Часть 1 - 11. Дом на пригорке

11. Дом на пригорке.
Это был не пригорок, но всё же был склон и река. Река была далеко от дома, но всё-таки между ними были только сады, и улица называлась Садовой. Отец купил в Тирасполе только что построенный дом. Резные деревянные кружева украшали его крыльцо. Резными были ворота и калитка. В правой половине дома были три небольшие комнаты. А вся левая половина принадлежала кухне. Одно её окно смотрело прямо в сад, в другие окна со двора заглядывали ветви персикового дерева с розовыми цветами. Узкий двор отец сейчас же окаймил полосой простых народных цветов. Тут росли глазастые ноготки, душистые чернобривцы, ярко-жёлтые крупные «помняки», цинии с жёсткими лепестками. А разноцветные астры и кусты каких-то мелких сиреневых цветочков пестрели до глубокой осени. Узкий двор переходил в такой же узкий сад. Их разделял низкий забор и стена широко раскинувшихся кустов простой розы. Из неё мама варила варенье. Земли под садом было очень мало, всего четверть десятины. Но так как сад был узкий, его полоса тянулась далеко. Соседние дворы заканчивались такими же садами. Между ними пролегали только узкие тропинки. Дальше шли квадраты больших садов. Межой были неглубокие канавки или ряды верб. И так на протяжении почти километра, до самого Днестра. Поэтому, когда через низенькую калитку войдёшь в сад, он кажется бесконечным.
Мама придумала по утрам ходить со мной умываться росой. В середине сада был замшелый колодец. Вокруг него росла низкая трава с толстыми круглыми листочками. А дальше - высокая лебеда. Вот на ней-то и лежала крупная роса. Мы её собирали в пригоршни и погружали в них лицо. Потом вытягивали из колодца ведро воды. Дома мама мыла меня уже по-настоящему.
Весь день я проводила в саду. То мама поручала мне принести с грядок овощи для обеда:
- Не забудь зелёные яблочки для борща.
То давала корзиночку и ножницы нарезать роз для варенья. В каждом цветке сидел огромный блестящий жук, вцепившись лапками в сердцевинку. Я не отходила от отца, мне нравилось смотреть на всё, что он делает. Весной он щёлкал садовыми ножницами, подчищал деревья, выкорчёвывал старые, негодные. Лёгкими ритмичными движениями вонзал лопату в землю и переворачивал большие глыбы земли. И вот уже исчезала трава, земля в саду становилась чёрной, блестящей.
Но отец никогда не забывал обо мне. Он не тронул огромную старую грушу, ветки которой спускались до самой земли, полутёмной, прохладной даже в жаркие дни. А наверху груши он указал мне настоящую скамеечку из переплетённых ветвей, там можно было даже лежать. Подле куста калины он оставил мне кусок нетронутой земли, покрытой густой травой с многочисленными жёлтыми одуванчиками. Отец научил меня взбираться на самые высокие деревья. Особенно было трудно карабкаться по гладкому, шелковистому стволу ореха, где ветки росли довольно высоко. Это отец научил меня различать сорта деревьев по их коре, а весной узнавать, как пахнут цветущие деревья. Даже сейчас, в конце жизни, я могу в памяти восстановить и сладкий до приторности аромат цветов груши, и кисловатый запах вишни, и, особенно, нежный - розовых лепестков яблони. Если к ним прикоснуться губами, они кажутся такими упругими. Вот отец ловко срезает верхушку ветки и, отодвинув кору среза, втыкает туда черенок и туго забинтовывает. Это он делает прививки. Я хорошо уже знаю, как на одной яблоне могут расти яблоки разных сортов. Отец приостанавливает работу и глазами показывает мне на маленькую серенькую птичку, которая сидит на соседнем дереве и, закрыв глазки, самозабвенно выводит затейливые трели. Я вижу, как у неё вздувается горлышко, - это соловей. Птицы нас не боятся, их много. Сады старые, запущенные, людей в них встретишь редко, а птиц много. Вот светлый, нарядный пробежал удод. Его рябенький хохолок складывается и распахивается, совсем как веер. Глядя на него, мы с отцом смеёмся.
