Родня

Часть 1

1993

1

Лохматый Полкан растянулся в тени погребицы и дремлет. Ночь была неспокойная, он бы поспал ещё, да мухи мешают. На них он то и дело лязгает зубами, одну ему удалось заглотить и съесть.
Чем ближе к дому, тем запах псины слабее и тем сильнее запах жасмина.
Сквозь открытое окно доносится хрюканье Ивана Григорьевича. У него хронический насморк. Он постоянно хрюкает в положении лёжа, если не спит.
Хозяйка Галина Владимировна возится на кухне. В печке доходит жаркое, она готовит его в глечиках по своему «фирменному» рецепту. На плите в сковородке шкварчит карп. Взмокшая, раскрасневшаяся хозяйка присела на минутку на табурет. Она начала готовить с позавчерашнего вечера. И вчера они с Ольгой трудились на кухне с раннего утра до полуночи; холодец разливали, когда уже радио замолчало. И сегодня она на ногах с полшестого.
Скрипнула калитка. Галина Владимировна привстала, выглянула в окно. Дед Степан, кто же ещё. 
- Привєт, Галюшка!
- Здоровенькі були.
«Клюкнул, что ли, с утра пораньше?» - присматривается Галина Владимировна к старику.
- А шо це Григоровича не видно?
- В спальне он.
Она подходит к плите: пора переворачивать рыбу. Дед Степан открывает дверь в прихожую и начинает стаскивать нога об ногу тапки. У него отекли, распухли ступни, никакая другая обувь, кроме домашних тапок, на них не налазит. Даже в магазин он ходит в домашних тапках.
- Закрывайте скорее, а то дыму напустите! – прикрикивает на него Галина Владимировна.
Но скорее у деда Степана не получается. Он всё делает медленно, основательно, не суетясь.
Стол в прихожей раздвинут и выставлен на середину. Дверь в спальню приоткрыта. Дед Степан просовывает голову в щель. Иван Григорьевич лежит на кровати в одних трусах, закинув волосатую ногу на ручку кресла, и читает «Аргументы и факты».
- О, ти наче футболіст! – приветствует его дед Степан.
- Не напоминайте мені про футболістів! – досадливо машет Иван Григорьевич. Он чеканит каждый произносимый им слог, такова его манера артикулировать речь.
- Обісрались, ге?
- Оце слово! А ви шо, хіба не дивились?
- Та заснув. У мене так: я або усю ніч не сплю, або засинаю зразу після програми «Время». Під ранок проснувся, а тєлєвізор работає.
- То нежелатєльно. Можете надєлать пожар.
- Перебрав я вчора, хай воно сказиться, оттого, мабуть, і заснув.
- І мотоциклісти вам не мішають?
- Я їх, представ собі, цієї ночі й не чув. Кажу ж, спав як убитий.
- Ги-ги-га-га-га, - смеется Иван Григорьевич.
«І шо тут смішного?» - непонятно деду Степану.
Дед Степан уважает Ивана Григорьевича, но считает, что у того есть большой недостаток: сам никогда не поинтересуется состоянием и не нальёт, ждёт, чтоб его попросили. Намёков же совсем не понимает. Деду Степану сегодня крайне желательно было бы опохмелиться, а своих резервов у него не осталось ни капли.
Хлопает калитка.
- Хто там? – спрашивает Иван Григорьевич.
- Льонька, - отвечает старик.

2

Лёнька – внук Ивана Григорьевича и Галины Владимировны, сын Анатолия. Они живут отдельно, но Лёнька больше бывает у бабушки с дедушкой, нежели дома.
Галина Владимировна целует внучка и предлагает ему покушать холодчику. Лёнька брезгливо кривится. После творога холодец для него самый противный продукт, он об этом бабушке уже сто раз говорил, а она всё никак не запомнит.
- Что же ты ел на завтрак? – допрашивает бабушка Лёньку.
Но Лёнька её не слышит, он увидел в миске огромную голову карпа и, рядом с мискою, на газете, пузырь величиною с ладонь. Он ещё ни разу в жизни не видел такой большой рыбьей головы и такого большого рыбьего пузыря.
- Угу? – спрашивает бабку, показывая на пузырь.
- Угу, - отвечает Галина Владимировна. – Может, всё же покушаешь чего-нибудь? Когда ещё сядем за стол!
- Не!
Лёнька хватает пузырь и бежит к погребице. Полкан, приподняв голову и принюхиваясь, внимательно смотрит на Лёнькины руки. Ленька укладывает пузырь на кирпич, прицеливается в него каблуком… Хлопок получается слабым, лопнувший пузырь соскальзывает с кирпича; Лёнька, стараясь удержать равновесие, едва не наскакивает на Полкана; тот, виновато скрючившись, цепью звеня, прячется в будке. Оттуда, из глубины, он с опаской поглядывает на Лёньку.

3

Федин – единственный, кого Иван Григорьевич может назвать своим близким другом. Дружат они с тех пор, когда в один год, закончив разные факультеты одного педагогического института, были распределены в среднюю школу № 4. Иван Григорьевич преподавал физику и математику, а Федин – русский язык и литературу. В один год пришли, в один год из школы ушли. Теперь они оба начальники: Иван Григорьевич – главный инженер РайДРСУ (дорожного ремонтно-строительного управления), а Федин – главный редактор районной газеты.
Федин не только журналист, он ещё и писатель. Его исторический роман о гетмане Иване Сулиме был лет десять тому назад напечатан отдельной книжкой в областной типографии. Сейчас он заканчивает новый роман, на этот раз о событиях гражданской войны в их районе. Он переосмысливает в нём некоторые отжившие стереотипы. Его главный герой, комиссар Вакулейчук, борется не только с белогвардейщиной и стихийной анархией, но и с косностью в самом пролетарском активе. Он, например, рассуждает на собрании партактива: «И откуда среди пролетариата бессознательные гниды берутся? Ведь нет же для этого никаких объективно-классовых предпосылок!» Этот решительный и бескомпромиссный революционер часто рубит с плеча, но при этом он способен признавать допущенные им ошибки и делать из них надлежащие выводы. «Революция, - размышляет он, - не совершается в белых перчатках. Хлюпики революцией отбрасываются на обочину, зачастую с переломанными костями. Но это не значит, что мы должны огульно игнорировать хлюпиков, не отличать среди них правых от виноватых».
У Федина с Иваном Григорьевичем насчёт основополагающих марксистско-ленинских принципов единомыслие, но в том, что касается некоторых частных проблем современной действительности, случаются разногласия. Иногда Иван Григорьевич своими поверхностными суждениями Федина раздражает. Например, не далее как позавчера он стал хвалить «деревенщиков» - и за что? За то, что они в подцензурное время умудрялись между строк положительно отзываться о православии: мол, православие – это нравственная традиция, фактор, положительно влияющий на мораль простого народа, и напрасно советская власть боролась с религией.
- Какое счастье, Ваня, - сказал ему Федин на это, - что твой отец не дожил до этого дня и не слышит, какую ты несёшь безыдейную околесицу. Он бы в гробу десять раз перевернулся. Сын великого человека, беззаветно преданного делу коммунистической партии и принявшего смерть от её непримиримых врагов, поддерживает потенциальных погромщиков!
И что же ему ответил на это Иван Григорьевич? Он сморозил нечто такое, от чего у Федина началась нервная дрожь.
- Я уверен, - сказал он, - что мой отец был бы в нашем споре на моей стороне.
Да, Федин сильно обиделся на Ивана Григорьевича. Думал, что больше руки ему не подаст и уж точно не пойдёт на званый обед по случаю приезда из Киева его сына Сергея с невесткой. Но сегодня, проснувшись и вспомнив о приглашении, счёл, что такой резкий жест был бы с его стороны, пожалуй, чрезмерным. Да, Иван Григорьевич рассуждает, как оппортунист, но, конечно же, он не Иудушка Головлёв. Просто так повелось на Руси, что на людей порядочных, образованных и культурных иногда находит мутное помрачение, православная дурь, достаточно вспомнить Николая Васильевича, Льва Николаевича (список не полный). «В общем, постановили: считать это заявление эпизодической глупостью и ограничиться уже озвученным устным предупреждением», - подвёл Федин за утренним кофе итог позавчерашнему инциденту. «Но на обед, - решил он, - я всё-таки минут на сколько-то опоздаю и буду предельно сдержан. Демонстративно, как говорится, холоден. Пусть это будет поводом лишний раз задуматься Ване об ответственности за свои опрометчиво-безответственные словесные испражнения».
После этого Федин засел за роман.
«Была какая-то странная закономерность: когда Вакулейчук подходил к этой лошади, она начинала тревожно прядать ушами. «Боится она, что ли, меня?» - недоумевал комиссар».
На этом он закончил вчера. Задумался: в последней фразе рядом с глаголом не хватает наречия. Он зачеркнул «недоумевал» и надписал над ним: «озадаченно хмурился». 
А дальше? А дальше надо как-то переходить к диалогу Вакулейчука и Анфиски. Как-то их надо изящно, через лошадь, для этого диалога свести. Вакулейчук по-прежнему не подозревает, что Анфиска связана с белыми. Она ему нравится, он – мужская природа берёт своё – испытывает к ней влечение. А ей только этого-то и надо! У неё задание: выведать у большевистского комиссара секретную информацию. 

