, как хотелось делать подвиги, строить по колено в грязи, обливаясь потом, любить, рожать детей и воспитывать их патриотами. …Только и время этих энтузиастов прошло, и их тоже обманули, оставив ни с чем, пополнив ряды пьяниц, кухонных философов, воришек. И тогда им на смену пришли другие — верующие, мирные, несокрушимые (потенциально). То есть, простите, — мы.
— Понимаешь ли ты это, незнакомец?
— Да! Еще как! Но если что-то не пойму, ты же объяснишь… Только дайте и нам пройти с вами в стройных колоннах крестных ходов, под хоругвями и крестами.
— Дам! Вам.

Однако, тьма Туапсинского туннеля отгрохотала миганием подземных лампочек, поезд вырвался из плена в яркое сияние солнца на синем небе, над пенистой морской волной, над приветственным криком чаек — в утро нового дня!

Новая вводная со старыми знакомыми

— Михаил, друг дорогой, — прошептал я, глядя в окно, — прости старика… — Сосед иронично хмыкнул. — Давай еще раз по пунктам, чтобы самое главное, не торопясь, но за двадцать минут. На меня внимания не обращай.
Пока Михаил по второму кругу, заглядывая в блокнот с золотым обрезом, нудно перечислял «по пунктам» самое интересное и полезное из моих книг, я включил компактный ноутбук. Пришли новые вводные, от которых отмахнуться запросто нельзя.

Стиль изложения информации узнал — то был нудный сухой бубнеж старика Конторского, в миру — Василия Ивановича. Значит так, побег Михаила из недр глубинного государства стал готовить еще отец. Ему удалось выйти из системы, стряхнуть с головы-сердца ядовитую плесень тотальной лжи, вывел из порочной системы сына с помощью новых документов, биографии и… больших денег, которые у них выражались суммой с двенадцатью нулями. Я подсчитал нули, получился триллион баксов. (Ну, по сравнении со штатовским государственным долгом. который так или иначе будет списан — этот двенадцатинольный триллиончик так, мелочь.) Разумеется, эти деньги размещены по разным корзинам — на секретных счетах солидных банков, в трастовых фондах, в сейфах собственных банков, в пакетах сверхдоходных акций и так, еще по мелочам.

Я бросил мимолетный взгляд на мальчишку напротив. впрочем, мальчишкой он был для меня, в моем сознании, на самом деле — серьезный господин, под бременем огромной финансовой власти. Миша аккуратно перечислял ключевые пункты моих нетленок, кстати весьма правильно. Так вот кто ты — хозяин империи. С одной стороны, это притягивает к нам внимание криминала, разных коррупционеров, да просто жулья. С другой стороны, финансами империи может распоряжаться только этот парень, а кур, несущих золотые яйца, необходимо оберегать особо. Так что мы с ним ви-ай-пи самой высокой категории. Надо будет осторожно выяснить у Миши, насколько богатство разъело душу, и что там от нее осталось в естественном виде. Так, с первого взгляда, парень живой с главными православными характеристиками — смирение, подчинение, бескорыстие, природное благородство, наконец. Оно конечно, когда с младых ногтей во рту серебряная ложка, когда у тебя есть всё, то вряд ли ты пойдешь на подлость или предательство — тут основы основ начинают руководить личностью — честь, совесть, верность, да страх Божий, наконец. Ладно разберемся.

— Повтори, пожалуйста, милдруг, — вставил я слово в поток его сознания, — каков главный принцип нашей безопасности?
— Выбор в пользу света?.. Согласно закону свободы воли?
— Верно! — кивнул я. — А что дает уверенность в правильности выбора? Ладно, сам скажу. В Писании есть такой сюжет. Спаситель рассказывает апостолам от ответственности за семейные преступления, вроде блуда, прелюбодеяния, даже похотливых взоров на женщину — апостолы возмущаются: «Да кто же тогда спасется?» Мол, все же тогда виновны! На что Иисус Христос отвечает: «Человеку это невозможно, только Богу». Так я о чем? Истинные, сокровенные так сказать, намерения человека открыты лишь Богу — и только Он ради любви и милости Божественной к детям Своим, способен и направить нас и защитить от любой беды. Ну и конечно, наша молитва, от детей малых восходящая к Отцу Всемогущему. Так, в синергии, в сотрудничестве человека с Богом и происходит наше спасение, в основном тайно, неявно, невидимо — но всегда эффективно.

— Странно, — потер висок согнутым пальцем сотаинник, — вот сказал ты это простыми словами — и всё ясно. А я бы вот так просто не смог бы…
— На самом деле, если ты столь скрупулезно изучил выводы из моих книг, почерпнутые из святых отцов, в твоей душе, в твоем разуме всё это уже заложено. Думаю, даже раньше, чем ты прочел в книгах — во время крещения и первого Причастия в тебя всё это вошло Духом Святым, а все остальное — лишь иллюстрация, с акцентом на главном. Но и это нужно. Всем нам. Помнишь, наверное, «повторение — мать учения». Знаешь поди как солдатиков муштруют в армии — неоднократное повторение военных приемов, так чтобы самый туповатый и необразованный пастух овечек до автоматизма усвоил приемы выживания в ходе военных действий. Но ты молодец! Знаешь, когда ты повторял выводы из моих книг, я тебя слушал…
— А ты разве слушал? — дернулся он с саркастической улыбкой на лице.
— Конечно да, юноша, — осадил я его. — Так вот, не поверишь, кое-что я и сам для себя отметил, как важное. А почему? Правильно — потому что источник у нас один — и это ни я, ни ты — а Дух Святой, Господь животворящий, как сказано в Символе веры.

За окном в блистании яркого солнца проплывало море с голубым небом, пальмы, пляжи с загорающими купальщиками. Однако пора собираться на выход, а у меня еще одна идея. Взял блокнот Михаила, открыл на чистой странице и записал: «наезд — плен — угрозы — вымогательство — пропажа охраны — чудесное избавление». Закрыл блокнот, протянул Мише, проворчал:
— Не сейчас. Потом прочтешь. — И вдруг запел из Высоцкого:
 
Солдат всегда здоров,
Солдат на всё готов,
И пыль, как из ковров,
Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,
И не сменить ноги,
Сияют наши лица,
Сверкают сапоги!

По выжженной равнине —
За метром метр —
Идут по Украине
Солдаты группы «Центр».

— На «первый-второй» рассчитайсь!
— Первый-второй…
Первый, шаг вперёд — и в рай!
— Первый-второй…
А каждый второй — тоже герой —

В рай попадёт вслед за тобой.
— Первый-второй.
Первый-второй.
Первый-второй…

— Веселая песня, не правда ли? — улыбнулся я через плечо, собирая сумку. — А главное — бодрая! Выходим! Платформа подана.
Не успели мы попрощаться с проводницей, поблагодарить девушку-красавицу, к нам подлетел смуглый парень лет двадцати. Махнул у меня перед лицом корочками, попытался схватить наши сумки, за что получил по рукам.
— Удостоверение ФСБ на овощном рынке купил? — спросил я наглеца. — Мимо, мимо иды, дарагой!

— Ты чего провоцируешь! — обиделся смуглый нахалёнок.
— Простите его, — раздался из-за спины бархатный баритон бандита покрупней. — Это местный карманник. — Мужчина в черном костюме обернулся к парнишке. — Брысь отсюда! Специально для вас, господа, номер-люкс в лучшем отеле побережья!
— Еще один встречающий! — прокомментировал я, глядя в загорелое лицо мужчине. — Как мухи на мёд!

Один из молчаливых охранников Михаила вышел из тени, оттолкнул плечом второго «встречающего». Взял наши сумки и понес к черной машине, припаркованной недалеко от поезда. Михаил был спокоен, как старый мудрец. Он с интересом разглядывал окружающее пространство, платочком промокая пот со лба — нас окутала жара.

— Насколько мне известно, — сказал я, — для нас забронирован номер люкс в «Палас Отель» и квартира в частном секторе. Так нам на квартиру, пожалуйста. — К Мише: — Юный господин не против? Приглашаю окунуться в море. Открыть, так сказать, купальный сезон.
— Я не против, — прошептал Миша. — А завтракать когда? — проурчал он голодным чревом, который иногда так борет, что выть хочется. Но нельзя…
— Вот искупаемся, тогда и поедим в какой-нибудь шашлычной.
Охранник с ужасом глянул на меня, но смолчал.

Квартира нам досталась двухкомнатная с лоджией, обращенной к морю. Мы Мишей с минуту постояли, зачарованные роскошным видом на слияние двух великих стихий — морской в ослепительных блёстках и небесной синевой в прозрачных белых облаках. Нашли купальные принадлежности, сунули в барсетки, нацепили очки на носы, шлепанцы на подошвы. Да и выбежали трусцой из дома на залитую солнцем улицу, сходящую к набережной. Боковым зрением зафиксировал одного охранника в десяти метрах от нас сзади, второго — в тени кустарника в отдалении, оба успели переодеться в легкие светлые брюки с рубашками, но в черных очках спец-агентов.

Такое случалось со мной и раньше, в детстве, и в более взрослом возрасте. Не успели мы расположиться на пляже, расстелить одеяло, как я, взяв парня за руку, сбежал к голубовато-зеленой волне, да и прыгнул в воду. Меня окатил восторг, с голодной жадностью я нырял, плавал, барахтался в брызгах, непрестанно ловя солнечных зайчиков открытыми глазами. Боковым зрением с удивлением наблюдая осторожное купание Михаила. Наконец и я утолил первичный морской голод и стал нехотя выбираться на берег. И вот мы лежим рядом, я с трудом усмиряя дыхание и сердечный перестук в по-прежнему вздымающейся груди, Миша — аккуратно вытирался полотенцем, подправил прическу за полторы тысячи евро и подчеркнуто спокойно укладываясь рядом, подставляя тело под лучи солнца.

Меня так разморило на жаре, так благотворно подействовали шелест волны, детские крики, попискивание чаек, что я, кажется, задремал. Вспомнилось детство, мои поездки на море, мама с животом, в котором тогда помещался я. Мама сидела в теплой воде, а я даже в своем внутриутробном положении, ощущал ласковое тепло морской воды и то блаженство, которое окутало нас с мамой. В тот миг я не думал о том, как это получается — я в мамином животе, а вижу всё снаружи, в тот миг я вообще не думал, отдавшись течению светлого потока, понесшему меня в прошлое-настоящее-будущее, которое слилось воедино.

Я увидел себя в храме на руках бабушки. Меня окунули с головой в купель. Дети, окружавшие нас, во время этой процедуры почему-то орали, а я крутил головой в разные стороны и тихо улыбался. Там, рядом со мной, надо мной, священник помазывал мой лоб, бабушка хвалила меня за мое спокойствие, а за спиной батюшки высился огромный прекрасный ангел — вот почему все мы улыбались. Потом ангел стал посещать меня регулярно. Вообще-то он всегда был рядом, только мне он показывался в такие моменты, которые можно назвать чудесными. Вот я учусь ходить, падаю на торчащий столовый нож, упавший со стола — ангел подхватывает меня и ставит на ножки, нож возвращает на прежнее место. Вот меня роняет няня, ангел опять ловит меня и укладывает на кроватку. А вот иду из школы домой, передо мной собирается кучка пьяных подростков, ожидая моего приближения. Ангел летит в сторону милицейской машины, что стоит за углом, пока блюстители жуют бутерброды. Вдруг автомобиль с красной полосой выезжает из-за угла, несется в мою сторону, резко тормозит рядом с хулиганами, те разбегаются, ангел гладит меня по всклокоченной голове, утешая, а я иду себе дальше, не замечая происходящего вокруг меня криминала — всё же нормально, зачем волноваться.
Потом еще много раз мой добрый вестник отводил меня прочь от смертельно опасных мест, злых людей, менял траекторию летящих в меня пуль и снарядов, а я шел себе дальше по своему кривому пути, уверенный в невидимой несокрушимой ангельской защите.