Вот отец даёт мне кусок прозрачного клея. Он отодрал его от ствола вишни.
- Это дерево плачет, - объясняет он.
Мне нравится жевать липкий, застывший клей. Отец научил меня видеть красоту сада в любую пору года. В августе-сентябре в конце сада созревает чернослив. Фруктов так много, что листьев почти не видно. Каждая слива покрыта голубовато-сизой пыльцой, и этот уголок сада кажется весь сиреневым. Сливы падают на землю, она тоже сиреневая. А осенью, когда деревья стоят уже голые, мы медленно ступаем по толстому слою упавших листьев, остро пахнущих особенной осенней прелью. Тогда отец находит на верхушке дерева забытую сливку и сбивает её палочкой. До чего же она вкусная, сладкая. А сейчас он подаёт мне грушу - мягкую, сочную. Зимой мы тоже гуляем по саду. На отце короткий полушубок и высокая шапка. В валенках нам не страшно ходить по снегу. Веточки покрыты льдом и звенят, как стеклянные.
Сейчас, когда я ранней весной бываю на Фонтане и на 12-й, 13-й станции, вижу, как в вечерний час на фоне розового закатного неба чернеет вскопанная земля и чётко вырисовываются ветки деревьев с набухшими почками, мне вспоминается моё чудесное, сказочное детство.
Отец приобрёл несколько ульев и часами просиживает подле них. Я, конечно, с ним. Мы смотрим, как у маленького входа в улей на страже стоят дежурные пчёлки, какую тяжёлую ношу приносят маленькие труженицы. Вечером мы слушаем несмолкаемый шум в улье. Идёт борьба за власть. Завтра старая матка уйдёт со своими приверженцами. Нельзя упустить момента, когда вылетит рой. Надо сделать так, чтобы он не улетел далеко. Вот отец, набросив на голову и плечи сетку, венчиком сметает с дерева в сито огромный клубок жужжащих пчёл и помещает его в новый улей. Весной, а иной раз и в августе, когда в горах тает снег, Днестр разливается. Тогда можно в лодке разъезжать среди деревьев. Все волнуются. Отец втыкает палочку у края воды, а через час-два палочка уже еле видна. Однажды вода дошла почти до дверей, и мы на неделю перебрались на улицу, которая была выше нашей. Я люблю бродить босиком по невысохшей земле и иной раз, несмотря на запрет мамы, ухожу далеко. Так легко перешагнуть через узенькую канавку, пройти через несколько чужих садов, раздвинуть ветки вербы и выйти на широкую проезжую, всегда пустынную дорогу. Летом на ней лежит глубокая, мягкая пыль, обжигающая ноги. Меня сопровождает наш большой дворовый пёс Дружок. Мы идём к реке. Здесь она делает излучину, берег высокий, обрывистый. Я боюсь подходить к самому краю, сажусь на землю и ползу. Дружок повторяет мои движения. Вот мы на самом краю обрыва. Я свешиваю голову и долго смотрю на глинистые стены обрыва, в которых ласточки-береговушки просверлили глубокие норки для гнёзд и суетливо то влетают, то вылетают. Днестр здесь широкий и, видно, глубокий. В некоторых местах вода кружится штопором, вероятно, здесь воронки. А на противоположной стороне стоит Кицканский лес. Пахнет пригретая солнцем трава.
Как-то приехал Ледя. Я показывала ему свои любимые уголки и повела к Днестру. Неожиданно мы увидели, как из воды показалась черноволосая голова, а потом голые плечи. Плыл утопленник. Мы чуть не скатились с обрыва. Бежали к дому не останавливаясь. А там, боясь, что нас накажут, ничего не говорили. До самого вечера. Но уснуть не могли, расплакались и рассказали маме. Она нас успокоила и сидела рядом, пока мы не уснули. А утром потребовала от меня, чтобы я забыла о своих прогулках. Я честно обещала, но не всегда исполняла. Сад меня неудержимо притягивал. Так прошло десять лет. Сад заменил мне подруг и развлечения. С годами я искала и запоминала слова, которые были созвучны моим переживаниям. Весной я твердила некрасовские стихи:
«Идёт, гудёт зелёный шум,
Зелёный шум, весенний шум.
