Дом скорби N6 Земля

Этмин лежал на твёрдой металлической сеточке кровати, на которой не было и матраса — какие уж там пуховые подушки с одеялами, про важность которых постоянно говорят те, кто и так крепко спит по ночам. Намертво привязанный за руки к изголовью, с ногами, полностью обмотанными бичёвкой, особо не имея возможностей изменить своё положение в пространстве, он только и мог, что наблюдать, как мимо проплывают живые покойники.

Ту вон, что лежит в углу на цепи, нашли возле обочины на трассе, она, будто собака, лаяла на проезжающие мимо автомобили, даже откусила смачный кусок кожи с пальца сердобольного дедули, который остановился, чтобы ей помочь. Впрочем, дедуле это не помешало, per fastidium ad malevolentiam*, он привёз эту волчью девушку в больницу, где такие же сердобольные врачи заштопали ему руку, а ей — рот. Теперь она не могла ни полаять, ни укусить кого-то, ни улыбнуться, ни слова сказать, даже если бы вдруг случилось чудо Господне, и она снова стала человеком, который помнит язык людей. Нитки давно рассосались, нижняя губа срослась с верхней, и волчья девушка теперь походила на некоего гуманоида с двумя огромными глазами и острющим на фоне впалых щёк носом, для поддержания жизни на Земле которому необходим раствор глюкозы, внутривенно, один раз в три дня. А ведь когда её привезли, она была невероятно красивой… Чернеющие беспроглядностью ночи волосы, такие что аж самый вороной из коней, завидев её, поклонился бы, а глаза — бесконечная синева апрельского неба, отражающегося в морской синеве… Интересно, как она жила до всего этого? Наверное, она, взаправду, была волчицей, которая днями напролёт бегала по густым хвойным лесам в поисках пропитания, а когда наступал час волка, она ложилась на поляне, и, подняв глаза в мерцающее мириадами галактик небо, слушала разговоры деревьев, окружавших её… Впрочем, это было настолько давно, что уже и неважно — волчья девушка лежала здесь уже больше десяти лет, дольше неё тут находился только Этмин.

Как он попал сюда? Он уж и не припомнит сейчас, это было настолько давно, что уже и неважно

А вот его соседа, привязанного к соседней кровати привезли только вчера. Это был совсем ещё молодой пацан, и ему не повезло попасться на глаза блюстителей закона в состоянии слишком сильного алкогольного опьянения. Пацан был настолько молод, пьян и весел, что позволил себе слишком широко улыбаться, слишком громок был его смех, слишком уж сильно его глаза сияли умиротворением, а такое стражами порядка не прощается. Поскольку все вытрезвители в городе были закрыты уже много лет, то его и отправили туда, куда теперь полагается отправлять за слишком непристойно неприкрытую радость. Сейчас пацан ещё спал, и Этмину не оставалось ничего, кроме как лежать и скорбеть за него, зная, что его ждёт, когда он проснётся. Видите ли, из психиатрической больницы под номером 6, более известной среди старожилов города N, как Дом Скорби «Земля» можно было выбраться только лишь в форме дымка, идущего из трубы местного крематория.

В углу, противоположном тому, где на цепи сидела волчица лежало тело пожилой женщины, у которой несколько дней назад случился последний во времени приступ падучей болезни. Все эти дни санитары были слишком заняты привязыванием к кровати жителей этой палаты и последующим их избиением, что даже и не заметили труп старухи, возможно, в том числе и потому, что за счёт скудного питания и постоянных пыток она выглядела, как натуральный скелет, обтянутый серо-зелёной кожей, и теперь, лёжа возле серо-зелёной стены, устремив навеки в неё свои серо-голубые стеклянные глаза, они как бы сливались в единую текстуру.

И всё-таки, как я сюда попал?

Мысль, которая мучила Этмина всё это время, снова начала укутывать его в свои объятия, но в этот раз ей пришлось оборваться на второй трети своей ноты — сквозь окна «Земли», за которыми, казалось, ничего не существует послышался ужасающий грохот. Привыкшие к звенящей тишине пациенты, знающи, что за любое произнесённое вслух слово ждёт несколько суток пыток, обрадовались этому рёву бьющегося в агонии мира, окружавшего «Землю» почти так же, как первому слову, услышанному из уст матери после рождения. Странно, но Этмин, как и окружавшая его горстка сумасшедших — совсем не чувствовал страха. Наверное, когда он только попал, ему, действительно, было очень страшно от всего вокруг, но сейчас, понимая, что конец его близок, он испытывал невероятное облегчение. Что бы там ни было после того, как сердце перестаёт биться —  не может быть хуже вечности, которую он прожил за эти годы в больнице.

К окнам здания медленно подползал огонь. Если вначале он виднелся, как маленькая оранжевая точка где-то посередине мути испачканного в несколько слоёв земли окна, то сейчас окно было заполнено оранжевой краской почти полностью, для полноты картины не хватало пары квадратных сантиметров в правом верхнем углу. Этмин взглянул на соседа — тот спал беспробудным сном младенца, тихо похрапывая, и на лице его играла тень почти незаметной улыбки. Наверное, вечно молодой и пьяный пацан был самым счастливым из всех людей, что за все года существования «Земли» прошли через эти стены по пути в крематорий.

Ну что ж, спасибо, Бог, наконец-то мы отмучили своё… Пламя уже вовсю проникало в палату, заполняя её едким чёрным дымом. Этмин закрыл глаза, приготовившись к давно назначенному свиданию со смертью…

Странно, но в комнате стояла удивительным образом спокойная тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящего дерева каркасов нар, на которых жили заключенные. Сами же заключенные оставались немы. Да, действительно, очень и очень странно, но когда огонь добрался до жилища Этмина, чтобы унести его в вечность вместе с кроватью и верёвками, которыми он был к ней привязан, Этмин не ощутил ни капли боли, скорее даже наоборот — такого убаюкивающего тело и разум тепла он не чувствовал очень давно… Наверное, Этмин уже был мёртв и одарён покоем, просто ещё пока не осознал этого… Блаженно закрыв глаза, он, впервые за всё время нахождения в «Земле» погрузился в приятные мысли…

Внезапно где-то рядом с Этмином раздался вопль, полный отчаяния и боли. Пришлось возвращаться в реальность, и, хоть Этмину чертовски этого не хотелось, он понимал, что вопль означает, что кому-то рядом с ним нужна была его помощь, а, значит, пора вставать. Не с первого раза открыв глаза, он увидел очень чудную картину — спокойно сидящих на полу дотла сгоревшей психиатрической больницы N6 «Земля» голых психов, с которыми он годами делил душевные муки, наблюдающих за бегающими вокруг них надзирателями, охваченными пламенем. Этим присел рядом с наконец-то проснувшимся соседом, чтобы молча наблюдать за теми, кому он уже никак не сможет помочь. По другую руку от него стояла удивительная девушка-волк в чёрном платье с разрезом на правой ноге, с темно-вишневой помадой на пухлых губах.

«Вот это знатно я вчера вина выпил» — сказал спустя какое-то время сосед, достал две сигареты из кармана и протянул Этмину одну. Они закурили от догоравшего в их ногах бывшего управляющего больницей.

Вокруг стоял удивительной красоты алый рассвет, и в кронах деревьев, так же спокойно переживших эту ночь, пели свою утреннюю песнь соловьи.


* Per fastidium ad malevolentiam (лат.) — «через отвращение к злорадству»