Дальше — больше. Ангел заводит меня за руку в церковь, ставит в конец очереди исповедников, тихо велит мне каяться. Вот с голодом духовным в груди погружаюсь в чтение Евангелия, Апостола, жития святых — и всегда рядом ангел, возбуждающий во мне тот самый духовный голод. Стою у Креста рядом с Пресвятой Матерью и Иоанном, обливаясь слезами, а уже через день пляшу «веселыми ногами» на Пасху и кричу что есть сил: «Христос Воскресе!» Конечно, с помощью моего доброго ангела оказываюсь рядом с Марком Афинским, рассказывающим гостю о своих приключениях, а мой ангел вместе с ангелом преподобного Марка накрывают стол яствами из рая. Робко выглядываю из-за дерева, наблюдая схождение благодати Духа Святого от рук Серафима Саровского на Мотовилова, вдыхая божественный парной аромат и радуясь за этих чудесных людей, получивших при жизни такой прекрасный дар. Сижу на скамейке рядом с Силуаном Афонским, молча перебирая узелки четок, глядя на роскошный закат солнца над Эгейским морем, чувствуя отсвет благодати, исходящей от монаха, на меня, убогого и недостойного.

— Надеюсь, мы с тобой еще пообщаемся не раз, — произнес я, не открывая рта. — Мне всё это очень интересно. Но уж если ты, мой добрый ангел, именно сейчас напомнил о себе, подскажешь, как мне сейчас себя вести? Что это за Михаил, и на кой он мне сдался? Я ему кто — нянька или секьюрити?
— Михаил нужен Грядущему, — последовал ответ. — Так что помогай ему, как посланнику самого царя. Он еще молод и подвержен страстям, а ты его направляй куда нужно и успокаивай, я же вам помогу. Кстати, напомни Мише передать тебе письмо, а то ведь забудет паршивец. Сейчас ты проснешься, обнаружишь его отсутствие — так ты уже не паникуй. Помнишь наш с тобой девиз: «значит так нужно». А я рядом. Как всегда.

Как предположил я ранее в поезде, как указал ангел на свершившийся факт — соседнее место на пляжной циновке пустовало. Почему-то вздохнув, собрал вещи и побрел на набережную. Вдохнув сладкий аромат жареного мяса, почувствовал сосущий голод, свернул в первый же по ходу движения ресторанчик. Ко мне подлетел официант в белоснежной рубашке с бабочкой, с полупоклоном подвел к столику на двоих, шепотом скомандовал сидящему едоку, того как ветром сдуло. В голове, как всегда, в таких случаях прозвучал баритон Хампердинка: «Lonely Table Just For One». В три секунды услужливый трактирщик очистил стол, вытер полотенцем, откуда-то из-за спины извлек меню, склонился ко мне и вкрадчивым шепотом произнес:

— Сегодня весьма неплох шашлык из парной баранины, перепела с орехами, салат из свежих овощей, а вино советую местное из коллекции одного уважаемого дворянина.
— Уж не Георгия ли?
— Верно! Вы я вижу разбираетесь в сей тонкой материи.
—  А то! Ладно, уважаемый, несите вышеперечисленное, только поскорей — голоден, ибо зело.

Уважение мое к этому заведению неуклонно росло. Не успел прослушать увертюру к джазовой композиции в исполнении Сатчмо, как передо мной выстроилась кулинарная композиция. Без лишних слов, наскоро прошептав «Отче наш», набросился на еду. Вино, изготовленное по рецептуре моего деда, оценил на отлично. Утолив первичный голод, откинулся на спинку кресла и только тогда обнаружил сидящего передо мной тучного горца.
— Надеюсь, не помешал? — осведомился нежданный сосед.
— Помешал, — сказал я. — Но, кажется, тебя это не очень беспокоит. Здравствуй, Жора!
— Вспомнил все-таки! — воскликнул он, хлопнув жирными ладошками. — Что, сегодня без друга полковника? Наверное, не так комфортно?
— Ну, почему, — пролепетал я с набитым ртом, — мне на море всегда было комфортно. Что-то подсказывает, что это заведение принадлежит тебе?
— Да, именно, — улыбнулся он, обнажив коллекцию золотых зубов во рту. — А еще половина других на побережье, — хвастливо добавил тот.

Не дождавшись от меня восторгов, ресторатор взмахнул рукой, из рук официанта получил хрустальный стакан с жидкостью медового цвета. Подумал, пожевал пухлыми красными губами, набрался храбрости, прокашлялся и наконец спросил:
— Слушай, дорогой, а что за мальчик был с тобой, когда из поезда выходил?
— Тебе-то что? — проворчал я, обгладывая тельце перепелиное, запивая розовым вином от моего деда.
— Ты же знаешь, у меня всюду свои люди. Мне докладывают обо всех приезжих. — Он выкатил на меня черные глаза, подался вперед и громким шепотом выпалил:
— Да от твоего пацана такими большими деньгами несёт! Очень большими! Понимаешь…
— Так это ты его взял в плен? — небрежно бросил я. — Очень больших денег захотел?
— Ты что? Какой плен! — еще шире распахнув черные глаза, возмутился ресторатор. — Я его пригласил быть моим гостем! Дорогим уважаемым гостем!
— А охранники его где?
— Они там же, только в отдельной камере… то есть, доме. А парнишка твой у меня самую дорогую и любимую… дочку выбрал. У них там такая любовь! Ого-го!
— И сколько ты хотел денег выманить? — спросил я.
— Почему выманить! Разве жених не должен выкупить невесту, по нашему обычаю? — потом набрался наглости и выпалил: — Миллион!

— А теперь слушай меня внимательно, — прошипел я. — Этому мальчишке российский паспорт выдал по особому распоряжению сам… — Я поднял палец к зеркальному потолку. — Из-за него здесь может начаться война. Наш спецназ или уже здесь или на подходе. Так что давай так — в течение часа ты приносишь мне два миллиона… евро, а я оставляю тебя в живых. И не дай Бог мальчишке выразить недовольство твоим гостеприимством. Шуруй! Время пошло.

Жору как ветром сдуло. Официант принес чашку кофе. Чашечка была крошечная, а густой запах от нее сразу заполнил атмосферу помещения. Я поблагодарил трактирщика, пытаясь открыть кошелек, он в поклоне шепнул мне: «За счет заведения. Такси вас ждет».

Я отпустил такси, решив пройтись пешочком. Пока гулял по набережной, пока поднимался по лестнице в гору, вспомнил чудесное вино моего деда. Вспомнил самого деда. Вот тут, по этим камням, среди этой буйной зелени мы с ним ходили, разговаривали о весьма серьезных событиях. Да и бабушку послал ко мне он. И все-таки не завершилась наша история. Что-то еще должен сделать.

— Что ты себе позволяешь! — сходу возмутился Миша. — С какой стати вмешиваешься в мою личную жизнь?
— Ты хотел сказать, аферу по вымогательству с пленом и соблазнением продажной девкой? Надеюсь, она тебя не успела наградила неприличной болезнью?
— Да ты что! Моя Снежана такая чистая, такая красивая, такая…— Он осёкся. — А что, реально она того? То есть за деньги?
Я кивнул.
— Да! Прости, пожалуйста, тебе какое-то письмо передали. — Миша достал из сумки конверт и, потупив очи, протянул мне.
А в письме том говорилось…если коротко, то вот о чем:
 
Мой героический дед Георгий по благословению Графа поселился на Черноморском побережье с тем, чтобы поддержать материально суперидею будущей монархии. Тому способствовали два фактора — во-первых, промысл Божий о грядущем царе, изложенный в пророчествах наших святых, и во-вторых, как ни странно, та кавказская вольница, что обычно выражается словами «На Кавказе никогда советской власти не существовало, зато частное предпринимательство позволяло делать что угодно, но за наличные деньги». Поэтому дед развил частную инициативу до предела: построил дом-дворец в Сочи, еще несколько домов по всему побережью, купил и присвоил шесть колхозов-миллионеров (перечень и документы на право собственности прилагаются). Немалую часть прибыли передал сыну Графа для дальнейшего роста и поддержки императорского общества, который ввиду истинности просто обязан быть засекреченным, иначе будет уничтожен. Отсюда – сверхприбыли на западе и материальная основа в России для будущей монархии. Таким образом, мне предстоит вернуть себе собственность и передать ее в пользу российского монархического сообщества.

Я глубоко и протяжно вздохнул. С растущим сожалением взглянул на Михаила. Но, прочитав сотку Иисусовых молитв по четкам, успокоился, смирившись под всемощную длань Господню. Миша молча наблюдал за мной, вероятно ожидая как минимум подзатыльника, от которого я, не без усилий, воздержался. На выходе было вот что:
— Ладно Михаил, «Цели поставлены, возможности делегированы, спецназ невидимо с нами», — грозно произнес я, — так что, давай поскорей покончим с этим! — Потряс письмом перед носом юноши. — Ты наверняка уже ознакомился с вложением?
— Да что ты, как можно! — воскликнул тот, затем потупив очи сознался: — Да, конечно. А почему «поскорей»? Да тут дел непочатый край!
— Потому, Михаил, что с годами зов Небес звучит всё настойчивей. А земные цепи, в виде собственности и денег — становятся всё более отвратительными и тяжелыми. Так что сами делаем, что без нас невозможно, и всё это ярмо передаем в руки сильных мира сего. Тех, кто тебя ко мне подослал.
 
В тот миг в дверь позвонили. Встал и, кряхтя, с ворчанием открыл входную дверь. На пороге стоял Жора с китайской клетчатой сумкой в руке.
— Вот, — произнес трактирщиков начальник и бандитов командир, — принес, как договорились. Ну ты… ну вы, сможете войну остановить? Народ волнуется, меня чуть не замочили за самоуправство.
— Ладно, сделаю, — успокоил я Жору, почувствовав жалость к толстяку. — Народ успокой, а сам заходи. Есть разговор.
Миша покинул комнату, решив сварить кофе в кухне. Мы с Жорой сели на стулья, я полулежа, он — с прямой спиной.
— То вино, которое мне подавал твой официант, — сказал я, — мой родной дедушка произвел.
— Так Георгий Великий, — ваш дедушка! — выпучив глаза, воскликнул он.
— Так вот, мой вопрос, — отчеканил я. — Хочу вернуть дом деда. И ты мне в этом должен помочь.
— Да я бы с удовольствием, — выдохнул он. — Только там сейчас какая-то крутая организация дом занимает. Я в этом деле вам не помощник — не мой уровень.
— Ладно, — кивнул я — а как местный авторитет, можешь меня туда провести, на экскурсию?
— Ну, это, думаю сделать можно, — подобострастно закивал Жора. — Там у них по воскресеньям какие-то сборища. Вроде, бала, пир-горой и всё такое… Правда, мне доложили, что туда входной билет стоит аж миллион на одного, и еще, одеться надо солидно.
— Хорошо, — кивнул я на принесенную Жорой сумку с деньгами. — Два миллиона у нас есть, ты их отнеси туда, предупреди, ну а насчет одежды мы что-нибудь придумаем. — Я строго посмотрел на Жору. Если точно, на его большой нос, обогащенный двумя шрамами, мне почему-то каждый раз хотелось добавить от себя третий, но пока сдерживался. Итак, мой лазерный взор обжег грубоватое лицо местного авторитета, выдержав паузу в тридцать секунд, сказал: — Надеюсь, ты понимаешь, если эти деньги упадут в твой карман, я узнаю…

— Что вы!.. Что ты, всё будет тип-топ!  — Схватив принесенную сумку с деньгами, Жора второй раз за день продемонстрировал высокую скорость исчезновения.
Миша по планшету узнал, где тут приличный бутик. Мы посетили это славное место, заказали мне сюртук, Мише — фрак. Ну если честно, не классические, а так, легкую стилизацию, но самое главное — от Армани, Джорджио. С давних пор в Европе и провинциальной части нашей страны именно этот бренд узнают и сильно уважают — скорей всего из-за высокой цены.

