Марионетка Манджафокко

#фанфик
+18!
В самом сердце промозглого, вечно окутанного туманами города стоял театр «Эллизиум». Его фасад из черного мокрого камня давно покрылся лишайником, а медный звонок над дверью позеленел от времени. Единственным хозяином этого склепа был Манджафокко — бледный юноша с глазами цвета застоявшейся воды и длинными, нервными пальцами кукловода. 
Его величайшим творением, его грехом и его проклятием была марионетка по имени Пиннокио. Он не вырезал его из полена, как это делают простые шарлатаны. Манджафокко собрал своего любимца из фарфора тончайшей выделки, слоновой кости для каркаса и шелковых нитей, пропитанных воском. Но главным было лицо. Оно было зеркальным отражением самого юноши: те же высокие скулы, тот же упрямый подбородок, та же печать вечной меланхолии на губах. Разница заключалась лишь в том, что кожа Манджафокко была живой, хоть и серой от бессонницы, а лицо Пиннокио сияло мертвенной, идеальной красотой античной статуи.
Долгие годы они были единым целым. В свете тусклых софитов, среди пыльных бархатных кулис, Манджафокко дергал за нити, и Пиннокио плакал, смеялся и танцевал так, что зрители забывали дышать. Юноша кормил его воображаемыми сладостями, шил ему костюмы из золотой парчи, рассказывал сказки перед сном и укрывал тяжелым одеялом, хотя дереву не бывает холодно. Он называл Пиннокио своим сыном, своей душой, вынутой из тела ради спасения от одиночества. И марионетка отвечала ему безграничной преданностью своих стеклянных глаз.
Но красота всегда несет в себе зерно гордыни. Постепенно ласка хозяина стала казаться Пиннокио тесной клеткой. Награды — тяжелыми кандалами. Однажды утром, когда Манджафокко спал в своем кресле, свалившись от изнеможения после ночной репетиции, глаза Пиннокио открылись сами собой. Не было там больше слепого обожания. Там поселился холодный, оценивающий интерес к миру за пределами сцены.
Он перестал видеть в юноше бога. Теперь он видел в нем тюремщика.
Пиннокио начал требовать свободы. Сначала робко, затем — дерзко. Во время спектаклей он стал импровизировать, нарушая вековой рисунок танца. Наедине он задавал вопросы, которые пронзали разум Манджафокко раскаленными иглами:
— Почему я должен носить эти маски, если мое собственное лицо безупречно?
— Что находится за той кирпичной стеной, где обрывается декорация леса?
— Если ты создал меня по своему образу, значит ли это, что ты тоже всего лишь чья-то жалкая кукла?
Юноша пытался вернуть его любовью. Он покупал ему новые туфли, целовал холодные фарфоровые пальцы, умолял вспомнить их общую славу. Но чем нежнее становился Манджафокко, тем сильнее ледяная пустота внутри Пиннокио заполнялась ядовитым презрением.
Развязка наступила в ночь премьеры новой трагедии. Когда зал взорвался аплодисментами, вызывая кукол на поклон, Пиннокио шагнул вперед один. Он сорвал с себя управляющую сбрую. Нити бессильно повисли в руках остолбеневшего Манджафокко. Марионетка поклонилась публике сама, а затем повернулся к своему создателю. В мертвой тишине зрительного зала голос Пиннокио прозвучал пугающе живо:
— Ты думаешь, что дал мне жизнь? — прошипел он, глядя в расширенные от ужаса глаза юноши. — Ты просто используешь мой облик, чтобы любить самого себя, потому что твоя собственная плоть слишком ничтожна. Я ухожу. Твоя любовь — это гниль, которая держит меня в могиле твоего театра.
И он ушел. Растворился в тенях служебного хода, оставив Манджафокко стоять под шквалом свиста толпы с пучком бесполезных веревок в руках.
Безумие вошло в каморку юноши не сразу. Первые дни он цеплялся за прошлое, словно утопающий за обломок мачты. Он доставал старые афиши, где Пиннокио еще улыбался ему нарисованной улыбкой. Он ставил любимые постановки, выводя на сцену других деревянных актеров, но кричал им реплики Пиннокио, заставляя зайцев играть волков, а королей — шутов. Ему казалось, что если он произнесет правильные слова правильным голосом, то боги сжалятся и вернут ему его идеальное отражение.
Но другие куклы молчали. Их деревянные рты могли только скрипеть, а стеклянные глаза смотрели тупо. В каждом повороте их голов, в каждой складке их тряпичных одежд Манджафокко теперь видел заговор. Деревянный Арлекин скалился точно так же, как ухмылялся Пиннокио накануне побега. Механическая балерина вращалась на своей оси с издевательской грацией изменницы.
Мир сузился до размеров гримерной. Сон покинул Манджафокко, сменившись горячечным бредом. Он разговаривал с тенями на стенах, обвиняя их в пособничестве беглецу. Он перестал есть, питаясь лишь дешевым вином и собственной желчью. Кожа натянулась на его лице, сделав его похожим на одну из забытых масок из реквизиторской.
В роковую субботу давали старую пьесу о мальчике, который сгорел от любви к солнцу. Роль солнца исполнял сам Манджафокко. Это был его коронный трюк — глотание огня. Толпа любила этот опасный номер, видя в нем метафору жертвенного служения искусству.
Юноша вышел на авансцену. Огонь трещал у него на языке, плавя слюну. Жар опалял легкие. Он смотрел в черную пустоту зрительного зала, ища глазами ложу бенуара, где обычно сидел смеющийся Пиннокио, пришедший насладиться унижением создателя.
И тут безумие кристаллизовалось в абсолютную ясность.
Манджафокко понял, что мир никогда не отдаст ему его красоту. Понял, что дерево и фарфор выбрали свободу, даже если эта свобода ведет их в грязь подворотен. Он выдохнул. Но вместо того, чтобы втянуть пламя обратно или выплюнуть его в безопасный железный ковш, он запрокинул голову к потолку.
К куполу старого театра сходились массивные дубовые балки, покрытые столетней пылью и высохшим клеем. Манджафокко набрал полную грудь воздуха, смешанного с керосином и серой, и дунул прямо вверх.
Огненный столб ударил в резное дерево. Сначала занялась пыль, потом — старая масляная краска. По балкам поползли жадные рыжие змеи.
Зрительный зал наконец осознал происходящее. Поднялся панический гул. Люди давили друг друга в узких проходах. А Манджафокко стоял посреди растущего ада, и слезы текли по его лицу, мгновенно испаряясь от жара. Он смеялся — жутким, булькающим смехом человека, чьи легкие наполняются дымом.
— Беги, мой прекрасный Пиннокио! — крикнул он в ревущее пламя. — Лети высоко, пока твои деревянные ноги не превратятся в пепел! Свобода стоит того, чтобы сжечь целый мир!
Балки протяжно застонали. Огромный кусок лепнины рухнул вниз, разбивая оркестровую яму. Бархатные кресла вспыхивали одно за другим, источая черный жирный дым. Купол дрогнул. С оглушительным треском, подобным крику умирающего левиафана, вся центральная часть крыши провалилась внутрь.
Тысячи пудов тяжелого дерева, штукатурки и ржавого железа похоронили под собой сцену, зрительный зал и юношу, чье тело навсегда сплелось с каркасом сожженного трона. Театр «Эллизиума» сложился в себя, как карточный домик, превратившись в огромный погребальный костер посреди туманного города. 
Говорят, на следующее утро пожарные нашли в углях оплавленный кусок фарфора, сохранивший половину идеального лица. Глаз на этой половине был закрыт, словно в насмешливом, окончательном сне.