4

Лёнька знал: эта куча камней появилась здесь, когда строили погреб. Это было давно, он тогда ещё не родился. Израсходовали половину, остальные камни позарастали травой. В щелях завелись ящерицы и огромные чёрные жабы. Жабы противные, но ни их, ни тем более ящериц Лёнька ничуть не боится. Ему страшно подходить близко к куче камней, потому что там, по его представлениям, могут прятаться ядовитые змеи.
Но рядом с камнями растёт куст красной смородины. Можно безопасно подойти к нему со стороны улицы, достаточно просунуть руку между штакетинами, чтобы добраться до веток, однако там Лёнька уже всё, что можно было достать, оборвал; с этой же стороны ветки обвешаны гроздьями крупных янтарных ягод. На всякий случай Лёнька взял палку. Прежде чем сделать шаг, он шурует ею перед собою в траве.
Самая высокая трава по другую сторону от камней. Там начинается двор деда Степана. Виднеется угол старого, покрытого коричневым мхом колодца, с ворота свисает покоробленное, сплюснутое с двух сторон цинковое ведро. Когда дед Степан крутит ворот, далеко слышна унылая, с переливами, песня. И каждый раз, когда она раздаётся, бабушка Галя говорит дедушке Ване: «До чего же нервы железные у деда Степана!» Лёньке подходить к этому колодцу ближе чем на три метра не разрешается. И пить воду из него тоже категорически запрещено. В нём, объяснила бабушка Галя, живут миллионы миллионов микробов, от которых человек может тяжело заболеть, а если вовремя не принять антибиотиков, то даже и умереть. Из этого колодца никто воду не пьёт, кроме пьяного деда Степана. Пьяному всё нипочём, а если бы дед Степан напился оттуда, будучи трезвым, он тоже бы заболел, - это Лёньке уже дедушка Ваня растолковал. «А если ты водки напьёшься, а потом запьёшь этой водой?» - спросил деда Ваню Лёнька. Дед Ваня замотал головой. «Я, - говорит, - столько водки не выпью, чтобы все микробы погибли». Потом Лёнька папу допрашивал: может ли тот выпить такое количество водки, как дед Степан? «Нет, - папа ему ответил, - столько, как дед Степан, выпить никто не может. По крайней мере в нашем районе». И вот, добравшись наконец до смородины, Лёнька задумался: имел ли папа в виду и дядю Серёжу? Ведь дядя Серёжа теперь киевский житель. Однако представить дядю Серёжу пьяным у Лёньки с первого раза не получилось. Требовались усилия воображения, но в этот момент его отвлёк громкий крик: дядь Вася, сосед деда Гриши с противоположной от них стороны, на кого-то ругался. Слова, которые он произносил, были неприличны ужасно; Лёнька почему-то вдруг испугался, что дядь Вася ими кричит на него за то, что он поедает смородину. Лёнька знал, что дядь Вася каждый год ворует у деда Степана яблоки, груши и вишни, так, может, подумал Лёнька, он и на эту смородину виды имеет. Но нет, выглянув из-за травы, Лёнька дядь Васю нигде не увидел. Кричал он, значит, на кого-то другого. Лёнька никогда не слыхал таких грубых слов от папы и дедушки, даже дед Степан не ругался такими словами. Самые крепкие ругательства у деда Степана – «падло» и «жопа», детям нельзя их повторять, но взрослым они разрешаются, дядь Вася же ругается самыми настоящими матюками и, наверное, потому бабушка с дедушкой никогда не зовут его в гости.
На этот раз дядь Вася недолго ругался. «Не на жену, а на Людку», - подумал Лёнька. Людка – дядь Васина дочь, ровесница Лёньки. Она красивая, но Лёньке к ней не разрешают ходить. Видимо, потому, что она (так рассказывал бабушке дед Степан) тоже матом ругается. Лёньке это кажется неправдоподобным. Сам он ни разу не слышал от неё плохих слов. Когда он бывает у деда Степана, то заглядывает в их двор из-за угла сарая. Вчера он видел Людку, она была в коротком розовом платьице, у него перехватывало дыхание от её красоты.   
С улицы послышался звук притормаживающей машины. Это может быть папка. Лёнька привстаёт и смотрит поверх забора. Нет, не он, другая машина притормозила из-за бабы Юлиной курицы, выбежавшей на дорогу.
Папка сегодня с утра мыл и чистил пылесосом их машину. Он поедет на вокзал за дядей Серёжей. У них маленькая машина, называется «Таврия». Папка говорил мамке, что дядя Серёжа в такую не захочет садиться. Скажет: «Что это за консервная банка?» «Ну и пусть бы ехали на такси», - ответила мамка. Но это она схохмила насчёт такси. Если бы папка не поехал за дядей Серёжей и тётей Ирой, они бы обиделись.
У дяди Серёжи есть собственная машина, она большая и дорогая, называется «Иномарка». Они с тётей Ирой в прошлом году на ней приезжали, но в этом году тётю Иру в его машине укачивает. Это потому, подслушал Лёнька, что у неё будет ребёнок. Ему очень хочется знать: если её в «Иномарке» укачивает, как же в «Таврии» не укачает? Но если бы он об этом спросил, то сразу себя бы выдал. За подслушивание разговоров взрослых его ругают. И вот он до сих пор остаётся в недоумении: выходит, «Таврия» лучше, чем «Иномарка»? Но если это так, почему тогда папка сказал о ней: «консервная банка»?    