Чтобы не ждать воскресенья, учитывая потребность посещения церкви, я пригласил Михаила на прогулку. Сначала посетили местный храм, обошли иконы, приложились, поставили свечи, заказали молебен, подали записки. Потом медленно, в ритме отдыхающих на курорте тружеников производства, по тротуару вдоль объездного шоссе, мирно беседуя, шагали в сторону того самого дома, где произошла моя судьбоносная встреча с дедом. О чем беседовали?
— Слушай, босс, — в растяжку произнес Миша…
— …Лучше гражданин начальник — это по-нашему и как-то солидней звучит.
— Окай, гражданин начальник, а мне зачем это было нужно?
— Ты имеешь ввиду, плен, соблазнение с вымогательством? Думаю, чтобы ты познакомился с еще одной гранью нашего социума, криминальной… коль скоро тебя отправили сюда. Ну, а я еще в поезде тебе этот план прописал в твой поминальник, придешь домой, откроешь и прочтешь.

— Так ты что, заранее знал?
— Не знал, а лишь предполагал. Опять же, потому что вышеуказанную грань знаю не понаслышке. А мне ты вот что скажи — когда ты заглянул на тёмную сторону закулисья, ты взял благословение, разрешение, хотя бы помолился про себя?
— Кажется нет, — понуро сознался Михаил. — Как-то не до этого было. — Он хлопнул себя по потному лбу. — Вспомнил! Сначала рядом со мной прошел какой-то загорелый накачанный мужик, потом субтильный юноша — оба мигали мне глазом и пахли дорогим парфюмом — и только после — та брюнетка дивной красоты. И уж за ней я пошел, как теленок на привязи.
— Понятно, тебя тестировали на гендерную идентичность. И весьма успешно. Ну ладно, хоть не за субтилом увязался. А то бы…
— Да ты что! Я не такой! — возмутился парень.
— Хорошо, успокойся, — сказал я, хлопнув его по влажному от пота плечу. — Но ты видишь, они тебя тестировали как европейца, со всеми их извращениями, а это настораживает. Видимо, информация о тебе и твоих капиталах им стала известной. А может, и нет, просто, как сказал Жора, от тебя за версту миллионами несёт. Так что будь попроще.

— Да я и так уже… Даже свистеть двумя пальцами научился и сморкаться на ходу. — Михаил, помолчал для солидности и выпалил: — А кстати, это конечно топ-сикрет, как говорится… Но я ведь в Россию приезжал инкогнито. Да не раз. Видишь ли, как прочел твои книги, так меня и потянуло в места твоих боевых действий.
— И что же, за время твоих экскурсий, ты ни разу не столкнулся с криминалом?
— Нет, кажется, — неуверенно произнес он. — Впрочем, я тогда был простым иностранцем из низших слоев. Это сейчас обрел статус миллионщика. Наверное, как-то отразилось и на внешности, и поведении. А что сильно заметно?
— Ладно, не волнуйся, я же рядом. Буду…

Мы встали перед высоким забором, решая как бы нам сквозь густую тропическую чащобу обойти дом по кругу. В тот миг нашей нерешительности, к нам подскочила большая черная собака, виляя хвостом. Вслед за зверем, из кизилового кустарника появилась маленькая сухонькая старушка.
— Дождалась! — воскликнула она. — Это ангел тебя сюда привел!  — (мой ангел по внутренней связи с готовностью подтвердил информацию) — А кто еще! Ты же внук дедушки Георгия? А я — та самая соседка, что прислуживала вам за столом. Маруся я!
Вспомнил энергичную девушку, помогавшую бабушке резать-жарить, и радостно кивнул.
— Дедушка твой мне отдельный домик построил, чтобы я после него тут сторожем была, — пояснила она. — Так чего я? У меня к тебе послание есть, передать надоть. А то ведь и помереть не могу, пока не отдам в твои руки. Вона как!

И вот сижу я на балконе под фонарем, меня обвевает теплый ветерок, пахнущий морем, лавром и жареной соседской рыбой. Миша из-за моего плеча подсматривает на пожелтевшие страницы, пытаясь разобраться в причудливой вязи дедовых строк. Выдержав с полчаса, Миша заклевал носом, и я отпустил его спать, пообещав пересказать послание завтра. Дедушкино послание оказалось повторением того, что получил через Михаила от его отца, сына Графа. Разница была лишь в том, что деду не были известны фактические объемы средств, которые нарастил на дедовы инвестиции папа Михаила в коллективе с западными сотоварищи. А им, как я понимал, удалось то, что удалось, именно потому, что они действовали в русле Божиего промысла, в части воссоздания монархии. …И все же, надо бы «поскорей покончить с этим». Небеса зовут… может быть, и мне туда вскоре…


Карнавал шутов

Долго ли, скоро ли, прямо иль косвенно — но мы приблизились к линии боевого столкновения. За нами следовали местные боевики, скрытно, конечно, и уж совсем невидимо — парни из супер-спецназа, просочившиеся в данную местность с северных пределов Отчизны. Скоро подоспеет автобус с затемненными стеклами, на случай ареста оказавших сопротивление.

Итак, мы с графом Михаилом торжественно восходим в низины максимально театрализованного действа. Зашли внутрь, огляделись и приступили к хождению по кругу, я с Иисусовой, Миша — с Богородичной молитвой. Не сразу, но через полкруга с четками в руках, вокруг всё как-то попритихло и успокоилось.
Чем отличается так называемое императорское общество легальное от тайного, истинного, нам с Михаилом было явлено беглым ознакомлением с тем карнавалом, который творился за забором дома-дворца моего деда. На эрзац-троне восседала крупная дама в мехах и каменьях, разумеется, с короной на макушке — по видимости, из Кирилловичей, которые активно сотрудничали с фашистами и вольными каменщиками всех сортов. К ней по очереди подходили пары вельмож, выражали своё уважение с поклонами. Невольно вспомнилось подобное поклонение оживших мертвецов Маргарите на балу Воланда, из сериала «Мастер и Маргарита». Только здешние действующие лица были в золоченых одеждах с орденскими лентами, а не голые, во всяком случае, пока.

По завершении нашего с Мишей третьего круга с четками, я, с скорей почувствовал, чем увидел боковым зрением, как тихо-мирно карнавальную охрану сменила наша команда в черных костюмах с автоматами в руках. Наконец, на сцену вышли генерал с адвокатом — они, потрясая бумагами, громко объявили, что нынешнее сборище находится здесь незаконно. А посему предлагается в течение десяти минут покинуть помещение и занять места в автобусе, для дальнейшего проследования в соответствующие инстанции. Какой-то хлыщ в золоченом кителе с орденами пытался возмущаться, но был придавлен лицом к паркету — остальные участники карнавала спешно, подталкивая друг друга в спину, покинули помещение.

Остались только мы с Мишей и две дамы. Одну подхватил под локоток Михаил, другую лично я — и с паролем «это с нами» сквозь оцепление вывели дам наружу, где нас ожидали автомобили. Ну, моя дама вполне ожидаемо оказалась Маргарита, проникшая сюда за мной следом, разумеется, из самых благих намерений. А пара Михаила была старой знакомой из его зарубежной около-монархической тусовки. Не скрою, девушка была очень красивой, одета изысканно, но без роскошных излишеств, а вполне органичный аристократизм ее был не наигран, а привычен и потому извинителен. Правда, во мне что-то неприятно скрипнуло внутри при взгляде на нее, но я состроил Мише гримасу «будь осторожен» и отпустил их погулять. Видимо, поиск Михаила подруги дней его суровых, выходил на новый виток, уверен не последний.

— Послушай, Михаил, — окликнул я уходящего друга, — ты мне предлагал ознакомиться с твоим дневником. Сейчас появилось время. Могу почитать?
— Да, в тумбочке посмотри, — бросил он через плечо. — Синяя книга с закладкой.
—  Эй, а мной когда займешься? — спросила Маргарита откуда-то сбоку.
— Ты еще здесь? — проворчал я. — Скажи, а я тебя звал сюда?
— Да уж, от тебя дождешься… — взмахнула она рукой.
— Слушай, я тебя очень прошу, — взвыл я, воздев руки горе, — пожалуйста, уезжай домой, не мешай мне. Не до тебя.
— А я чо, — скривила она губы, — я туточки отдыхаю-загораю и тебе не мешаю. — Отвернулась и пошла в противоположную сторону. Я же к своему стыду, смотрел на ее пластичный силуэт и оторваться не мог.


Поколение победителей 2.0

События ушедшего дня продолжились ночью, чудесной южной ночью, так сказать в образе виртуальном, но тем не менее торжественно-бравурном. Итак, как сказано в пророчестве преподобного Серафима, грядущий царь явился народу подобно Спасителю на полотне Иванова «Явление Христа народу» — буднично и чудесно одновременно. Те ждуны, внутренние супостаты, нефтесосы-казнокрады, что пошустрей, успели сбежать из России в сторону местности, в которой объявился ихний властитель-антихрист. Остальные, как всегда понадеявшиеся на «авось пронесет», занесенные в опричные черные книги, сосланы на вечную мерзлоту, уничтожены, подверглись самоубиению. Как уверял Серафим Саровский, пролилось много крови, черной, очистительной — народ вздохнул свободно, распрямился, возвеселился. Мы ходим по опустевшей столице, выбирая дом для проживания. Так чтобы и район потише и вид из окон обширней. Верные царю люди получили награды, достойную службу, охрану и прислугу. Прозревший в откровении Иоанн Кронштадтский, с небес наблюдал вместе с ликующим народом, как со всех сторон плывут «все флаги в гости к нам», не только в гости, но и на постоянное жительство, охваченные всеобщей радостью победы, готовые служить долгожданному царю, великому, справедливому, истинному божиему посланнику. Удерживающему жизнь на земле в русле Божиего промысла. Исчезли хронические болезни, ушло в позорное прошлое уныние — благодать Божия, подобная утреннему весеннему солнцу, веселит сердца, вдохновляет на подвиги, зовет на покаяние, дарит пасхальную радость.
Меня же посетило неожиданное недоумение. Напоминаю ангелу, Старец мне говорил, что меня возьмут от земли или до начала третьей мировой, как ослабленного, или произойдет со мной некое чудо-чудное тотального перерождения от болезного полутрупа — в здоровяка, которому жить до ста лет, не тужить, и царю служить. Так что же получается, рассуждаю про себя, вот я старый, больной, нищий, гонимый щелкопёр, чуть живой — царя не видно, народ о нем и не помнит, устал ждать, я уж собрался преставиться как-нибудь потихоньку, шепотом, без гимна, слез и салюта из двенадцати стволов — а мне тут верховное тайное руководство расписывает некую фантастическую перспективу на полвека вперед… Да мыслимо ли это! Ангел, ты понимаешь, что такое смертельная усталость?
— Отставить интеллигентское нытьё! — вопит мне вестник голосом в интонациях Адъютанта генерала, с хрипотцой деда Георгия. — Да на тебе еще пахать и пахать!
— Отстань ты наконец, — дерзаю напропалую. — Устал я. Просто тупо устал.
— Ладно, отдохни малость, искупайся, позагорай, по тропическим кущам поброди как ты любишь, — милостиво соглашается вестник. — Только вот завет дедов помоги исполнить, да Михаилу чем сможешь подсоби на первых порах и отдыхай. А там посмотрим.
— Помогать мне будешь? — спрашиваю строго-просительно.
— Конечно. Не волнуйся. Всё будет тип-топ.

Вздохнув по традиции глубоко и протяжно, нашел-таки Мишкин дневник в тумбочке и, совершив над собой акт самосмирения путем раздачи парных пощечин по каждой из ланит, открыл мини-фолиант и… словно бросился в пучину бурно-покойных вод.
Когда-то давно, занесенный вихрем информационных потоков, ради экономии времени и пространства, изучил метод скорочтения. Конечно, с тех пор многие навыки подрастерял, — а тут!.. Откуда что взялось… И поднялось. В душе. Усталыми подслеповатыми очами впился в аккуратно выписанные строчки дневника, время остановилось, затем растянулось и растеклось по временам и годам, счастливым событиям и горьким невзгодам. Будто проживал иную жизнь, свою, но и Мишкину. В голове проносились, сверкали и плавно реяли в эфире мистических субстанций мои собственные — и Мишкины — шаги по пути восхождения по лестнице вверх, ведущей вниз, в низины и пропасти смирения.
Там же в голове, а иногда и глубже — в сердце, под слоем мышечного миокарда, то есть в духовной его сердцевине — возникало радостное предчувствие резонанса наших с Мишей мыслей, сомнений, мучений. Вот это «мы в резонансе», давно забытое средь череды предательств — возгоралось мощным пламенем Пушкинского «Пророка» — «глаголом жги сердца людей», «и, обходя моря и земли», разумеется, после того как «исполнись волею Моей». …И мы с Михаилом исполнялись, обходили, жгли — каждый на своем месте и времени, но все же совместно, плечо-к-плечу.
Может быть, ради этих в общем-то невеликих минут пароксизмов братского резонанса… мы с Мишей и были соединены в спонтанный дуэт в том купе поезда, мчавшегося в мрачных подземных туннелях — навстречу яркому утреннему солнцу, слепящему золотыми лучами над сверкающей равниной моря!