Как молоком облитые стоят сады вишнёвые...»
А летом я вспоминала певучие строки Бальмонта:
«Взойди на рассвете на склон косогора,
Над зябкой рекою дымится прохлада.
Темнеет громада застывшего бора,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.
Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада...»
«Деревья так сумрачно, странно безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.
Как будто душа о желанной просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, и сердце забыло,
Но плачет и плачет, и плачет невольно».
Сад обеспечивал семью фруктами и овощами на весь год, но денег не давал ни копейки. Фрукты стоили очень дёшево. Оттого и были так запущены старые сады. Единственным источником, приносившим нам деньги, была крошечная рента. Отец ездил за ней в Одессу два раза в год. Деньги распределялись так, что на счету была каждая копейка. Основательными были заготовки к зиме: покупалась в мешке мука, варили много повидла из слив и вишен, была домашняя колбаса, ветчина, сало. Но купить ботинки, самое дешёвое платье было уже трудно.
Отец не мог сидеть зимой сложа руки. Он взялся за сапожное дело. Приобрёл инструмент, купил кожу, заготовки и всю зиму шил детские светлые ботиночки и парусиновые туфли. С грудой своего товара вышел он перед Пасхой на базар. Но покупали плохо. Работа была топорная. На моих детских ногах появились первые мозоли. Потом к какому-то большому празднику он начал коптить окорока. Выкопал яму, поставил над ней бочку без дна, на проволоке повисли окорока. Их тоже плохо покупали, и окорока перекочевали на зиму на чердак, мы долго их ели. Появились ульи, но мёду было мало. Зимой приходилось подкармливать пчёл сахаром. Это было невыгодно. Новая затея отца - сделать мебель для нашего дома. Сначала появилась деревянная кровать для меня. Потом отец приобрёл верстак и стал вытачивать ножки, столбики. Был сделан большой грушевый стол с толстыми точёными ножками. Его было трудно сдвинуть с места. Затем - чёрный клеёнчатый диван с неудобной прямой спинкой. Вместо валиков по бокам были узорные точёные ручки. Ножки тоже были вычурные. Отец разыскал ореховое бревно, напилил доски, выточил колонки, ножки, отполировал. Это было к трюмо. Он поехал в Одессу за зеркалом и долго его искал, а продавцы удивлялись: ведь раму делают, когда есть стекло, а не наоборот.
Экономя каждый грош, отец, приезжая в Одессу, всё же обязательно ходил на толчок, который находился на площади. В неё выходили улицы - Тираспольская, Успенская, Базарная. Там стояли деревянные будки и продавалось всякое старьё, а на углу улицы Хворостина был огромный двор. Он назывался Дворик. Там в лавках продавали остатки всяких тканей. Отец дарил маме куски старинного кружева, гипюр на блузку. На толчке он приобрёл электрический самовар, который так и не смог использовать, странный инструмент — цитру, хотя дома были гитара и скрипка, старый граммофон с набором очень хороших пластинок. В наш дом пришла классическая музыка: «Евгений Онегин», «Жизнь за царя», «Риголетто», «Дубровский», «Галька» Монюшко, романсы Чайковского, Глинки. Они доставили нам большую радость. Мы слушали их несколько лет подряд и знали наизусть. Как-то отец привёз маме очень тяжёлый подарок - двенадцать толстых книг в жёлтом картонном переплёте — журнал «Дело» за 1874 год. Когда я была уже взрослой, я узнала ценность этого журнала. Его издавал и редактировал Некрасов. Преследования цензуры заставили Некрасова менять заголовок своего самого прогрессивного журнала XIX века «Современник». Так мы стали вместе с романами читать публицистику. Правда, она была написана тридцать лет тому назад, но оставалась острой, полемичной. На страницах журнала были литературные обозрения, путевые очерки. Журнал перечитывался много-много раз, хотя мама усердно приносила книги из общественной библиотеки. Отец читал мало. Ему нравились Чехов, Лесков. Но больше всего он любил, когда мама читала ему вслух. По вечерам он сидел на стуле, положив ногу на ногу, удобно прижавшись к спинке стула, и медленно курил. Я не могла понять, как можно так долго сидеть неподвижно. Теперь я это понимаю.