5

Хотя его успешная, многообещающая карьера оборвалась в одночасье (их завод фактически уже не работает, все склады забиты невостребованной продукцией, зарплаты рабочим и специалистам не платят, из его отдела главного технолога уволились все молодые сотрудники, многие из них стали челночниками, торгуют турецким тряпьём на базаре), хотя им с женой приходится теперь возиться с говном, подгребать за кабанами и козами, кормить два десятка кур и восемь гусей, в общем выживать за счёт натурального хозяйства, Анатолий не считает себя неудачником. Если он и нервничает, то не за себя, а за страну, которая вдруг на глазах развалилась. Распад Союза представляется ему каким-то диким, чудовищным недоразумением. Его удивляет и бесит то, что никто, кроме матери, катастрофы как будто не замечает. В том числе и отец, сын коммуниста, секретаря райкома, в сорок седьмом году погибшего на Западной Украине. Бандеровцы рвутся к власти, кое-где фактически её уже захватили, а ему хоть бы хны: какая, мол, разница, говорит, СНГ или СССР, пусть Украина будет себе независимой, всё равно мы никуда друг от друга не денемся. Любимая его присказка: «Мы на подводной лодке».
Сергей, младший брат, тот и вовсе банкиром заделался, сектором руководит в крупном киевском банке. Тесть, номенклатурщик, в прошлом шишка в ЦК, а теперь депутат, пристроил его на «хлебное место», ну а он и стараться рад: как же, из грязи да в князи. И всё-таки родной человек, единственный брат, Анатолий рад, что он приезжает. Он надеется, что то отчуждение, которое они испытали друг к другу в прошлый его приезд, было мимолётной случайностью. Он настраивает себя: ну банкир, ну и что тут такого? Были ведь и среди капиталистов хорошие, полезные люди. Савва Мамонтов или Третьяков, например. Сергей тоже человек по своим задаткам приличный, честный, не должен он уподобиться тем алчным ничтожествам, которые беззастенчиво грабят страну и которым наплевать на народ.
Анатолий два дня готовил рыбацкие снасти, в лес ходил за сосновой корой, чтобы, как в детстве, наделать из неё поплавков. Специально ездил в Еленовку расспросить знакомого рыбака, бывшего сторожа рыбпромхозовского пруда, где можно с поплавочной удочкой посидеть, где ещё не выбили рыбу электроудочники. Рыбалка прочно связалась в памяти Анатолия с самым светлым, что было в их детстве; ему кажется, что на рыбалке у брата непременно что-то заёкает и он отмякнет душой. И тогда дурацкой спеси своей постыдится и станет прежним Серёгой.   
Вот и дом, где прошло его и Серёгино счастливое детство. «Здравствуй, родина!» - вслух приветствует он его. И, нажимая ногой на тормоз, выкручивает руль, чтобы съехать с дороги.
Лёнькина голова за забором мелькнула. Смородину объедает, проказник. Улыбается папке. Анатолий подруливает к воротам деда Степана, чтобы припарковать машину в тени старой липы.
Сегодня жарко с утра.
Днём, должно быть, будет градусов тридцать, не меньше.

6

«Он требовал от родителей признания Павлика Морозова мерзавцем высшей пробы», - читал вслух Иван Григорьевич.
- Это что за газета? – спросил, входя, Анатолий.
- О, это ты! – Иван Григорьевич, не отрываясь от подушки, жестом поприветствовал сына.
- Салют, - поздоровался за руку Анатолий с дедом Степаном. – У вас, я вижу, политинформация?
- Еге ж. Просвіщає мене Григорович.
Анатолий к отцу подошёл, руку ему протянул.
- И Оля тут? – поинтересовался Иван Григорьевич.
- Оля придёт, после того как со скотиной управится. Я заехал калитку поправить. Мать попросила. Ты сам, что ли, не можешь?
- Она мне не говорила.
- «Не говорила». А сам ты не видишь, что там поперечина еле держится и гвозди наружу торчат? Невестка твоя платье от Диора зацепит – она ж тебе потом не простит.
- Я не видел, чтобы там какие-то гвозди торчали. Выдумываете вы с матерью, как всегда. Калитка как калитка, всё там нормально.
- «Нормально». Где ящик с гвоздями?
- В сарае.
- Нету в сарае.
- Не знаю. Мать, наверное, убрала.
- Ну, блин, вы даёте!
- Ідемо, я тобі видам гвоздєй, - говорит дед Степан, поднимаясь.
Они выходят вдвоём. Иван Григорьевич перелистывает газету. Статья на всю полосу. Судя по заголовку – пустопорожняя болтовня, но абзац, выхваченный Иваном Григорьевичем посередине, показался ему интересным.
«Как бы ей подоступнее объяснить, что она значит для меня в жизни? Жизнь человеческая, - готовился я ей сказать, - это сплошная серая полоса, местами светлее, местами темнее. И вдруг эту полосу освещает яркая вспышка! Человек живет от одной такой вспышки до другой, всё остальное в жизни его несущественно».
После этого Иван Григорьевич статью начал читать сначала, но тут зашла Галина Владимировна. Сходу накинулась, на высокие тона перешла:
- Сколько ты будешь валяться! Сын специально приехал калитку чинить, а он разлёгся, как будто это его не касается!
- Что ж, мы вдвоём будем один гвоздь забивать?
- Других дел тоже по горло.
- Каких дел? Всё уже сделано.
- «Сделано». Само собой сделано, да? Где ящик с гвоздями?
- Да не брал я его!
Ноги сунул в трико. Поверх майки накинул рубашку.
Пошёл в сарай ящик с гвоздями искать. 

7

С калиткой Анатолию пришлось повозиться: он заменил две поперечные рейки, каждую штакетину к ним переприбил, в петли вставил по дополнительной шайбе, чтобы всю конструкцию выше поднять и калитка не цеплялась углом за дёрн, смазал петли литолом. Дед Степан был при нём, изображал из себя эксперта, чем Анатолия слегка раздражал, но зато он снабдил его новыми гвоздями и рейками. Галина Владимировна проинспектировала выполненную работу и осталась довольна. После этого нельзя было не налить чарку деду Степану.
Дед Степан звал Ивана Григорьевича выпить с ним за компанию, но тот решительно отказался. Во-первых, он знал, что этому всё равно воспрепятствовала бы Галина Владимировна, а во-вторых, у него принцип такой: с утра без крайней надобности алкоголя не потреблять. Но холодца он за компанию с дедом Степаном попробовал.
- Во! – Галине Владимировне большим пальцем вверх показал.
И дед Степан тоже её похвалил:
- Такого, як у Галюшки, холодця більше ніхто не зварить!
Позвали Лёньку. Но тот на холодец опять скорчил гримасу.
- Глупий ти, - сказал ему дед Степан.
Если б Лёнька услышал такое от дедушки Вани, он бы ему нашёл, что ответить, но с дедом Степаном он вольностей себе не позволяет. Ему за такие вольности от папки досталось бы на орехи. 
Бабушка тут как тут:
- Пока не покушаешь, никуда не пойдёшь!
Лёнька понял: надо что-нибудь съесть, иначе она не отстанет. Взял пирожок, поводил им, продолжая гримасничать, у бабушки перед носом, откусил и зачавкал – и тут папка зашёл.
- Папка, ты возьмёшь меня на вокзал? – сходу стал Лёнька канючить.
- Нет, – коротко ответил ему Анатолий.
- Почему?
- Потому, что кончается на у. Я не знаю, сколько у них будет вещей.
Лёнька жевать перестал. Пирожок обратно на стол положил. Губы надул.
- Посмей только заплакать! – погрозил ему пальцем отец.
- Не ругайся. – Это дед Степан вступился за Лёньку. – Чого це він буде плакать? Він уже взрослий мальчик. 
- В самом деле, - сказала Галина Владимировна. – Он и не думал плакать. Просто папа сегодня встал с левой ноги. - И погладила Лёньку по голове.
Психонул Анатолий:
- Что вы капаете мне на мозги?! У них сто процентов будет куча вещей, в багажник могут не влезть!
- Я не о том, чтобы Лёнька ехал с тобой на вокзал, - сказала Галина Владимировна. – Я о том, чтобы ты на него не кричал.
В общем, взял Анатолий Лёньку с собой.