Когда на пороге нашей съемной квартиры нарисовался понурый брат мой, брат наш — я был готов броситься к нему на худую шею. Но сдержался. Парень получил очередной урок разочарования от милой аристократочки, и это ему было нужно еще как-то пережить. Поэтому вместо педагогического занудства вроде «а я предупреждал!» — потрясая дневником, разразился «одой к радости», развивая идею пост-резонансного творчества в части написания книги. Нашей книги. Потом тормознул и как старший опытный товарищ спросил:
— Ты понимаешь, насколько капризы милой глупышки меркнут в трясинной ряске по сравнению с нашей великой идеей! — Потом вкрадчиво: — Что, отшила тебя наша – не наша — липовая принцесска?
— Ага, — кивнул он размашисто. — И знаешь, почему?
— Дай, сам догадаюсь! Девочке не понравился номер в отеле, твой фрак и автомобиль? А ты вспоминал ваши детские игры, понимая, что в теле повзрослевшей первой любови ни души, ни любви, ни-че-го, кроме пошлого снобизма. А про миллиарды своей финансовой империи ты даже заикаться уже не стал. Да и не мог.
— Ну да, вроде того… — согласился он. Потом поднял голову, просиял лицом и стыдливо попросил: — Ты что-то грандиозное надумал. Можно еще раз, а то я не всё понял, как следует.
…И я повторил свою идею, распаляясь с каждым словом. …Или разжигаясь… Короче — парень выслушал и сам вдохновился.
— Кстати, нечто вроде этого мне предлагал и покойный брат, и отец, и твой дядя Борис, который вспомнил о твоем дневнике. — Потов смутился и поправился: — Нам предлагал. Нашу книгу.
— Что-то вроде группового сумасшествия, не правда ли? — смешно пошутил я.
— Что ты! — возопил он, хлопнув в ладоши. — Что ты! Какое сумасшествие! Это суперидея, в реализации которой мы грохнем сразу двух зайцев, парочку волков, и легион… этих — ну, ты понял. Давай, жги! Я на подхвате.
— Или форейтором на белом коне, — предложил я свой вариант. — И того, готовься в храм. Помолимся как положено, поблагодарим и благословение возьмем.

Когда мы все как нужно сделали, в нашей милой уютной церквушке произошло еще одно событие. Во время чтения благодарственной молитвы, когда причастники прошли вперед, «совершенно случайно» рядом с Михаилом оказалась девушка в платочке. Она очень красиво крестилась, совершала поклоны — вроде бы, ничего необычного. Только Михаил вытянулся в струнку, на миг окаменел — тут я и понял, что у парня наконец-то разрешилась еще одна проблема. Ну, подумал я сам в себе, уж эта скромная красивая «наша девушка» не только не помешает нашим творческим планам, но и станет доброй умной помощницей. Да еще какой! Почему-то именно такая мысль ангелом слетела с иконы Иоанна Богослова и тихо-мирно успокоилась на моем плече.

Прежде чем сесть за стол, взяли благословение у священства, от корки до корки проштудировали дневниковые записи Михаила, мои наброски — и надолго погрузились в молчание.
— Как мы будем писать, — сам себя спросил Миша, — вместе, по очереди, вслух, каждый в своей пещере?
— Пока не знаю, — сам себе ответил я. — Но уж точно, по вдохновению Духа Святого, с помощью ангела-вдохновителя, на основании твоей информации, нашего жизненного опыта. Не думай об этом, такая мистика бытия, сама найдет способ изложения, путь к сердцу — и самое главное — возможность «глаголом жечь сердца людей». Сам знаешь, на миллион среднестатистических граждан сейчас, в лучшем случае двое-трое молятся о даровании нам царя, при гробовом молчании высшего руководства. Так что пойдем как в чаще лесной, продираясь сквозь шипы, колючки заблуждений возлюбленных современников.
— Ой, чтойта робею аз есмь, — признался Михаил. — С такими корифеями писать не приходилась.
— Ты это брось! — прошипел я. — Здесь нет ни учителей, ни учеников — оба мы ничтожества перед всемогуществом Слова, как Бога, Его всеведением и величием Его промысла. Так что сравняемся на мизере, а я еще и помолодею с твоей помощью. Если не телом, то хотя бы мысленно.
Как это часто бывает, первая строка родилась сама собой, потянув за собой целую цепочку идей, мыслей, воспоминаний — и пошла работа!..


    Часть 4

 Утренняя книга

Дверь — она всегда разная. То огромные ворота величественной крепости, а может и портал в неизведанное будущее, то стальная круглая сейфовая дверь, закрывающая вход в банковское хранилище; а бывало простенькая щелястая калитка на скрипучих ржавых петлях, или скажем люк лаза на чердак — но всегда это граница между прошлым и будущим. Сейчас — именно в сей (нынешний) час (как крупицы суток) — дверь, сквозь которую я проник, имела вид солидный — монолитное дубовое полотно с литым бронзовым креплением. Как всегда, дверь за моей спиной закрылась, отсекая возможность побега, при этом открывая таинственную перспективу пути в будущее.

По длинному коридору меня вели двое дюжих мужчин в черном, ограничивая мои виляния из стороны в сторону крутыми плечами, видимо, не особо доверяя мне, подозревая желание сбежать куда подальше — на волю, на свежий воздух, где попискивают малые детки, поют песню вечной женственности такие уютные мамы, чирикают воробьи, воркуют голуби. По мере приближения к прозрачной двери, за которой меня ничего хорошего не ожидало, в воздухе нарастал тошнотворный запах формалина, от которого першило в гортани и смертельно тосковала душа.

Ну вот меня и доставили в помещение, обложенное белым кафелем с единственным служителем, который успел к приходу важного клиента к важному телу наскоро выпить-закусить. И.О. Харона вытянулся в струнку, затем вздрогнул, в два прыжка подскочил к разделочному столу, изящным жестом открыл по самую грудь лицо бывшего человека, устремленное к потолку, перекрытию, небу, презирающего прошлое, терпеливо пережидающего настоящее. Харон перестал жевать, пара сопровождающих лиц вежливо отступили на шаг от меня — и я, мысленно перекрестившись, чтобы не грохнуться в обморок, взглянул на то, что открылось моему трусливому взору.

На миг показалось, что смотрюсь в зеркало — так это бледно-желтое лицо напомнило меня самого, скажем с утреннего недосыпа. Захотелось поговорить с ним, хотя бы мысленно, только вот незадача — у этого человека при жизни было несколько имен, которое из них настоящее неизвестно, поэтому называл его Брат. Да, это был мой персональный брат-близнец, с которым я виделся лишь несколько раз, да и то под грифом секретности, издали.

Мне было известно, что он является официальным лицом нашей финансовой империи, по сути, мой двойник, которому не сегодня завтра суждено взять на себя удар наших конкурентов или врагов. Ну или пулю в висок, или взрывную волну, или каплю сладкого цианида в порцию тридцатилетнего виски. Знал ли Брат о своей неминуемой участи? Скорей всего догадывался, иначе к чему было жить, так интенсивно испепеляя себя. Да, у нас в семье это нормально — долг превыше личного, честь превыше суетного, каждый на своем месте служит великой идее возрождения монархии в родном Отечестве. Вокруг нас враги, мы под защитой наружной толерантности, в любой миг готовы исполнить свой долг, не жалея живота своего. Многое от меня таилось по мрачным углам кабинетов наших дворцов, кое-что открывалось постепенно, до чего-то догадывался сам — но полную картину от меня скрывали, видимо, для моего же блага, в целях моей безопасности.

Только однажды Брат позвонил мне, скорей всего случайно, невесть откуда и без какого-нибудь повода. Я было решился задать ему сотню вопросов, но был оборван очень обидной фразой: «Не лезь не в своё дело, позволь взрослым решать что и как, а ты сиди в своей песочнице и не возникай, целее будешь». И вот стою у бездыханного тела человека, который так на меня похож, но ничего кроме стыда и пустоты в душе в себе не наблюдаю. В голове тупо бьётся мысль — он погиб вместо меня. Значит и жить мне отныне за двоих.

В ту минуту, когда на меня обрушилось жуткое вселенское одиночество, когда я ослеп и оглох от абсолютного бессилия – тогда-то и появился отец. Я понял, скорей сердцем чем умом, что он пришел сказать нечто важное, сказать и уйти уже навсегда.

– Вот и завершился для тебя, сын мой, подготовительный этап твоей жизни, – произнес он медленно и членораздельно, чтобы я в моем состоянии смог понять и запомнить каждое слово.
– Я так понимаю, – прошептал я, – отныне всё, чем занимался мой брат, ляжет на меня?
– Да, сынок, именно так. – Он поднял палец. – Но я тебя должен успокоить и обнадежить. Мы с твоим братом, а также с целой армией экономистов и адвокатов, создали высочайшую степень защиты наших активов и… тебя самого.
– То есть, мне не придется, – произнес я с надеждой, – подобно брату, входить в управление компаний, шляться по приёмам, кататься на яхтах и спорткарах, плясать в клубах?..

– Нет, – сказал отец. – Мы своё отплясали. У тебя отныне одна задача – передать наши активы той стране, для которой мы всё это зарабатывали.
– Надеюсь. России? Не какой-то там Британии, Америке, прости Господи, Франции?
– России! – четко отпечатал отец. – Для нашей Родины-матушки мы жили, трудились и, надеюсь, умрем достойно. – Отец опять повысил голос. – И здесь так же мы разработали неубиваемую систему защиты высочайшей степени надежности. И ты, сын, со своей стороны, тоже принимал посильное участие в нашем великом деле.
– Какое же? – удивился я.
– Самое трудное и на первый взгляд скучное, только мы все без твоей поддержки ничего не смогли бы сделать. Твои поездки к английскому владыке, американскому святому, дебаты с так называемыми белогвардейцами, твои сумасшедшие вылазки в Россию, наконец духовное окормление нашим уважаемым монахом. Ну и как следствие, держание щита и меча духовного – пост, молитва, причастие – ты их держал неукоснительно, я знаю…

– Но, отец, – проворчал я, – что в том особенного? Я жил, как нормальный христианин. Никаких подвигов за мной не числится, да и от монахов моих я регулярно получал подзатыльники. Они меня считали теплохладным, самовлюбленным лентяем.
– Мне известно, кем они тебя считали, и какие подзатыльники ты от них получал, – с улыбкой мягко произнес мой строгий отец. – Благодаря твоим крошечным, с твоей точки зрения, подвигам, мы до сих пор живем и трудимся на благо Родины.
– Не все, – напомнил я отцу, вспомнив мое стояние над телом Брата.
– Да, не все, – согласился отец. – Но давай останемся христианами и в сей печальный миг. Коль уж был такой промысел насчет твоего брата, значит именно так и нужно. А почему, нам станет известно, скорей всего, после нашего ухода. Уверен, там – он показал пальцем на иконы, – открываются все тайны. А пока – верим и надеемся.
— Ты хоть имя его святое открой, — прошептал я укоризненно.
— Не имею права, — после долгого молчания сказал отец. — В записке могут подсмотреть. Так что о его упокоении молись по формуле «имя его Бог весть», или как-то так. — И после очередной долгой паузы: — Да и еще!..