Зимой мы заканчивали день, собираясь в большой тёплой кухне. Я читала Жюля Верна, мама что-нибудь шила, отец играл на скрипке. Он любил вальс «Дунайские волны», часто играл молдавскую «Дойну» и при этом объяснял мне:
- Слышишь, как плачет пастух? Он потерял овцу, ищет её, зовёт, но не находит. И вдруг он её увидел. Она лежит под скалой, у неё сломана ножка. Но пастух рад. Он кладёт овцу на плечи, он смеётся, поёт, бежит по холмам, пляшет.
Я всегда вспоминаю объяснение отца, когда слышу по радио «Дойну». Иногда отец пел. Голос у него был мягкий, глуховатый. Он пел «Выхожу один я на дорогу», потом «Среди долины ровныя» - об одиночестве старого дуба, «Ах ты, ветка бедная, ты куда плывёшь? Воротись, родимая, в море пропадёшь». Но самой любимой была украинская песня, которую пела его мать Ирина Осиповна, о том, как сын выгоняет из дому свою мать:
«До мене прийдуть гості - побратими,
А ти, мати, в порваній свитинці».
Мать просит оставить её, она ещё нужна внуку, она будет прясть. Но сын неумолим:
«Дитину ти не позабавиш,
А кожушину збавиш».
Мать покоряется.
«І пішла мати жорстокими степами,
Залилася гіркими сльозами».
Её встречает дочь.
«Та чого ж, мамо, ти туто блукаєш?
Хіба, нене, ти хати не маєш?»
Мать рассказывает дочери о поступке сына:
«Коли б я свою хату мала,
Я б степом тут не блукала».
Опечаленная дочь зовёт мать к себе:
«Іди, мамо, ти тепер до мене,
Будеш, нене, до віку у мене».
Но у дочери есть муж, и дочь предупреждает:
«Коли буде лиха сила бити,
Не йди, нене, мене боронити.
Коли буде лиха сила спати,
Будем, нене, всю ніч розмовляти».
Отец кончает петь и дрожащими пальцами вынимает из портсигара папиросу. Он вспоминает свою мать и снова казнит себя.
Так-то мы уютно коротали вечера в кухне. А за окном злилась вьюга, шёл снег.
Вдруг кто-то слабо постучал. За дверью раздался стон. Мы вздрогнули и посторонились. Отец пошёл открывать дверь. Перед ним стоял огромный мужчина без шапки, без сапог, без пиджака. Он пытался что-то сказать и не мог. Отец распахнул дверь и ввёл пришельца в комнату. Тот сел на стул и потерял сознание. Отец и мама начали растирать его снегом. Когда гость пришёл в себя, он, запинаясь, рассказал, что приехал в город из села Плоское с каким-то товаром. Получив деньги, он пошёл в трактир погреться. К его столу подсели какие-то молодчики. Больше он ничего не помнит. Очнулся он раздетый, полузамёрзший где-то в садах. Он лежал в снегу. С трудом поднялся, стал искать дорогу. Падал, теряя сознание. Наконец увидел огонёк. Это светилось окно нашей кухни. Еле до него дошёл. На другой день отец дал знать семье неожиданного гостя. А тот пролежал у нас две недели, заболев воспалением лёгких. Когда он уходил домой, стал на колени и поклонился в ноги моим родителям.
Летом, уступая настойчивым приглашениям спасённого, они поехали в село Плоское. Всё село сошлось посмотреть на них. Наш гость оказался богатым. Он хотел подарить отцу какую-то золотую вещь, но тот отказался. Хозяева были огорчены, узнав, что их гости — непьющие люди.