8

Поезд опоздал на полтора часа. Всё это время машина стояла на привокзальной стоянке, а там ни одного деревца. Залезали в неё, словно в печку. Лёнька быстро юркнул на заднее сидение через папкину дверь, а высокому, длинноногому дяде Серёже пришлось покряхтеть, пока он наконец рядом с Лёнькою умостился. Тётя Ира меньше его, ей было бы проще на заднее место залезть, но дядя Серёжа как джентльмен уступил ей место рядом с водителем.
Радостный Лёнька прижался к руке дяди Серёжи и стал тереться о его плечо головой, хотя он видел: папка в зеркало за ним наблюдает, а значит дома, когда они останутся наедине, будет ему взбучка за эти телячьи нежности. Лёньке было лестно, что дядя Серёжа, когда из вагона вышел, ему первому заулыбался. Потом на руки его подхватил и даже подбросил, как маленького, хотя Лёнька весит уже двадцать два килограмма. Сильные руки у дяди Серёжи, и сам он сильный! Тётя Ира тоже ему улыбалась и была такая красивая. Лёньке очень хотелось, чтобы она поцеловала его, но она, наверное, постеснялась, только погладила по голове и плечу. Это, вообще-то, понятно: всё-таки они мало знакомы, один раз только виделись, в прошлом году. 
Лёнька тёрся о дядю Серёжу и любовался профилем тёти Иры. «Она красавица ещё больше, если на неё сбоку смотреть! – думал он. – Какой счастливый дядя Серёжа, что женился на ней!»
- Хух, не тереби! – отстранил его дядя. – А то я, кажется, превращаюсь в пареный овощ!
Лёнька тереться о него перестал, но руку не отпустил.
- А мы вчера с папкой ездили на речку купаться! – похвастался он.
- А чего! Это идея! Мадам, как насчёт заехать на пляж?
Он, конечно, шутил, даже Лёнька это просёк, но тётя Ира приняла его шутку всерьёз.
- Ты что, голый полезешь купаться? – спросила она удивлённо. - Или будешь, как жлоб, в семейных трусах щеголять?
- Это называется: без наживки клюёт. – Дядя Серёжа скрюченным пальцем изобразил у неё перед носом рыболовный крючок. 
Лёнька вспомнил, что и папка, и он вчера купались в трусах, и никто на них не показывал пальцем. У папы вообще-то есть плавки, но он вчера не захотел ехать за ними домой, у Лёньки же нет и никогда не было плавок. Значит, если он поедет с ними купаться, то для тёти Иры он будет жлобом? Лёнька не знал, кто такой в точности жлоб, но догадывался, что так говорится о человеке неприятном и неприличном, а ему очень не хотелось так выглядеть в глазах тёти Иры. 
- Ты чего задумался? – спросил его дядя Серёжа.
- Я? – растерялся Лёнька. – Я ничего.
- Джаст э момент, - подмигнул ему дядя и заговорщицки приложил палец к губам. Он раздвинул молнию в сумке и достал из кармашка пакет. Из пакета он вынул какую-то скомканную резиновую штуковину. Оказалось, что это маска. Дядя Серёжа подсунул её под подбородок и натянул на лоб. По большому пятну на плеши и по очкам Лёнька узнал Горбачёва, в остальном же он был не очень похож.
- Знаете, уважаемый, а вы, должен я вам заметить, неправильно держите руль, - просунув голову между спинок сидений, заговорил дядя Серёжа, подражая интонациям Горбачёва. – Прямо скажем, не по-марксистски управляете автомобилем! Левую руку надо держать на десять часов, а правую на четырнадцать, вообразив, что рулевое колесо – это не баранка какая-то, типа бублика, а, понимаете ли, циферблат.
Папку он так рассмешил, что тот чуть не налетел на бордюр. Тётя Ира и Лёнька тоже вовсю хохотали. А дядя Серёжа, как настоящий артист, даже не улыбался, когда маску стащил. Он протянул её папке.
- Это тебе, - сказал. – Оля, надеюсь, оценит.
Город их небольшой. До своей окраины они доехали быстро. Почти незаметно для Лёньки пролетели эти минуты.
Вот они уже сворачивают с асфальта, папка подруливает под липу деда Степана. Лёнька выскакивает вслед за папкой, который идёт доставать из багажника вещи дяди Серёжи и тёти Иры. Лёньке любопытно увидеть, как длинноногий дядя Серёжа будет выбираться из их машины. Выбирается он действительно очень смешно – выкарабкивается, как мультяшный медведь из берлоги. При этом и ворчит по-медвежьи.
- До чего же бестолково сработано! Какой только идиот проектировал это корыто!
- Зато, - возразил ему Лёнька, - тётю Иру не укачало. А в твоей «Иномарке» её укачивает.
У дяди Серёжи на Лёньку выпучились глаза. Он подбородком и назидательным жестом изобразил Горбачёва и голосом Горбачёва заговорил:
- Да как же ты смеешь, несознательный, понимаешь ли, элемент, своему рОдному дяде такими словами перечить?
Но тётя Ира Лёньку взяла под защиту.
- Лёня – молодец! – похвалила он. – Он дядьку сразил наповал!
Ну и тут послышались возгласы со двора. Сквозь штакетины Лёнька увидел, как семенят от дома к калитке бабушка Галя и дедушка Ваня, а за ними мамка улыбающаяся поспешает, а за мамкой вышагивает дед Степан, а за дедом Степаном ещё дядя какой-то. «Дедушка Федин», - приглядевшись, узнал его Лёнька. 
- Ого-го-го-го! – на всю округу возгласил дедушка Ваня, театрально раскинув руки.
Но дядя Серёжа был уже в объятиях бабушки Гали. Они долго так стояли, сцепившись друг с другом, и у бабушки Гали на глазах были слёзы.