У меня невольно сердце скатилось вниз, тупо ударившись о дно грудной клетки.
– Когда простишься со мной, – он запнулся, прикрыв рот ладонью. – Кажется, я проговорился. Впрочем, это уже неважно. Так вот тебе мое слово: собирайся и возвращайся на Родину. Я с нашими русскими единомышленниками договорился, они посодействуют. Кстати, один из них – тот писатель, книгами которого ты зачитывался.
От последних слов я вздрогнул и сразу приободрился. Очень уважал его и давно мечтал познакомиться лично.


Отчет о проделанной работе

Попрощавшись с отцом, верней с телесной его ипостасью, душевная константа навсегда останется со мной, я уехал к монаху в его тихую келью в лесу, чтобы написать нечто вроде отчета моему наставнику. Я имею в виду, автора книг, по которым жил, с которым советовался. Ну и самому разобраться в том, что натворил было нужно, особенно с помощью игумена Сергия.

Мне всегда нравилось состояние полета. Душа отрывалась от болот земли, взмывала ввысь, парила, летела туда, где в ней в данный момент больше всего нуждались. Называл это движение не иначе, как следование велению промысла, наверное, несколько лукаво, зато красиво. Ну и, разумеется, за такого рода порывы души получал по репе головы ни раз и не два, потому как своеволие, гордыня ума, прелесть и прочее. Одно успокаивало моих наставников — все ж таки хулиганства такого рода случались не так часто, как хотелось бы мне.
Один из таких полетов случился недавно. Если честно, политика, новости дня, происшествия меня почти не интересовали. Не видел я в том искомого промысла, зато суеты, нагнетания страха, лжи — сколько угодно. То есть стяжания мира — нет, а именно это состояние души более всего занимало меня. Но тут сразу несколько событий указало мне на необходимость обратить внимание, поучаствовать, вмешаться. Сначала трижды в покой моей души ворвалась тревожная мысль — начинается война. Ну в том, что войны на земле идут постоянно — не новость, а скорей привычное состояние истории. Да и войны, землетрясения, мор предсказывали и Писание, и пророчества святых, и даже не вполне уважаемых аналитиков. Ужас, конечно, но даже к этому привыкаешь.

А тут приходили сообщения о войне в нашем Русском доме. Малороссы совсем свихнулись и возмечтали русский народ спалить атомным огнем. А еще ко мне зачастил один знакомый друг, стихийный анархист, как он себя представлял. Борька подловил меня за употреблением борща в русском ресторане, отодвинул от меня тарелку, выдернул из руки ложку и, выпучив глаза на выкате, выпалил мне в лицо:
— Тебя что, совсем не волнует то, что началась священная война?

— Волнует, — как можно тише и спокойней ответил я. — Даже молюсь непрестанно о победе нашего воинства и даровании мира.
— Ты серьезно? — зашипел он, смахивая пот со лба. — Хочешь отсидеться в тылу, пока фашисты наших бьют?
— Ты по-прежнему считаешь молитву чем-то маловажным? — продолжил я давнишний наш спор.
— Знаешь что, — хлопнул он рукой по столу, да так громко, что в нашу сторону устремились мэтр и официант. — Иногда нужно к молитве и дела реальные подключить. Думаешь, тебе совесть позволит шти хлебать?..
— Борщ, вообще-то, — уточнил я, показав на тарелку с ярко-красным содержимым.
— Тем более! — рявкнул тот. — Продолжим! …В то время, как наш народ кровью истекает?

Отогнав мэтра с официантом энергичным жестом ладони со стодолларовой купюрой, Борис перегнулся ко мне через стол и свистящим шепотом произнес:

— Я уже все выяснил, переговорил с кем нужно, денег у бати свистнул, короче — завтра едем! На боевые позиции!
В голове просвистела песенка Высоцкого, переиначенная под мои реалии: «Вижу я, что Борь в тоске, а он в тоске опасный, я хлебнул еще борща и сказал: «Согласный!»

…И снова меня подхватил ветер перемен и унес в светлые дали. Какое там взять благословение — даже мысли такой в голове не мелькнуло. Зато вот это состояние опьянения! …Или пленения?..

Как известно, дела, творимые без благословения, вершатся обычно быстро, без нормативных искушений. Посему, уже через несколько часов мы с Борисом, в сопровождении еще одного чумного героя-анархиста, весело-пьяно тряслись на броне опаленного огнем БТРа по дорогам в рытвинах и воронках от взрывов. Сколько стоило Борису арендовать броневик, угнанный у супостатов, даже не мог представить. Юный парнишка с такой любовью заботился о своем бронированном друге, даже перекрасил за свой счет, заменив нацистские трезубцы на красные звезды — это внушало уважение.

Боря всюду представлялся военкором какого-то солидного очень зарубежного издания. У него были удостоверения, две камеры, автомат, бронежилет и мощный бинокль. На подъезде к фронту, участились обстрелы нашего броневичка, пули свистели над головами, моя молитва строчила как пулемет.

Когда мы подкатили на полной скорости к траншеям со стреляющими вовне солдатами, командир, во-первых, удивился, что мы вообще живыми добрались, а во-вторых, немедленно погнал нас прочь, мол шуруйте отсюда, нам не до вас.

Да как же так — побывать на войне и не пострелять в неприятеля! И Боря, одарив солдатиков сухими пентагоновскими пайками, водкой и позаимствованным у того же паренька пулеметом с полным боекомплектом, приказал водителю откатить броневик в кусты, а нам велел прыгать в траншею. Я конечно в первую очередь взял у Бориса бинокль, пытаясь изучить сектор обстрела, прилип к окулярам с резиновыми наглазниками…

То, что удалось рассмотреть в сильную цейсовскую оптику — это запомнится навсегда. Лица мужчин, недавно бывших братьями-славянами превратились в мерзкие звериные рожи. Глазами этих чудовищ на меня глядел князь преисподней, и ждать от него пощады не приходилось. Это же надо, подумал я, всего за несколько лет, целый народ зомбировать до состояния черного безумия. Вспомнились слова голливудского режиссера триллера — из ваших глаз должна смердеть преисподняя! Из глаз наших противников по ту сторону «ленточки» она точно смердела…   

Э, нет, небратья, пожелавшие нашей смерти, отныне от нас вы тоже пощады не ждите! И мы принялись стрелять чем попало в неприятеля, не жалея боеприпасов…Пока не раздались взрывы мин, пущенных из минометов, которые засыпали нас землей и оглушили. Едва выбравшись из завалов грунта вперемежку с бревнами и фрагментами окровавленных тел, оглянулись и увидели, что наши пошли в контратаку. Поспешили и мы за ними вслед. Пули и осколки свистели рядом, горячие взрывные волны сотрясали все вокруг. Мы ничего не понимали, действуя по наитию, в ушах стоял свист, страх сменился кипением адреналина в крови. Справа от меня рычал отборным сквернословием матерый воин, слева — жалобно попискивал Боря с коллегой по анархизму. Мне ничего не оставалось как молиться той самой молитвой отчаяния, которая всегда выручала в смертельной опасности.

Но вот рядом со мной взорвалась мина, под свист пуль я запнулся, упал, встал и снова упал, потеряв автомат. Ноги меня не слушались. Огляделся. Рядом справа лежал бородатый солдат и смотрел на меня в упор раскрытыми печальными глазами. Вместо ноги, руки, половины черепа у воина — бордовая каша. Я весь в крови — его, не моей. Командир велел двоим сержантам затащить нас в укрытие, приказав не высовываться, а то он лично нас пристрелит. Оказывается, из-за нас погиб самый старый ветеран — он прикрывал нас как мог, отводил от мест, основательно пристрелянных врагом, а когда разорвалась мина, своим телом закрыл меня от града осколков.

Как стихло, командир уже не кричал, не командовал, он устало умолял нас вернуться домой и побыстрей:
— Конечно, вас можно понять, — хрипел он, — патриотизм и все такое. Но, пацаны, у меня солдат не хватит вас прикрывать. Давайте, гоните домой! Спасибо, конечно, но сейчас не до вас.

Наш броневичок горел в кустах, спокойно и неотвратимо. Видимо догорал запас горючего, поднимая в синее небо клубы черного дыма. Юный водитель успел выскочить и сейчас стоял, раскачиваясь, размазывал по лицу слезы вперемежку с гарью и потом. Нас подобрала санитарная «буханка», смертельно усталые медики эвакуировали подальше от линии боевого столкновения, не преминув отругать за нашу так называемую экскурсию.

Так бесславно закончился наш патриотический рейд, о котором Борис напишет репортаж из горячей точки, который откажутся публиковать, а я получу епитимию от моего монаха.

Самое главное, что удалось вынести из той передряги — вот какой вывод: наша война не просто конфликт между братскими славянскими народами — это битва ангельского света с адской тьмой, творимая нашими человеческими руками по приказу нечеловеческих сил. И еще — если в этой битве мы не одержим победу, сгинет всё человечество. Вообще всё.

Монах потребовал подробный анализ «экскурсии». Буквально по минутам расписал наши действия, наши слова. Услышав, что ветеран матерился, в то время как я молился о нашем спасении, отец Сергий кивнул седой головой и медленно произнес:
— Ну что же, теперь мне понятно, кто кого защищал. А ты понял, почему именно тебе было явлено, каким образом Господь одних спасает, а других к Себе на суд забирает. Ты подумай над этим хорошенько, отсюда напрашивается серьезный вывод, который нам с тобой святитель Николай Сербский разобрал в своей книге «Война и Библия». Кстати, твой любимый автор тоже его цитирует. — Потом, пожевав сухими губами, сказал: — Ну а за своеволие, за то, что по вашей вине погиб человек, получи, милок, епитимейку. — И далее последовал приговор, включающий сорок дней поста, покаянного канона, поклонов и ежедневного исповедания помыслов.


Зов предков с преодолением зависти

Как я докладывал выше, книги моего таинственного Автора послужили мне инструкцией по правильному вхождению в церковный ковчег. Оторванный от родной почвы Святой Руси, волею судеб заброшенный в среду неприятеля, аки дитя к ласковым материнским рукам, тянулся в отеческие пенаты, чтобы вволю надышаться святым воздухом родных берез, нам сладким и приятным. Конечно, как всякое мистическое действие, мои сумасшедшие путешествия несли в себе опасность. Разумеется, надеяться на свои так называемые сверхспособности не приходилось, так что припал к стопам монаха и упросил его создать над моей туповатой башкой некое подобие покрова, на что отец Сергий, к моему удивлению, согласился. Как-то сами собой создались условия максимального благоприятствования, появились необходимые документы и даже нечто вроде попутного ветра — и я тронулся в путь.
Когда пересек российскую границу, при первой же возможности, ступив на землю Святой Руси, пал ниц, облобызав и окропив нечаянной слезой — простите — асфальт перрона, подумал сам в себе, как же счастливы эти русские люди! Сами не знают, как они богаты и светлы. Вот бы и мне влиться в их сообщество, так чтобы навсегда.

Слова апостола Павла «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю (Рим.7-15)» в моем случае, выродились в странное наблюдение из собственной жизни — у меня куча всего, что не нужно, а без чего жить не могу, того нет. У меня много денег, домов, машин, обслуги, комфорта — и мне этого не нужно, а вот этой жизни среди родных соотечественников не хватает, но ее у меня нет. Да я согласен жить в однокомнатной квартире или старой избушке в деревне, хлебать пустые шти, одеваться в заплатанный ватник, топать пешком в крошечную церковку за семь верст лесом — только бы жить здесь, дома, дышать этим воздухом, молиться на церковно-славянском вслух, петь народные песни, купаться в крещенской «иордани» и славить Бога за всё.

Пока я стоял на коленях, погруженный в неканоничный вихрь восторга моей-немоей Родиной, неким тривиальным боковым зрением-слухом наблюдал заземляющие события. Мальчишки, толкая друг друга, тыча в меня грязными пальцами, обзывали меня по-всячески, старуха ворчливо двинула меня в плечо костылем, произнося длинную неприличную тираду, человек в форме подошел сбоку, отдал честь и приказал освободить тротуар для прохода пассажиров, наконец, двое мужчин в потрепанной одежде профессиональных путешественников, произнесли «Оптина Пустынь», что я принял за указующий перст судьбы, открыл книгу Автора в части паломничества, вычитал в ней район старта Ясенево, да и отправился туда.