Жили мы в Тирасполе замкнуто. Близких знакомых было мало. Но зато нас не забывали родственники. Сергиенко переехали в Бессарабию. Нас отделяли только 122 километра, и наши встречи были частыми. Мои сёстры увлекались домашним театром. Тина писала стихи. Сёстры были старше меня, и мне всё время приходилось догонять их в чтении и интересах. Мне было двенадцать лет, когда я узнала об их восхищении «Евгением Онегиным». Я сейчас же взяла книгу. Читала очень внимательно, но книга показалась мне скучной и непонятной. Одну зиму с нами жил мамин брат Ваня. Он был очень ласков с нами, детьми, и мы его любили. Ваня был моряком. Он задумал жениться и изменить профессию. Но в Тирасполе так ничего путного для себя не нашёл. Летом приезжал Илюша. Он окончил Херсонскую учительскую семинарию. Она давала прекрасную подготовку. Между прочим, считалось обязательным для учителей знание музыки. Илюша хорошо играл на скрипке.
Лиде шёл семнадцатый год. Её посещали друзья — круглолицая девушка Паша, её жених, студент Григорий, и юный конторщик Петя Репников. Лиду привлекал сладкий тенор, которым Репников пел: «Ой закувала та сиза зозуля». Молодёжь вместе с Илюшей каталась на лодке, по вечерам слушала у нас граммофон, вместе с мамой уходила в конец сада, пела «Вы жертвою пали», «Дубинушку», «Отречёмся от старого мира», говорила крамольные речи. Приближалась революция 1905 года. Поздним вечером возвращались домой. Мама в темноте разыскивала еду. Приглушённо смеялись. Из спальни доносилось недовольное покашливание отца. Вспоминая потом об этом времени, Илюша говорил мне, что это было самое безоблачное лето в его жизни. Он стал учителем в селе Визирка, под Одессой. Женился, переехал в Одессу, у него родилась дочка. И тогда Илюшу арестовали за революционную пропаганду среди крестьян. Он был сослан на два года в Вологодскую губернию. Для всей семьи это было страшным несчастьем. Мама помчалась в Одессу, отнесла в заклад рубиновое кольцо и внесла свою лепту в те деньги, которые Илюше посылали ежемесячно. Ссылка оказалась нестрашной. Два года быстро пролетели. Летом к нему поехали жена и мать. Группа ссыльных приняла Илюшу как родного. Государство ежемесячно выплачивало ему несколько рублей. Но жизнь Илюши была сломлена. Он страстно любил математику, не расставался с книгами по этому предмету, читал их как романы, собирался поступить в университет. Ему запретили. Он также не имел права работать в государственных учреждениях. Несколько лет он существовал частными уроками. Но скоро поступил в контору железнодорожных мастерских, перед войной вступил в партию. Был нелюдим, угрюм, хотя обладал способностью очаровывать людей, когда этого хотел. Ночью, когда дом погружался в сон, под сурдинку он играл на скрипке, любил вполголоса петь: «Соловей мой, соловей, пташка малая лесная».
Лиде было семнадцать лет, а Петру Фёдоровичу Репникову - девятнадцать, когда они поженились. Отец в восторг не пришёл, но свадьбу устроил шумную. Из Одессы съехалось много гостей. На всю ночь были заказаны зал ресторана, музыка и ужин на сто персон. У Репникова в Тирасполе оказалось много родственников и друзей. Свадьба была зимой. В церковь ехали на санях. На мне было белое шерстяное платьице с голубым бантом на плече и белые гамаши. В церкви я несла шлейф подвенечного платья Лиды. Ходила вместе с женихом и невестой вокруг аналоя и очень боялась споткнуться. Лида получила пятьсот рублей приданого и все вещи своей матери. Но молодожёны были такими юными и неопытными, что деньги и вещи через два года растаяли, как снег.
Они сначала жили в Раздельной, потом переехали в Одессу. За десять лет у Лиды родилось шестеро детей, и четверо из них умерли в младенческом возрасте. Лида часто приезжала к нам с детьми, оставляя их маме. Мы привыкли к ребятам. Папа получал телеграммы то о смерти, то о рождении малыша. Репников часто был без работы. Папа вздыхал, но деньги посылал. Лидины дети ему никогда не мешали. Он горячо любил свою дочку, хотя называл её осуждающе «Раздай-беда». Она платила ему такой же горячей любовью.