9

Федин пришёл, как и задумал, позже на полчаса, но оказалось, что киевлян ещё нет. Из-за дезорганизованной железной дороги жест его не прозвучал. Зато он наблюдал момент встречи сына и матери, и это ему навеяло некоторые мысли насчёт романа. Не надеясь на память, он занёс их в свою записную книжку, которая у него, как и у Чехова, всегда была при себе. Чтобы никого не смущать, он ради этого ненадолго уединялся, якобы отлучался в сортир. Сортир – это, вообще-то, когда есть две двери, М и Ж, но Федин почему-то так называл однодверный, обыкновенный нужник.
Ещё он наблюдал с интересом капризного Лёньку. Тому киевляне подарили железную дорогу, работающую от батареек; он сразу раскурочил коробку и обнаружил, что батареек там нет, что они не входят в комплект. «Папа, - захныкал он, - смотри, тут нет батареек!» «И что?» - спросил Анатолий. «Ну пап!». – «Что значит «ну пап»?» - «Ну, в городе же они продаются!» - «И что?» - «Мы туда и назад». – «Ты что не видишь, что стол накрыт?» - «А если ты водки выпьешь, то потом не поедешь». Вот это «ты водки выпьешь – и мне будет плохо» в устах ребёнка тоже, подумал Федин, надо вставить в роман.
А потом вышла Ирина, роскошная женщина. Мало того, что она по всем внешним параметрам эталон, она ещё и культурная. У неё, к примеру, довольно богатая речь. У них в райцентре таких молодых, красивых и одновременно красноречивых женщин днём с огнём не найдёшь. И вот что удивительно: обычно женщины являются причиной всяческих задержек и проволочек, это они имеют обыкновение подолгу прихорашиваться-наряжаться, но Ирина оказалась в этом плане расторопнее мужа. И всё то время, пока не вышел Сергей, Федин общался с ней тет-а-тет.
Они были знакомы с прошлого года, когда Ирина с Сергеем, совершая свадебное путешествие, заезжали проездом в Н. И Федину было приятно, что Ирина его не забыла, подсела к нему и первая заговорила, как с добрым знакомым. От неё исходил пряноватый запах каких-то изысканных, наверняка французских, духов.
- Как успехи на писательской ниве? – спросила она. – Как ваша повесть?
- Закончил тридцать вторую главу, остаётся навскидку семь-восемь глав, - ответил он ей. – Так что, можно сказать, я вышел на финишную прямую. Ещё полгода (надеюсь, не больше) – и роман будет закончен.
- Роман? Это будет роман? – почему-то удивилась она. – И сколько же месяцев вы его сочиняете?
- Без малого восемь лет, - произнёс он, скромно потупясь.
- Восемь лет! Это наверняка роман-эпопея?
- Вы попали в самую точку. Я пишу эпическое произведение о перипетиях гражданской войны в нашем районе.
- Получается грандиозное историческое полотно, - вставил Иван Григорьевич, прислушивавшийся к разговору. – Литературная диорама, я бы так это образно определил.
Сергей, выйдя из спальни, захотел сесть рядом с Ириной, в середине стола, но Иван Григорович запротестовал. Он потребовал, чтобы киевляне сели на самом почётном месте, в торце. Там специально было поставлено два мягких стула. Стали перераспределяться, ёрзая стульями и толкая друг друга. Анатолий, нервно реагирующий на всякую суматоху, назвал отца комедиантом.
- Небось не графья собрались! – ворчал.
- Согласен, - сказал Сергей. – Поскольку таблички с именами заранее не заготовлены, протокольные церемонии отменяются. И уселся там, где стоял, не на мягкий стул, а на твёрдый.
В конце концов на почётном месте оказались Иван Григорьевич и Ирина.
Для первого тоста поднялся Иван Григорьевич.

10

Дедушка Ваня говорил долго и вычурно. Вначале он восхищался дядей Серёжей и тётей Ирой, из-за того что они молодые; потом он хвалил их за то, что они новое поколение, которому предстоит исправлять исторические ошибки; потом он цитировал поэта Евгения Евтушенко; потом он зачем-то вспомнил про то, что поезд на полтора часа опоздал, и тут же заметил, что «это всё мелочи жизни»; потом он поблагодарил дедушку Федина за то, что тот пишет роман, и назвал дедушку Федина «лучом яркого света»... Лёнька ждал, что бабушка Галя дедушку Ваню по обыкновению остановит, но в этот раз она почему-то не запрещала ему говорить длинный тост; она даже внимательно слушала дедушку Ваню. Закончил дедушка Ваня стихами собственного сочинения, в которые вставил цитату из Пушкина, о чём заранее всех предупредил. В этих стихах он предложил поднять «заздравную чашу» за дорогих гостей – Сергея свет Ивановича и Ирину свет Матвеевну, в рифму извинившись за то, что не смог подобрать рифму к Матвеевне.
- Патрикеевна, - подсказал ему дядя Серёжа, чем очень насмешил тётю Иру. Та даже не сразу смогла выпить вино, боялась, наверное, что захлебнётся от смеха. Но остальные, перечокавшись, выпили без промедления. И стали закусывать.
Лёнька тоже чокался и выпил со всеми, ему в фужер налили компоту.
- А кто у нас исполняет сегодня функции тамады? – подал голос дедушка Федин. – Или мы произносим тосты стихийно?
- Никакой стихии! Эта функция возлагается на меня, - сказал дедушка Ваня.
Он перегнулся к журнальному столику и взял с него шапку.
- У нас сегодня тосты будут провозглашаться по жребию. Произносящий тост достаёт из шапки бумажку, на этих бумажках написаны имена. Так мы узнаём следующего тостующего.
- Оригинально придумано, - похвалил дедушка Федин дедушку Ваню.
- Поскольку я произносил первый тост, то первым бумажку достаю я. – Дедушка Ваня сунул руку в шапку и извлёк оттуда рулончик. – Ирусик! – торжественно зачитал он, его развернув.
- Что, я первая? – Тётя Ира как будто слегка растерялась.
- Да, так распорядилась судьба. Ведь жребий – это судьба, - сказал дедушка Ваня.
- Против судьбы не попрёшь, но её легко обмануть, - промолвил дядя Серёжа. Ему явно не нравилась затея дедушки Вани. 
- Нет уж! – ответил ему дедушка Ваня. - Наливай, - скомандовал папке.
- Мам, а моё имя тоже есть в шапке? – шёпотом спросил Лёнька у мамы.
- Не знаю, - ответила мама. – Ты ешь быстрее и беги на улицу, пока до тебя очередь не дошла.
- Положи ему холодца. – Бабушка Галя протянула маме тарелку.
- Не хочу холодца!
- Ну тогда придётся тебе тостовать.
Мама всё-таки отщипнула ему на тарелку довольно большой кусок холодца. Пришлось Лёньке запихивать в себя эту гадость. Он давился и косился на шапку.
- Тишина! – постучал вилкой по фужеру дедушка Ваня. – Итак, тост провозглашает Ирусик!
Тётя Ира встала, посмотрела на дядю Сережу и, увидев, какое он напустил на себя шутовское глубокомысленное внимание, не выдержала, засмеялась.
- Время пошло, товарищ выступающая, - сказал дядя Серёжа, имитируя Горбачёва. – Просьба придерживаться регламента, у вас на всё про всё тридцать четыре секунды.
- Ну! Ты меня сбиваешь! – замахнулась на него хохочущая тётя Ира.
- Так, - дедушка Ваня постучал вилкой по фужеру, строго посмотрев на дядю Серёжу.
- Я хочу, - подавляя смех, начала тётя Ира, - предложить выпить за хозяев этого дома, которые подарили мне моего замечательного супруга. Я им за это очень признательна. Желаю им здоровья и долгих-долгих лет жизни в любви и согласии на радость своим сыновьям, невесткам и внукам.
- Во-во! – воскликнул дедушка Федин. – «Внукам» во множественном числе! Такой тост пьётся, во-первых, стоя, а во-вторых, до дна!
Задвигали стульями, встали. Перечокались. Выпили. Опять задвигали стульями. Сели. Вилками застучали.
- Я больше не могу, - шепнул Лёнька маме. Холодца он запихал в себя половину того, что она ему положила.
- Ладно, иди гуляй, - кивнула мама, и он, косясь на бабушку Галю (как бы она его не задержала), проворно прошмыгнул к двери. Выскочив из дома, он тихонько пробрался к скамейке под открытым окном гостиной. Оттуда было хорошо слышно всё, что говорилось внутри.
- Лоханули мальца, - услышал он голос дяди Серёжи.
- Взяли зайчика на испуг, - папка ему поддакнул.
- А иначе его поесть не заставишь. - Мамка как бы оправдывалась.
- Да ну? – не поверил ей дедушка Федин. – Всё настолько вкусно, что в это невозможно поверить!
- У детей так часто бывает, - заметила тётя Ира. – Если они зацикливаются на чём-либо, то их очень трудно перенастроить.
Мама:
- Да он всё делает из чувства противоречия! Упрямый до невозможности! Копия папочка!
- Синдром ишака: укакаюсь, а не сдамся! – загоготал дедушка Ваня.   
«Это ты ишак! Бабушке не помогаешь, и всё за тебя папка делает по хозяйству!» - чуть не выкрикнул Лёнька. Еле-еле сдержался. Он надеялся, что бабушка заступится за него, и она действительно заговорила, но только совсем на другую тему. Лёньке стало обидно. Он едва не заплакал. И ушёл от окна. Всё, что происходило внутри, сделалось ему неинтересным. Сначала он вышел на улицу, надеясь там Людку увидеть. Но Людки не было, и голоса её не было слышно нигде. Лёнька вернулся во двор. Пошёл в сарай. Там стоял его самокат.   