Пока в такси проезжал по проспекту мимо леса, на память пришла встреча в Париже отца со старым знакомым по имени Иванов, на коей присутствовал и я. Попросил таксиста остановиться у поворота на дорогу, ведущую сквозь лес в сторону комплекса строений Службы разведки. Таксист, который только что сообщил, что армяне приняли христианство на шестьсот лет раньше русских, на что я спросил знает ли он про четвертый Вселенский собор и анафему армянской церкви — он резко затормозил и буквально вытолкнул меня из машины. Знает, но не хочет принять и покаяться, подумал я, направляясь по асфальтовой дороге вглубь леса.
У проходной с тяжелыми воротами, лейтенанту в будке протянул паспорт, представился и попросил вызвать полковника Иванова. Ворота открылись, оттуда стремительно выскочила черная «волга», сильные руки зашвырнули меня внутрь и молча доставили в допросную комнату на первом этаже главного корпуса. Туда вошел сначала капитан, потом майор — они засыпали меня вопросами, и только потом вошел Иванов. Я напомнил ему наше парижское знакомство, он оглянулся, приложил палец к губам, схватил меня за локоть и повел к выходу.

— С какой целью ты прибыл в Союз? — строго спросил он.
— Ну как, вы же сами приглашали, — напомнил я. — А еще обещали свозить в Оптину.
— И ты вот так запросто, притопал в разведуправление с этой целью? — просипел полковник.
— А чо такого? — пожал я плечами. — Вы сами обещали.
— Ты же иностранец! Да я тебя обязан допросить и в тюрьму отправить, до выяснения.
— Какой еще иностранец, — прошептал я. — Я русский, и мне повезло!
— Ладно, садись в машину, я тебя сам отвезу в подворье Оптины. — В третий раз полковник глянул на меня как на умалишенного, вздохнул и повторил жест пальцем, прижатым к губам. Я понял, в машине нужно молчать, а он непременно получит за это происшествие взыскание.

В автобус марки «икарус» полковник меня запихнул буквально на ходу. И тут начались чудеса — паломнические экскурсии в Оптину отправляются раз в неделю, билеты нужно покупать заранее, а тут я свалился на голову неожиданно, без билета, да еще с полковником, приказавшим довезти меня до обители и вернуть в исходную точку, по возможности живым и невредимым. Как ни странно, нашлось свободное место для меня, никто моему вторжению не удивился, я прилип к окну и стал слушать речь милой женщины-экскурсовода. Через полчаса сосед молча протянул мне стаканчик кофе с молоком и пирожок с капустой, я кивком поблагодарил. Вокруг были родные добрые люди.

Оптина обрушилась на меня тихим вихрем открытий, впечатлений, переживаний. Впервые погружался в святой источник, лобызал раки с мощами святых старцев, кресты над могилами новомучеников, вкушал безумно вкусную кашу в трапезной, спал на нарах среди храпящих строителей и молящихся паломников. Крестным ходом по колено в грязи обходил монастырь с паломниками, приехавшими казалось со всего света. Исповедывался бородатому монаху-священнику, заодно проговорил с ним наедине до глубокой ночи, разрешив множество недоумений. В полной темноте шел под звездами в скит — будто не по земле, а по небу, спущенному для меня сверху мне под ноги — и был совершенно счастлив.

Утром на литургии благодаря направляющим толчкам в спину, оказался в первых рядах среди монахов, в трех шагах от иконостаса. Молодые иноки громко вопили свои возгласы, слева и справа, сверху из-под купола храма, сзади и спереди — каждое слово отзывалось в моем существе, пронзая сотрясением и звоном от пяток до макушки. Впервые участвовал в таком искрометном действе, чувствуя себя одним из тех, кого апостол Павел называл не иначе как призванными святыми. Никогда так не ликовала душа, славя и благодаря Господа Иисуса и Пресвятую Матерь Его. Никогда раньше так явно не любил и не был любим моим Богом, милующим и бесконечно любящим нас и меня Своей божественной непонятой до конца безграничной отеческой любовью. Отходя от сверкающего золотом потира, я чувствовал, как бережно и нежно протекает в мое нутро сладкое тепло Причастия, разливаясь изнутри наружу, затопляя сиянием все мое окружение, сию блаженную обитель, да что там — всю Русь святую, всю огромную вселенную. Только ради этих минут божественного счастья стоило родиться, жить, приехать на Родину, в дом, милый дом.

Вернувшись в «исходную точку», сразу попал в суровые объятья полковника Иванова. Он стоял у своей «волжанки», открыв боковую дверцу и… улыбался. Кстати, узнал, что о моем вероломном вторжении в здание разведки никто не помнил, никаких взысканий полковник не получил, зато от отца моего услышал благодарность и обещание содействовать в наших общих делах. Обычные паломнические чудеса, как пояснили опытные люди. Попутно понял, что полковник принадлежит крылу бывшего кагэбэ, взыскующему русскую монархию, то есть он был одним из тайных последователей графа Игнатьева.

А еще вспомнил слова ночного иеромонаха о дальнейших паломничествах — батюшка не велел сразу после Оптины ехать в Дивеево, мол это событие нужно пропустить сквозь душу и усвоить, а уж Дивеево-Лавра-Почаев потом, когда дозреешь. Поэтому, прогулявшись по столице, вкусив суету-сует, невыносимо чужую после монастыря, — сел в поезд и вернулся в мой западный дом, дозревать.


Ввиду искушений

Над морем переливались огненно-алые краски заката. Горячий шар солнца погрузился в пучину вод, чтобы возродиться восходом, поначалу несколько робким, потом всё ярче, смелей. На ум пришла аналогия моего старческого умирания с последующим воскрешением в дерзновенной юности. Я слабею, в тебя уходят силы мои, прошелестело в голове. Ну что ж, значит так тому и быть.

За спиной, за стеной, сквозь дверной проем донеслись крадущиеся шаги соседа по квартире. Разглядев невольный поворот моей головы в сторону звука, он перестал скрываться, зашаркал, кашлянул, присел рядом на широкий матрац лоджии и устремил взор очей в буйство рассветных «алостей зари». Помолчал, согласно крякнул и наконец спросил:

— Какие на этот раз мысли возбудил в твоем пылком сердце этот роскошный салют?
— А такую мысль, что скоро придет расплата.
— На этот раз, за что? — удивился Миша.
— Слишком гладко всё у нас выходит, — пояснил я. — Про начальные, сопутствующие и завершающие искушения не забыл?
— Так может на этот раз пронесет?
— Вряд ли, — отрезал я пути к отступлению. — Указал на восход и добавил: — Видишь эти краски? Ничего не напоминает?
—  Томатный сок? — предположил он. — Яичницу?
— Ты опять голоден? Ну так загляни на кухню, там твой ужин остывает.

— После таких намеков даже есть расхотелось. — Хлопнул себя по лбу. — Так ты имеешь в виду цвет крови… — Ну надо же, только что нашел приличную девушку, только появилась надежда на семейное счастье, — а тут и ты, со своим… восходом.
— Ну, во-первых, восход твой, а мой все-таки закат, — загибал я пальцы, — во-вторых, сам подумай, разве мир наживы, в котором люди верят в доллар, а не в Бога — разве он так запросто тебя отпустит? Ну и в-третьих, дело без искушений заведомо провальное, а мы такого допустить не можем, не имеем права.
— Что предлагаешь?
— Как всегда, приготовиться всё потерять, — снова я стал загибать пальцы, — любимую девушку, здоровье, деньги, жизнь… — Поднял палец и жестко повторил: — Приготовиться, а не терять!

Парень поник головой, что было ответом на мое предложение о готовности. Не готов он, это даже не обсуждается.
— Ладно, давай так, — решил я обнадежить боевого друга, — мы несомненно победим, но не сами, и не с помощью наших бойцов невидимого фронта… Они тоже люди, их тоже могут подкупить или убить… Так что у нас остается незыблемым, надежным и спасительным?
— Вера? Молитва? Смирение? — Он повернулся ко мне всем корпусом.
— Да, да, да, — подтвердил я троекратным кивком головы.
— А что, тебе уже что-то доложили? — спросил Михаил. — Как это?.. Дали наводку?
— Пока нет, но доложат и дадут, — уверенно предположил я. — В свое время.
И время это наступило ранним утром. Как говорится, не успели мы и первый сон увидеть, как раздался звонок. Незнакомый голос предложил «позавтракать у Жоры». Там-то, в ожидании крепкого кофе с горячими бутербродами юный паренёк передал мне из рук в руки пакет. Я вскрыл конверт, развернул листок бумаги, прочел: «Ожидаем прибытия гостей. Все развлечения отставить. Сидеть дома. Ждать дальнейших указаний. Письмо лучше сжечь.»
— Дома сидеть, — проворчал я, поднося огонь спички к листочку. — А где дом христианина? Правильно — в церкви. Вот туда и пойдем. Хорошо, что позавтракать не успели. Исповедуемся, причастимся, так сказать, как солдаты перед боем, а после этого и помирать не страшно.


Не теряя времени

У нас образовались каникулы. Мы сидели дома с выключенными телефонами интернетом и телевизором. Но именно в таких обстоятельствах, мы ожидали схождения благодатных откровений, ближних по времени пророчеств или хотя бы подобных небесным озарений. После сосредоточенной молитвы с погружением в глубины сердца, мы уподобились рыбакам, замершим над пучиной вод с удочками, ожидая прыжка поплавка из подводного положения вверх, от чего по зеркалу воды растекаются круги, а сердце вздрагивает и усиленно колотится.

Первым номером нарисовалась Маргарита. Не стану рассматривать девушку подобно Булгаковской ведунье персонажем мистическим, но она между тем прошла как ни в чем не бывало сквозь двери, стены, перегородки — да и присела рядом со мной на дивный матрац на двух тысячах пружин, за две тыщи долларов.

— Ты каким образом здесь?
— Как обычно, через открытую дверь, — пропела она. — Короче. Соскучилась.
— Не вовремя ты как-то, — прошептал я по-шпионски. — У нас тут чрезвычайная военная ситуация. Ждем атаку террористов.
— Так это же моя тема! — прошипела она укоризненно. — Как вы с Мишкой без меня обойдетесь?
— Как-то обойдемся, — пожал я плечами. — У меня другой вопрос: как ты прошла под прицелом снайпера. Тебя же должны были застрелить. — Показал пальцем на крышу соседнего дома. — Вон там он, днем и ночью за нами следит.

— Так я на той крыше загораю днем, а ночью на звезды смотрю, ну и на тебя любуюсь. — Развеяла девушка мою конспирологию. — Смотрю, дедуля лежит с винтовкой в обнимку, я его пожалела, пивка ему холодненького принесла. Давай, говорю ему, по очереди дежурить. Меня к ним приставило высшее военное командование, так что одно дело делаем. Дедуля проникся, так сказать, и стали мы боевые братья.
— Ёлки-палки, — возмутился я, — и эти люди запрещают нам в носу ковырять, то бишь гулять по улице.

— Да, чтобы ты знал. — зашептала девушка угрожающе, — я, прости, твои переговоры подслушала, и вот что мне из центра доложили. У них все схвачено, вымогателей ведут от самой границы так что не боись, я тебя обратно спасу.
— Ты и в «центре» уже подсуетилась! — дернулся я.
— Ой, подумаешь! — Погладила меня по плечу, усмиряя. — Я ж тебе докладывала, что я в тебя такая улюблённая… Это раз, а во-вторых, как сказал Вильям, понимаете ли, наш Шекспир: «Меня перенесла сюда любовь, Её не останавливают стены. В нужде она решается на всё». Ладно, маэстро, я на пляж, а ты если хочешь, догоняй. — И упорхнула.