Частым гостем у нас была в те времена Катя. Она окончила прогимназию и акушерские курсы. Всегда со вкусом, нарядно одетая, она привозила с собой новости о надвигающейся революции, новые революционные песни.
1905 год мало задел наш городок. А Катя рассказывала о забастовках, о погромах, о «Потёмкине». Отец слушал её с большим волнением. Конечно, революционные вести шли через Катю от Илюши, так же как и тоненькие книжки в цветных картонных переплётах издания «Знание». Среди них были произведения Горького, Скитальца, Андреева. Мне было десять лет, когда на вопрос учительницы, что я читаю, я назвала «Старуху Изергиль» Горького и «Жили-были» Андреева и вызвала её удивление.
В большие праздники у нас всегда было много приезжих гостей. Отец, относясь с презрением к попам, очень любил все церковные обряды. С удовольствием ходил святить яблоки, пасхи. Приносил красное яичко к плащанице. К праздникам готовились старательно, заранее: откармливали свинью, птиц, готовили колбасы всех сортов — кровянки, ливерные, жареные окорока, пекли груду пирогов. Отец покупал ведёрный бочонок вина. Наступало самое хорошее время - предпраздничный вечер. Весь дом пахнет чистотой. На столе нарядная скатерть. Белоснежные занавески кажутся прозрачными. Огня долго не зажигают. Комнаты освещены мягким светом лампадок.
Поезд из Одессы приходил на рассвете. Подкатывали дрожки. Это приехали дед, бабулька и Катя. Теперь Трачам жилось неплохо, все дети разошлись, у каждого своя жизнь. Бабушка стала франтить, а старшие дочери осуждающе говорили:
- Ведь маме уже за пятьдесят, а её ещё интересуют тонкий испанский шарф, бархатная шубка...
На дедушке вещи тоже были добротные, сшитые у хорошего портного. У него был бесплатный билет. Все трое ездили в мягком вагоне, вторым классом. Дедушка оставался строгальщиком, но заработок его удовлетворял.
С их приездом дом наполнялся запахом апельсинов, которые привозили гости, и весёлым говором. Женщины рассказывали о жизни других родственников. А папа с дедушкой вели мужские разговоры. О революции, о заработках.
- В этом году я заработал пятьсот рублей, - горделиво говорит дедушка.
Он начал строить на Фонтане дачу и прислушивался к знаниям и опыту отца. Но поступал по-своему. Отцу не нравилось, как будет стоять дом, не нравилась широкая веранда:
- В комнатах будет темно.
Но дед говорил о знойном лете. Я слышала незнакомые слова: «фронтон», «плинтусы», «обаполы». Мужчины что-то чертили на папиросных коробках, обсуждали, сколько времени надо высушивать доски для пола, какой величины будут окна. Дедушка делал окна и двери такими, чтобы можно было дополнить их вторыми: он собирался с бабушкой жить на Фонтане, когда уйдёт на пенсию. Но желание его не исполнилось.
На другой день приезжали Репниковы. Они тоже были в новых костюмах: купили в рассрочку, на выплат. Теперь дом благоухал духами. За завтраком было шумно, весело. Советовались, когда всей гурьбой поедут в Бендеры. Все праздники дедушка был свободен. Он приезжал не только на Пасху и Рождество, но обязательно и на Масленицу, и на Покров.
В 1910 году бабушка заболела раком желудка. Мама уехала в Одессу. На похоронах у неё был глубокий обморок. Вернулась домой с белой прядкой волос на левом виске.
Приближалась Пасха. На рассвете мама долго ждала, когда к дому подъедут дрожки. И вместо этого услышала лёгкий стук. Она подбежала к калитке. На скамейке у ворот сидел дедушка. С вокзала он пришёл пешком, всё время думая о любимой жене. Увидев маму, он обнял её и запел:
«Ой казали люди та люди,
Що мати у гості прибуде,
Ждала я, ждала,
Всю нічку не спала,
Воротічки не зачиняла...»

Оба плакали.