11

Следующего тостующего объявляла Ирина. «Федин», - зачитала она. «Га-га-га!» - отреагировал на это Иван Григорьевич.
Федин церемонно поднялся.
- Прошу, - торжественно произнёс, - взять фужеры и рюмки в левую руку.
- Будем пить за любовь, - догадалась Ольга.
Федин говорил ещё дольше, чем амфитрион. Говорил о женщинах, при этом посматривал в основном на Ирину.
- В самые трудные времена нашей истории женщины играли ключевую роль в нашей жизни. Вот и сейчас, когда мы переживаем весьма непростой момент, можно сказать исторический катаклизм, именно на них возлагается самая большая надежда. И вот, глядя на здесь присутствующих величественных мадонн, слушая их мудрые речи, ими любуясь, я верю: всё будет у нас хорошо, всё у нас непременно получится. И пусть это будет действительно тост за любовь! Они её заслужили! – так он закончил.
- Сразу видать литератора, - похвалил его тост Иван Григорьевич. – За женщин пьём стоя!
- И до дна, - добавил Федин.
Задвигали стульями. Закусывали всё ещё сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры. Активно насыщали пищей утробы. Только слышалось:
- М-ммм!.. Какая вкуснятина!.. Бесподобно!.. Этот салат – высший класс!..   
Третьим произносил тост дед Степан.
- У мене тост буде короткий, - сказал он, вставая. – Дай Бог не послєдню! Будьмо!
Сергей был в восторге:
- Это и называется «народная мудрость»! Дедушка Степан у нас богатырь!
Федин:
- Пьём, следовательно, за украинский народ!
Когда вилками отстучали, дед Степан обратился к Сергею:
- Який же я богатир? Богатирі в хоромах живуть. 
Сергей не понял.
- По-украински «богатир» значит «богатый», - пояснил ему Анатолий.
- Да? – удивился Сергей. – Я не знал. Я не это имел в виду, - сказал деду Степану. – Богатырь – это Илья Муромец, Добрыня Никитич.
- А-а, - закивал дед Степан. – Ти мене просто з ким-то сравнив. Потом розкажеш мені, шо то вони за дєятєлі.
После того как был произнесён ещё один тост (следующей тостовала Ольга), стука вилок уже почти не было слышно, его заглушал пьяный трёп. Громче других звучал фединский голос. Федин нашёл в Сергее интересного собеседника. Он спросил, как тому вообще-то в банке работается. После этого Сергей сделался центром внимания.
- Работа в банке мне очень нравится. - Сергей откинулся на спинку настолько вальяжно, насколько это позволял простой деревянный стул, расстегнув вторую пуговицу своей белоснежной рубашки. - Вы удивитесь, но именно в банке я почувствовал себя по-настоящему творческой личностью. Я не могу просто так тратить время, я начал им дорожить. Мне шеф предлагает: «Съезди на Кипр, расслабься немного». За счёт банка, естественно. Предложение, как вы понимаете, довольно заманчивое, но я подумал и: нет, говорю, пошлите меня лучше на семинар по мягким валютам в Берлин. Просто у меня уже нет своих интересов вне интересов фирмы. Скажу вам откровенно: я знаю тысячу способов, как сделать большие, ну очень большие деньги... да, естественно, за счёт банка... и притом чисто, так что комар носа не подточит. Но я этого не делаю и никогда не сделаю. Потому что для меня понятие «честь фирмы» - не пустой звук.
- Похвально, - Федин промолвил. – Прямо-таки коммунистическая сознательность.
- Кстати, насчет чести фирмы, - Сергей продолжал. - Расскажу вам один занимательный случай. В Вене захожу в фирменный магазин «Сони» и обращаюсь к продавцу…
- На каком языке? – перебил Иван Григорьевич.
- Естественно, на английском.
- А там, вообще, говорят, на австрийском или немецком?
- Дай человеку сказать! – цыкнула на мужа Галина Владимировна.
- Вся Европа разговаривает на английском, - ответил Сергей и продолжил: - Так вот, я говорю ему…
- Кому ему? – снова перебил Иван Григорьевич.
- Продавцу магазина «Сони», - терпеливо-снисходительно, словно клиенту венского банка, повторил Сергей. – Говорю ему: так и так, хочу обновить весь свой парк полностью, что вы мне посоветуете? Он мне отвечает: «Извините, по вашему акценту я могу судить, что вы русский».
- Ты смотри: какой-то продавец, а разбирается в произношениях! – восхитился Иван Григорьевич.
- А я читала, что даже в Индии торговцы сейчас говорят по-русски, - вставила Ольга.
Сергей выждал паузу и продолжил:
- Да, говорю, вы почти угадали. Я украинец. «Из Киева?» - он спрашивает. «Из Киева», отвечаю. «О, - говорит он, - так у вас в Киеве недавно открылся наш магазин. Сейчас я туда позвоню». Тут же набрал Киев, переговорил, то да сё.
- На каком языке? – спросил Иван Григорьевич.
- На английском. Да, переговорил, значит…
- А что ж, в Киеве продавцы тоже говорят на английском?
- Да ёлки ж палки! Да ты дашь человеку договорить! – психонула Галина Владимировна.
- Переговорил, значит. На английском, - прибавил Сергей для «особо непонятливых». – А потом говорит мне: «Вам нет смысла покупать технику здесь у нас. Во-первых, в Киеве она будет вам стоить дешевле, а во-вторых, там она более приспособлена к вашим условиям». Я, конечно, поблагодарил его, но потом не выдержал и спросил: «Скажите, а зачем вы это делали: звонили и выясняли? Вы потратили деньги на международный телефонный звонок, к тому же вы лишились клиента. Вам ведь выгоднее было бы продать мне то, что я заказал, не так ли?» «Что вы! – говорит он. – Это стиль фирмы «Сони». Мы уважаем клиентов». И я тогда подумал: «Как нам ещё далеко до цивилизации!»
- За це треба випить, - предложил дед Степан, ничего не понявший из монолога Сергея и потому заскучавший.
- Вот это дельное предложение! – поддержал его Сергей. – Кстати, мой жребий провозглашать тост. Итак: выпьем же за прогресс. За то, чтобы мы поскорее стали цивилизованными.
- Дай-то Бог, - сказала Галина Владимировна.
- Не доживем, - Ольга вздохнула.
Выпили, не вставая, хотя Иван Григорьевич предложил и за этот тост выпить стоя.
- Ну поїздив ти по разним странам, розкажи, шо ти там бачив, - снова заговорил дед Степан. – Як там люди живуть? Так само картоплю сажають, кабанчиків годують? Так само самогон гонять?
Галина Владимировна, которой о самогоне слушать было неинтересно, наклонилась к Ирине и тихо, чтобы Сергей не слышал, спросила:
- Не сильно он переутомляется?
- По-разному бывает, - ответила та. – Не то чтобы там физически у него было много работы или сверхурочно перерабатывал, просто он всё очень близко к сердцу принимает. Однажды Тетиевский, его коллега по банку, он иногда к нам заходит, спрашивает его: «Скажи, ну что ты такого делаешь, что я не могу сделать? Почему же у тебя зарплата в полтора раза выше?» А Серёжа ему отвечает: «Потому что ты начинаешь думать о работе, только когда открываешь дверь своего кабинета, и сразу забываешь о ней, как только закрываешь за собой дверь кабинета в шесть часов вечера, а я думаю о работе постоянно: и в машине, и за обедом, и даже в постели с женой».
- О последнем могла бы и умолчать, - сказал Сергей, как оказалось, прислушивавшийся к разговору матери и жены.
- А что тут такого? – снизила Ирина плечами.
- Вам бы дачу завести, - сказала Галина Владимировна. – Возились бы вдвоём на земле. Смена деятельности – лучший отдых.
- Вдвоём? – засмеялся Сергей. – Да она не знает, какой стороной лопату в землю втыкать!
Ирина захихикала, словно услышала себе комплимент.
- А у ваших родителей своего дома в селе нет? – поинтересовался Федин.
- Есть. Но моя мама сельских жителей ненавидит. У них в селе такие соседи, что не дай Бог.
- Да что вы говорите!