Вторым номером вздрогнул Михаил, совершил размашистый шаг по диагонали комнаты, остановился, покачнулся вперед-назад и наконец сдавленно произнес:
— Предлагается следующая тема к обсуждению: Теоретическое обоснование обязательной неизбежности преобразования личной вечности в ходе приземления после совершения тройного сальто ума в стадии судьбоносного предначертания.
— А если проще? — предложил я.
— Знаешь, с детства меня тревожила наша отсталость в части развития сверхспособностей у трудящих.
— Нет никакой отсталости, — напомнил я. — Хождение по воде аки по суху Петра, перемещение Антония на камне из Италии в Новгород, падение Марка из ближнего космоса на землю с последующим полным излечением из состояния фарша в телесную цельность без ран и ушибов.

— Ну да, ну да, — продолжил Миша, — Но то было со святыми, а у нас, обычных мирян, сколько такого бывало? Там еще пули с осколками, огибающие тело бойца, взрывная волна, не вызывающая контузии. — Он показал пальцем на спящий телефон. — Помнишь, рассказывал про нашу анархическую экскурсию на фронт? Так командир мне звонил трижды и спрашивал, как это мне удалось выйти из передряги без единого ранения? Сказал ему, что это не я, такой крутой, а молитва и покров Божий меня оградили от бед. А ветерана подвело привычное сквернословие, как мне объяснил мой монах. Он записал молитву, спросил как готовиться к исповеди-причастию, а через месяц-другой признался, что «как всё сделал», так и ранениям воинов конец.

Потом вспомнили о случаях, когда от смертельной опасности оберегал нас ангел-хранитель, или внезапная болезнь, или опоздание на поезд, который попал в аварию, или поломка двигателя автомобиля, который обогнал автобус, вставший на переезде, протараненный скорым поездом.

— И все же я не про это! — сказал Миша. — Хочется научно-практического обоснования тех чудес, которые в миру называют сверхспособностями. Какие соображения на этот счет?
— Ты же сам своему командиру обосновал путь стяжания «обыкновенного чуда», — напомнил я. — Возьми свои и мои чудеса за основу, систематизируй, обоснуй — вот тебе и «наука побеждать». Дополни приёмами из жития славного адмирала Феодора Ушакова, Александра Суворова, других воинов. — Почесав макушку, задумчиво произнес: — Думается, нечто вроде того уже имеется у наших военных историков. Впрочем, поработай над этим и ты хотя бы для того, чтобы свою веру укрепить. Думается, во время работы над систематикой, появятся свежие идеи, мысли, интересные выводы. Так что давай, твори, выдумывай, пробуй.

— И все-таки, это не совсем то, в чем хотел разобраться. — Михаил, встал с кресла, снова заходил по комнате. — Может, попробовать взглянуть с другой стороны? Допустим, с точки зрения наших оппонентов из стана «магического реализма»?
— В этом случае, можно подпасть под мутную струю обольщения. — Покрутил я пальцем у виска. — Этим не вполне уважаемым оппонентам соврать, как мне чашку кофе выпить. — Кстати, свари нам кофейку покрепче. А я попробую поймать и развить мысль мою ускользающую, чтобы ее вкусней было думать.

По поводу праздника ума и сердца, Михаил достал из дорожной сумки пакет с зерновым кофе какой-то очень крутой марки, размолол в кофемолке, на медленном огне в медной турке сварил чудесный напиток, густым ароматом своим наполнивший атмосферу нашей кельи отшельников. Один-два глотка Мишиного супер-кофе — и вот уже упругая волна мысли поднялась из недр существа, взвихрив циклон идей, вытряхнув из потайных закутков затаившиеся-было самые экзистенциальные прозрения блистательной мистики, нашей, родной, доброй и светлой.

— Как думаешь, почему Господь не сделает православных тружеников богатыми людьми? Ты не в счет — скоро свои большие нули отдашь на монарший алтарь. Я о правиле, а не об исключении. Ваши соображения, молодой человек?
— Всё, что дарует нам Господь, — произнес он задумчиво, — от милости Его и щедрот. Всё по любви, бережной, отеческой, промыслительной.
— Пока всё верно, — кивнул я согласно. — Дальше давай!

— Большие деньги приносят большой страх, разрушительный для психики, души и тела. По сути, богатство порабощает человека, отнимает у него свободу, сажает в золотую клетку. Про богатого юношу, которому Иисус Христос предложил раздать имения и пойти за Ним, напомнить?
— Давай.
— Юноша отказался, потому что был очень богат, и сбежал от пронзительного взора Спасителя. А дальше там прозвучал суровый вердикт: проще верблюду пройти сквозь угольное ухо, чем богатому попасть в царство небесное. Жуть, конечно, такое услышать от Сына Божиего. Отсюда вывод — если Господь, щедрый на дары, не дает человеку богатства, значит это не полезно, а вовсе даже вредно.
— И что у нас в сухом остатке? — вопросил я, уподобляясь профессору на кафедре.
— Что типо сверхспособности как дар Божий нам вредны? — спросил Миша. не скрывая лукавства.
— Думаю, что чудеса, а не эти сверх…и так далее, Господь дарует нам именно тогда, когда это необходимо. Но с учетом нашей защищенности от тщеславия и превозношения. А это Бог ведает в каждом конкретном случае для каждого конкретного человека. Так и запиши.

С наступлением заката мне удалось «поймать волну» и я погрузился в глубины молитвы. Благодатной струёй из недр сокровенного сердца, сама собой хлынула мольба, уничижительное покаяние вперемежку со славословием и благодарением. От Меня это было — вспомнил слова из плаката в церкви. И верно, такое озарение просто так, от холодного ума и мясного сердца, снизойти не может… Если, конечно, мой ангел не усмотрел в перспективе какую-то большую угрозу. Если не придал максимальную силу молитве, для непременного сокрушения врагов.

После завершающей «Достойно есть…», после сорока ударов сердца, мой с некоторых пор умолкший телефон издал тихую трель. Я ответил на вызов. Незнакомый хрипловатый голос свистящим шепотом произнес:
— Куда вы подевались? Я не вижу вас с Мишей ни в обычный прицел, ни в тепловизор. Вы что, гулять ушли? Без разрешения!
Догадавшись, что это результат нашего разговора с Михаилом о сверхспособностях и благодатной молитвы, не стал объяснять служивому тонкости проявления покрова Божиего, а произнес то, что ему ближе для понимания:

— А это? Вам разве не доложили, что нам с напарником выдали экспериментальные плащи-невидимки. Пока они на нас, мы невидимы. А так-то мы дома, не волнуйтесь.
Пробормотав что-то невразумительное, снайпер, державший нас под прицелом, отключился. Ко мне по-пластунски подполз Михаил и шепотом спросил:
— Значит, говоришь, плащи-невидимки? Значит наш разговор про сверх…и так далее, чудеса и покров – неспроста?
— Как видишь, — проворчал я.
— А что если, нам прогуляться по набережной? — уже не шепотом, а громко предложил напарник. — Для закрепления успеха и продолжения испытаний?
— А вот это уже дерзость, мой друг! —  вспылил я. — За такое самоволие мы можем получить хороших ат-ата-шек. — Потом сам того не ожидая: — Одевайся, пойдем!

Мы воспользовались выходом из дома через круглосуточный магазин в подвале, вышли на волю и полной грудью вдохнули свежий прохладный воздух.

— Я ведь почему согласился? — стал оправдывать своё хулиганское решение. — Это спецназовец все это время держал нас под прицелом. А ну как его рука дрогнет? Судя по голосу, он старик. Возьмет дедуля и так, с бухты-барахты, пристрелит кого-нибудь из нас.
— Слушай, а тот ветеран случайно матом не ругался? — бдительно поинтересовался Миша.
— Так чтобы в голос, вроде нет, — сказал я, вспоминая телефонный разговор. — Но знаешь, что-то вроде того сквозь зубы шипел.

— Тогда нечего на него и надеяться. Давай еще раз проверим степень нашей защиты и сами пойдем на разборку с приехавшими любителями больших чужих денег. Уверен, мы сможем их нейтрализовать, не физически конечно, а морально и логически.
— Нет, парень, на такую аферу я как честный человек должен получить благословение.
— Ну так позвони и получи. Вон и телефоны продают одноразовые, — кивнул он в сторону ларька.

Купил телефон, и мы отошли вдоль берега как можно дальше от сидящих на пляже отдыхающих. Позвонил дяде Боре, рассказал о последних событиях. Он вздохнул сокрушенно, отругал неверующих бесполезных охранников. Сказал, что Мишкины деньги почти все уже вывел на наши проверенные счета, осталась так, мелочь пара-тройка миллиардов… Потом подумал еще раз, помычал и сказал:

— Добро, даю согласие на встречу с западными вымогателями, но только в моем присутствии. — Взглянул на командирские часы. — Сейчас вылечу ближайшим рейсом. Через три часа буду у вас. Заодно искупаюсь.
С превеликим удовольствием прогулялись по колено в морской пенистой воде. Еще раз подошли к ларьку, купили по пирожку, на что Миша выдал порцию наблюдений:
— Ты заметил, когда проходили мимо обкуренной местной молодежи, они на нас не обратили внимания. Твой снайпер тоже не видел нас, а продавцы телефона и пирожков нас видели и слышали. Отсюда вывод: нас видят только те, кто нам нужен и неопасен.

— Вот такая простенькая сверхспособность, — поддакнул я. — Такое обыкновенное чудо. А сейчас домой, на благодарственную молитву.


    Он шел умирать

Перед встречей с западными вымогателями, людьми дяди Бори была проделана соответствующая работа. Прошла беседа с местными авторитетами и администрацией, на которой оповестили, что в случае противодействия, нашей стороной будет применено оружие, так что лучше местным бандитам держаться подальше. Попутно выяснили, что слух о дележке каких-то мифических миллиардов разошелся по всем криминальным кругам, поэтому каждая банда мечтала отгрызть свой кусок от чужого пирога. Узнали также, что слух тот разнес Жора, почему его нейтрализовали в первую очередь, отобрав ресторан под место дислокации спецоперации, укрепив помещение на случай военных действий.

К месту спецоперации двоих вымогателей доставили вертолетом под охраной двух вооруженных спецов. Завели в ресторан и посадили за круглый стол напротив нас с дядей Борей. Все время над нами барражировали беспилотники с боезарядами и стволами тяжелых пулеметов. Вокруг ресторана наблюдалось безлюдье до самого горизонта.
 
Дядя Боря начал разговор с того, что объявил о пленении группы сопровождения состоящей из анархистов-террористов после пересечения границы и которые уже дают показания в тюрьме. А также об отсутствии каких-нибудь денег у Михаила, все средства переведены на спец счета нам подконтрольных банков и хранилищ. Так что зря приехали господа. Впрочем, если они развяжутся с потомками белогвардейцев-пособников фашистов и перейдут на нашу сторону, они еще смогут принести пользу Отечеству. Михаил выложил бумаги, подтверждающие работу псевдо-монархистов на вражеские разведки, чеки получаемых денежных средств за предательство. Те дергались, обещали большие неприятности со стороны российских властей, мол у них всюду свои люди.

— Вот поэтому, — произнес дядяБоря, — отсюда вам только два выхода: первый — дать под камеру развернутое интервью с именами «своих людей» и кодами банков, что вас превратит в пособников террора и коррупции, и второе — во внутреннюю тюрьму контрразведки, с последующим допросом по всем правилам работы с антитеррором. Есть конечно и третий — мы отдадим вас местным бандитам, чтобы они из вас до конца жизни вытрясали деньги. Ну и наконец последний — вы исчезаете после интервью навсегда, под чужими документами. Растворяетесь, так сказать, в небытии.

Представители противной стороны удалились на край стола для переговоров.
Откуда ни возьмись, появилась Маргарита с подносом шампанского.
— Кажется всем всё ясно! — воскликнула девушка. — Давайте выпьем шипучки и пойдем наконец купаться!

Твердя молитву восьмиконечную, подобно православному кресту, я с некоторой толикой отвращения, наблюдал в себе острое желание встать и уйти куда глаза глядят. Сначала Борис, потом Михаил, чуть позже Маргарита, подозревая во мне растущий протест, стали тревожно наблюдать за моим лицом, моими руками с четками. Первым поднялся Борис, отозвал спец-полковника в угол, сказал:
— Нам на минуту нужно отойти, если кто дернется, гости ли зарубежные, Жора со своей местной охраной, или набежавшие на запах долларов черные бандиты — открывай огонь. Мы скоро.

Потом мне, оттащив за локоть в угол за стойку бара:
— Ну что же давай, открывай дискуссию.
Не ожидая такого крутого поворота, я «открыл уста на пораженье»:
— Всё, Борис, всё! Как мог выполнил твою просьбу, Михаил не нуждается в моем воспитании, все что нужно прочел в моих книгах, деньги для грядущей монархии вы получили. — Я перевел дух. — Еще раз изучил пророчества о явлении царя народу, и не нашел там ни слова про большие деньги, необходимые монарху для возрождения империи. Это раз. Конечно и я читал в Писании: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители. Сотворите себе други от мамоны неправды» (Лк 16:9). Только все это не по мне.

— Что же по тебе? — угрожающе проворчал неувядающий ДядьБоря.
— А вот что! — Я встал, «развернулся в марше» и выпалил четко и громко: — «Он шел умирать. И не в уличный гул он, дверь отворивши руками, шагнул, но в глухонемые владения смерти. Он шел по пространству, лишенному тверди, он слышал, что время утратило звук.» (И.Бродский. Сретенье)

В тот миг время, на самом деле, «утратило звук». Наступила звонкая тишина. И в этой тишине мои шаги мягкими мокасинами по ковру прозвучали аки шаги командора. Ввиду всеобщего ступора я беспрепятственно вышел из ресторанного судилища и побрел на восток.

То было как перенесение на камне, как хождение по воде как по суху, как полет на крыле сверхзвукового истребителя без скафандра — именно такие ассоциации пронеслись в голове, передо мной, во мне. Не было сомнений в своей правоте, только ангел-хранитель-путеводитель-вдохновитель тихо прошелестел крылами: «имеешь право» и чуть позже: «я помогу, не оставлю тебя».

Спустя несколько часов и километров, услышал шорох шагов по морской гальке. Оглянулся. За мной следом, устало покачиваясь, брели Михаил впереди и Маргарита чуть сзади. Со стороны центрального Сочи вдалеке над морем мягко стрекотал вертолет. Вспомнил рассказ афонского монаха о крестном знамении, остановившем атаку американского истребителя на Обитель Божией Матери, да и сам перекрестил винтокрылую птицу от ДядиБори. Не сразу, но через двенадцать ударов сердца, вертолет развернулся и скрылся из виду. Остались два преследователя, но думаю и эти двое, судя по их усталости, вскоре оставят меня.

Итак, я «шел умирать», а в этом вопросе у меня вряд ли могут быть попутчики. Так думал я, но не они. Во всяком случае, и назавтра, и спустя сутки Михаил с Маргаритой плелись за мной следом. И только, укрывшись от преследователей склоном горы, свернув за перевал, остался один. У меня на плече, как всегда, висела сумка с одеждой на всякий случай, мини-компьютером и кошельком. Таскаю эту сумку с девятого класса, по привычке. Но что-то мне подсказывало, ненадолго.
Каким-то образом незаметно для стражей пересек границу. Сошел с дороги и решил обогнуть приграничные поселки сверху по горам. Ближе к вечеру встретил на горной тропке старика с тележкой, полной отборных фруктов. Он протянул огромную сочную грушу, затем кукурузную лепешку. Пока я жевал, старик объяснил, что за перевалом имеется заброшенный колхоз, который издавна выращивает фрукты для правительственного стола. Как раз возвращается оттуда, «из командировки», добавил он с печальной улыбкой. Поблагодарив старика, продолжил свой путь. Услышав шум водопада, спустился в ущелье, разделся и принял обжигающий холодный бодрящий душ. Вернулся к сложенной на камне одежде, обнаружил отсутствие сумки с деньгами и компьютером. Спасибо, хоть одежду с мокасинами оставили. Так что дальше пошел налегке.

Оглянувшись, на всякий случай зафиксировал статус. Сзади остался комплекс застенков, отравленных диктатом доллара. Спереди, вокруг, сверху и снизу беззастенчиво сияла свобода, давлением солнца и ветрами приморья напоминая о возможности жажды, голода, нападения разбойников. Не вдруг нащупал в себе детскую доверчивость, послушную охранительному направлению ангела. Пока вестник молчал, думаю ненадолго.

Зафиксировав что-то там, погрузился в омут ощущений. Ноги ступают уверенно, дыхание ритмичное, зрение наблюдает изменения природных ландшафтов, жажды и голода как не бывало. Мой Бог, возлюбленный милостивый Иисус, через природу, сквозь пространство и время, принял меня в океанское лоно Своей любви. …И тут я даже остановился на миг — да вот же мой путь — с надеждой к любви.
В Иисусову молитву сами собой стали вплетаться имена моих близких, как живых, так и не очень. Не надо было напрягаться, вспоминать, запинаться об имена «ненавидящих и обидящих мя» — поминовение текло легко и плавно. Я уж подумал,
что это навсегда, но лишь подумал об этом, как запнулся о валун и чуть не упал — не превозносись. Зачитал Отче наш и 50-й покаянный псалом, треснул себя по ланите, да и вернулся к перечню имен, по второму кругу.

Вспомнил отшельника из Отечника святителя Игнатия. Он совершил преступление, загорелся огнем покаяния, ушел в пустыню умирать. И как бывало у святых отцов, за желание умереть за грехи своя, Бог даровал отшельнику долгую плодотворную жизнь. Сначала он отмолил прощение себе, потом молился за семью, род, народ, за тех врагов, которые желали людям смерти, но молитва отшельника останавливала их. Бог показывал события, происходившие за сотни миль, на другой стороне земли — всюду затевались войны, ограбления, нападали ураганы и затопления — молитва отшельника если не останавливала беду, то уменьшала последствия гнева Божиего.

 Он не заботился о том, что пить и есть — животные привозили на его пустынную гору плодородную землю, сажали деревья, возделывали огород, раскопали источник воды. Ангелы служили ему, одевали, согревали, помогали в молитве и в быту. Спустя много лет ангелы на гору, которая превратилась в оазис, привели двух монахов для упокоения отшельника. Только похоронили седовласого старца, решили было остаться жить в этом благодатном месте, как животные рычанием прогнали их восвояси, а оазис на глазах молодых монахов превратился в каменистую пустыню.
Помнится, прочел этот сюжет в Отечнике и стал носиться по друзьям и знакомым, но чаще всего наталкивался на стену непонимания и едкие насмешки. И вот, поди ж ты, сам оказался в подобной ситуации, когда готовность к смерти продолжает жизнь, да еще и углубляет ее смысл.

После двенадцатого круга перечисления имен, из недр души поднялась благодарственная молитва. Радость наполняла меня от стоп до макушки, и мне стоило немалых усилий пригасить разгоревшийся огонь в груди, во избежание так сказать побочных эффектов в виде прелести. Я благодарил моего Иисуса, Пресвятую Матерь Его, святых поименно, жития которых читал или только слышал от других. Благодарил небо и море, сосны и кустарник, птиц и змей, комаров и мошек — через эти природные явления Бог даровал мне и нам всем чистую детскую радость прощения, великую, до всей глубины неизведанную любовь милостивого Бога Любви.

На склоне горы заметил сначала заброшенную железную дорогу, соединявшую некогда вершину с побережьем, но сейчас проржавевшую, с простреленным паровозиком. Рядом из-за густого колючего кустарника показалась аккуратно обустроенная пещера с прямоугольной нишей. Перед классическим каменным гробом разглядел большого смуглого бородатого папу с малышом не руках. Они только подошли, заглянули внутрь, я расслышал «святитель Иоанн Златоуст», увидел из-за широкой спины отца золотистую икону со знакомым святым ликом. Отец подхватил сыночка на руки, поднес к иконе, а мальчик вдруг звонко засмеялся, обнял ручонками образ и всем личиком приложился к суровому лику святителя. Вскарабкался по крутому склону и я. Увидев меня, отец улыбнулся смущенно и пробасил: «Ванечка наш крещен во имя Иоанна Златоуста, это его небесный заступник».

Когда мы с отцом успокоили младенца Иоанна, поднялись чуть повыше, где нашли террасу с импровизированным столом и сиденьями в виде замшелых чурбанов, вырезанных из мощного дубового ствола. Отец по имени Димитрий расстелил клеенку, расставил банки с кашей, нарезку батона и хохломские чашки под компот, увенчал композицию большой китайский термос. Димитрий зачитал басом Отче наш, мы с Ванечкой ему подпевали. Младенцу из банки налили жидкую рисовую молочную кашу, нам с отцом досталось по увесистой порции гречки с тушенкой. С удивлением обнаружил наличие у себя аппетита, с трудом сдерживаясь, тремя ложками опрокинул в себя военную пайковую кашу имени Дня победы. Отполировали всё это, Ваня компотом, мы с Димой — кофием.

Из рюкзака заботливый папа достал одеяло, подушку, аккуратно расстелил. Извинившись, уложил сыночка, затем еще раз извинившись, предложил и нам с ним прикорнуть, чтобы «Ванечке не было скушно». Отключились мы все трое, как только наши головы коснулись мягкой подстилки. Во сне мы видели святителя Иоанна. Он проповедовал сотне тысяч народа на раскаленной от жары площади Антиохии, его пленили, вели пешком по берегу моря, наконец пожилой больной старец упал в изнеможении и отошел ко Господу — это случилось как раз в этом месте. Проснулись опять же синхронно. Будильником у нас сработал Ванечка. Он звонко смеялся и по-прежнему тянул ручонки к образу своего небесного заступника. Папа с мальчуганом отбыли по своим семейным делам, мне же снова стал необходим отдых в тишине, для осмысления происшедшего и молитвы.

Ночь просидел на вершине горы, наблюдая пульсацию ярких звезд по черно-фиолетовому небу. Как ни странно, звезды будто повторяли ритм Иисусовой молитвы. Вторая бессонная ночь при веселой бодрости, неустанная молитва, полная беспопечительность — всё это предвещало грядущие путешествия сквозь границы времени и пространства.

На рассвете мне предстояло преодолеть глубокое ущелье, сдавленное с обеих сторон отвесными скалами. Пытался пройти по заросшей тропинке по второму ярусу, параллельному автодороге, но меня остановил колючий непреодолимый забор. Что делать, спустился к дороге, обогнул поворот от моря к горам — и наткнулся на внедорожник с распахнутыми для проветривания салона дверцами.

Из-за передней двери вышла свежая улыбающаяся Маргарита, протягивая мне мою сумку, наверняка с мини-компьютером и пачкой денег. Ну конечно, отобрали у нищих селян законную добычу, по ходу дела лишив меня статуса беспопечительности. Я уж было тронулся обойти автомобиль, как почувствовал цепкий захват моего плеча. Из глаз Маргариты сверкнули молнии, из накрашенных яркой помадой губ вырвался вопрос:

— Что, даже не поблагодаришь?
— Не-а.
— Слушай, ты что, реально хочешь уйти умирать, чтобы загнуться под каким-нибудь терновым кустом?
— Ага.
— Ну давай, я тебя до монастыря довезу. Там хотя бы какая-то цивилизация.
— Не надо! Спасибо, Маргарита, за твою умилительную заботу, но с некоторых пор она стала меня тяготить. Прощай.
— Ну и чеши куда хочешь! — воскликнула она звонким голосом, запустив каскад эха по горам, по долам.

Потом села на корточки и заплакала навзрыд. Дождавшись, пока девушка закончит «мокрое дело», взмахнул на прощание рукой, да и продолжил путь на восток. За моей спиной хлопнула дверца, взревел двигатель и под песенку «Нас не догонят!» внедорожник удалился на запад. На ущелье опустилась искомая тишина.





Оглавление
Часть 3 1
Начало из-под земли 1
Новая вводная со старыми знакомыми 3
Карнавал шутов 10
Поколение победителей 2.0 11
Часть 4 14
Утренняя книга 14
Отчет о проделанной работе 16
Зов предков с преодолением зависти 18
Ввиду искушений 20
Не теряя времени 21
Он шел умирать 24