12

- Соседка у них так просто стервозная. И что интересно: мать ей всё доверяла, даже ключи от дома, подарки ей постоянно дарила. Почти родной человек! Ну как же: ведь в церковь ходит, поёт на клиросе, а мать у меня верующая, для неё если кто в церковь ходит, то это автоматически значит: замечательный человек. И вот эту соседку вдруг обуяла какая-то дикая злоба к матери, причём абсолютно без всякого повода. Она стала к каждому её слову цепляться, начала соваться куда не следует. Мать не выдержала и однажды сделала ей замечание, так она, знаете, что ответила? «У меня, - говорит, - есть верёвка, которую я сняла с ног покойницы, и если я её закопаю на углу вашего дома под рынвой, то муж твой через десять дней окочурится. Так что ты это имей в виду!» Представляете?
- А что это за верёвка? – спросила Ольга.
- Ну, которая на ноги покойнику повязывается. Перед тем как в могилу покойника опускать, её обычно снимают.
- Кошмар! – всплеснула руками Ольга.
- Пойду покурю, - сказал Анатолий и встал из-за стола.
- Отличная идея! – поднялся вслед за ним и Сергей.

Братья уселись на ту же скамейку, на которой Лёнька перед этим сидел и подслушивал.
Сергей предложил Анатолию заморскую тёмно-коричневую сигарету.
- Экзотику не курю, - отказался от неё Анатолий и пачку «Примы» достал из кармана.
- А ты, брат, все такой же консерватор, - обнял его Сергей. – Ну что ж, побуду и я с тобой консерватором. Если ты «примкой» меня попотчуешь.
- Причём тут консерватор? Просто привык. – Анатолий передал ему примятую, шершавую красную пачку «примы».
- Человек с гипертрофированной привычкой – это и есть консерватор.
- А у тебя, значит, привычек нет?
- Есть, но я их придерживаюсь в разумных пределах.
И Сергей ещё крепче брата обнял.
Напротив, в доме Ононя, бумбосил и выл по-иностранному магнитофон, он был выставлен в открытом окне динамиками наружу.
- «Панасоник», судя по качеству звука, - определил Сергей. – Модель нехилая. Богато, однако, Онони живут.
- Петька нашабашил в Норильске.
- Старый Ононь когда-то так же выставлял в окно радиолу.
- Ну да, гены.
- Вот-вот, и я говорю: вера благотворно влияет на нравы! – послышался изнутри возглас Иван Григорьевича.
Сергей с Анатолием прислушались.
- А вы с Сергеем часто посещаете церковные службы? – Федин спросил.
- Приблизительно раз в месяц, - Ирина ответила. – Чаще у Серёжи не получается.
- Пойдём под семеренку, - предложил брату Сергей. – Там и прохладнее, и потише... Помнишь, какое мы в детстве на семеренке соорудили гнездо? Однажды я там заснул, а ты меня за это чуть не прибил. За меня испугался, что я рёбра себе сломаю. Жива, жива ещё наша старушка!
- Лезь, – предложил Анатолий. – Отлично будешь смотреться на яблоне в своей белой рубашке.
- Это будет сцена из «Амаркорда». Не смотрел?
- Нет, не доводилось.
- Стоящий фильм. Одним словом – Феллини. Обязательно посмотри. Там мужик взобрался на дерево и орёт оттуда: «Хочу женщину!»
- Это с ним ты себя сравнил?
- Ну да.
- Лезь! А я позову Ирину.
- Добрый брат! С тебя станется... Глянь, и яблочки есть! Они, всю зиму в погребе нашем хранились. Мы, я помню, в марте их ещё ели.
- Теперь они до весны не долёживают, гниют.   
- Ты жива ещё, моя старушка, жив и я, привет тебе, привет! - Сергей обнял гладкий ствол яблони и прижался щекой к коре.
- Ты, однако, сентиментальным становишься, - сказал Анатолий.
- Гены, брат, гены! – засмеялся Сергей. – Папочка в моих хромосомах сидит!.. Нет, меня от «примы» мутит, я всё же свои закурю. Не хочешь?
- Нет.
- Брезгуешь, значит?
- Ну, ладно, давай, если для тебя это принципиально.
Анатолий щелчком отбросил недокуренную «приму» под изгородь и взял сигарету из пачки Сергея. Сергей клацнул перед ним зажигалкой.
- Ну что? Скажи, что не чувствуешь разницы.
- Чем-то воняет, - поморщился Анатолий.
- Не воняет, а пахнет. Пахнет качественным табаком.
- Воняет, пахнет – разницы нет.
- Почему ты бизнесом не займёшься? – резко переменил тему Сергей.
- Не смеши.
- Нет, я серьёзно. Беспроцентный и частично безвозвратный кредит я тебе обеспечу.
Анатолий молчал.
- Нет, серьёзно... Чего ты молчишь?
- Не моё это.
Сергей, запрокинув голову и округлив губы, пустил кольцо дыма.
- Скажешь, деньги тебе не нужны?
- Мне хватает.
- Если не секрет, сколько ты получаешь? Баксов двадцать?
- Я не умею в доллары переводить. Может, двадцать, может, тридцать, а может, и сорок.
- Зато картошечка, помидорчики, огурчики свои, да? Мать кабанчика зарежет раз в год.
- Почему это мать? Нам своего мяса хватает.
- Вот-вот. И мать, на вас глядючи, тоже в говне гребётся.
- Я, что ли, по-твоему, её заставляю?
- Не обижайся, брат, я по-доброму, - произнёс Сергей примирительно. – Жвачкой не хочешь заесть? Мятная.
- Не жую... Серёга, ты Зюку помнишь?
- А как же: за соседними партами с ним сидели. Правда, он до выпускного не доучился, не помню уже за что загремел.
- Потом он ещё раз сел. Так вот теперь Зюка у нас считается не бандитом, а олигархом. Так его все величают. На «мерсе» ездит. А Марья Васильевна, географичка наша (помнишь её?), у него теперь уборщицей в офисе на жизнь себе зарабатывает. Ну, про Марью Васильевну это я так, к слову пришлось. Я про Зюку. Он теперь респектабельный бизнесмен. Ты хочешь сказать, что я достоин войти в ту же когорту?
- Причём тут Зюка? Зюка сам по себе, а ты сам по себе.
- Не притворяйся наивным. Всякий бизнес у нас криминальный.
- Не всякий. Я лично знаю многих очень порядочных бизнесменов.
- Финтишь ты, брат. Нет у нас порядочных бизнесменов. Одни рвачи и барыги.
- И я, по-твоему, тоже барыга?
- Ты обслуживаешь барыг. Обслуживающий персонал.
- Я обслуживаю экономику, а не барыг. Есть такая профессия – финансист. Финансы – это кровь экономики.
- В нормальной стране это, может, и кровь, а у нас это моча. В кровеносную систему напустили мочи. Но давай мы не будем с тобой развивать эту тему. Ну её к лешему эту политику.
- Насчёт политики я согласен, а насчёт экономики...
- Ладно, экономику не к лешему, а к кикиморе.
Сергей сокрушённо покачал головой.
- Ты, брат, не прав. Ты просто озлобился. Видишь одни колючки, а того, что среди колючек розы цветут, не замечаешь.
- Ну, ты, блин, как поэт! Ладно, пойдём, а то мать будет ко мне в претензии. Увёл от неё любимое дитятко.
- Пойдём. Но ты опять, брат, не прав. Как будто ревнуешь.
- Я? Ревную? Ну, ты сморозил! Да я тебя знаешь как ждал!
- А я как соскучился!
- На правду не обижайся.
- Ты хотел сказать «на неправду»? Я не обижаюсь, но мне немного больно и горько.
Из окна дома Ононей противно завыло по-русски.
- Слушай, а что твоя тёща соседке сделала, что та до такой степени озверела?
- Тёща моя совершенно не разбирается в людях. По-другому это называется «дура». Но она не простая дура, а дура манерная. Тесть, хоть и крутой в силу должности, ведёт себя довольно пристойно, супермена из себя не ломает, зато она, дунька из Шепетовки, мнит о себе чёрт-те что. Я не знаю, что она конкретно сказала соседке, но думаю, что тут более важно не чтО, а как она это сказала.
- Понятно. А то Ирину послушать...
- Соседка – сволочь, а тёща – дура, вот тебе вся завязка, композиция и кульминация.
Лёнька подъехал на самокате и, не снимая руку с руля, другой рукой обхватил Сергея за ногу.
- Это что за нежности! - прикрикнул на него Анатолий.
Сергей опустился перед Лёнькой на корточки и обнял его.
- У, какой у нас папка сердитый! У, какой у нас папка грозный! – говорил ему на ухо. – Давай поскорее смотаемся от него! Возьмёшь меня пассажиром?
- Ты не поместишься!
- Тогда давай сделаем так: я на самокате, а ты за мной. Двухвагончиковый троллейбус: я водитель, а ты кондуктор.
Сергей перехватил самокат и, энергично отталкиваясь левой ногой, помчался по дорожке в сторону дома. Лёнька с радостными воплями понёсся за ним.
- Ну, бугаина, сломаешь же самокат! - закричал Анатолий.
- Сломаю – новый куплю! – ответил ему, стремительно набирая скорость, Сергей. 

13

Когда запыхавшийся Сергей вернулся за стол, разговор шёл о стаськином Борьке. Стаська – их дальняя родственница, Борька – её сожитель. Сергей хорошо помнит его, толстого весельчака, балагура. У него сад был просто-таки образцовый, со всего района к нему ездили за черенками. Им Борька по-родственному, бесплатно сливу привил, плоды на ней были с кулак. Правда, она почему-то засохла потом.
У этого Борьки была самодельная тележка на колёсах от кукурузника, он работал сторожем на сельскохозяйственном аэродроме и натаскал домой кучу таких колёс. На этой тележке он написал спереди краской под трафарет: «Грузоподъёмность – 2,5 тонны». На ней он возил комбикорм с птицефермы, где Стаська была заведующей. Этот комбикорм они потом продавали соседям. Причём продавали с доставкой, Борька сам же товар развозил по адресам – для эпохи развитого социализма это был передовой мерчандайзинг. В списке его постоянных клиентов числилась и их мать. «Галюшка», так он её в своих «ведомостях» обозначал. Они тогда тоже держали кабанчика, а ещё у них были утки и куры. После того как кто-то накатал на Стаську анонимку в прокуратуру, её разжаловали, перевели в рядовые колхозницы и даже завели было уголовное дело, но каким-то образом (нетрудно, впрочем, догадаться каким) ей удалось выйти сухой из воды. После этого Борька перестал курсировать со своей тележкой мимо их дома. Спустя год-полтора торговля комбикормом у них возобновились, но Борька больше не занимался доставкой: логистика претерпела существенные изменения.
- Після Пасхи було: йдемо ми з ним з магазіна, - рассказывал дед Степан за столом, - він щось там верзе непонятне, все про політіку та про політіку, а потом вдруг схватив мене за рукав і шепче мені на вухо: «Запасайтесь, хлопці, сухарями, бо голод страшний буде. Дивіться, скільки гівна повилазило». Страхи, значить, в нього такі були. Я кажу: «Ти, мабуть, сорок сьомий год не запомнив». А він: «Як це я не запомнив? Хорошо, - каже, - помню. Тоді було дуже голодно, але зараз буде ще гірше». А вже ось перед Трійцею знов зустрічаю його. «Ти, - каже, - Володимировні скажи, що це не я в неї газети краду. А то чогось всі на мене думають». Потом узнаю од Антосихи: возили його в область до псіхіатра, і той Стасьці сказав: «Ховайте од нього газети, не давайте дивитися телевізор і слухати радіво. Болєзнь у нього не проста, а політічеська. Хай, каже, краще горілку п'є, ніж політікой інтересується».
- Да, это научный факт: при шизофрении водка бывает полезна, - подтвердил Федин.
- Не пойму, это у дяди Бори крыша, что ли, поехала? – спросил Сергей.
- І криша поїхала, і сам уже поїхав. Одвезли його на цвинтар. Дев’ять днів було в прошлий четвер.
- Умер, что ли?
- Ну да. Стаська проснулась вночі: тихо. А він послєднє время спав безпокойно: кричав, сопів, стонав. А тут тихо. Лап-лап – ліжко порожнє. Вийшла на вулицю, кличе – ніхто не одгукується, тішина. Вона в садок, бачить – щось біліє під яблуньой. Підходить ближче, а це Борька висить. Уже захолов. Мені не спалося в ту ніч, і я чув, як вона заголосила. Сначала мені показалось, шо то виє собака...
- Так, дед Степан, давайте сегодня не будем говорить о печальном, - перебивает его Галина Владимировна. – Жалко, конечно, человека, но мы ему уже ничем не поможем. Доедайте с тарелок, бо мы с Олей будем жаркое на стол подавать. Лёнь, - в окно крикнула, - иди дедушку позови! Он где-то застрял на улице, за газетами вышел.

14

Лёнька заходит в гостиную вместе с дедушкой Ваней, пристраивается на свой стул рядом с мамой.
- А в шапке, однако, осталась записка, наверняка это твоя, – подначивает его дедушка Ваня.
- Во-во! – подыгрывает ему дедушка Федин.
Но Лёньку теперь на мякине не проведёшь.
- Нету там никакой записки, - говорит он спокойно.
- Гы-гы-га-га-га! – заливается дедушка Ваня, а тётя Ира подмигивает Лёньке и показывает вверх большим пальцем.
- Есть там записка, есть, - уверенно говорит дедушка Федин.
- А мы проверим сейчас. - Дядя Серёжа тянется к шапке, засовывает в неё руку. – О! – восклицает. – Есть! – И хотя он руку не вынимает и хитро подмигивает дедушке Федину, Лёнька пугается.
- Мне ещё рано тост говорить, - заявляет он дяде Серёже.
- Кто тебе такое сказал? – хихикает дедушка Федин. 
- Глядите, как он покраснел! Как девочка! – умиляется тётя Ира.
- Затретировали моего сыночка, – вступается мамка за Лёньку.   
- В самом деле, - говорит бабушка Галя. – Не бойся, Лёнечка, нет там записки. Пьяные дяди и тёти тебя разыграли.   
Лёнька сидит насупившись. Ему обидно, что в розыгрыше участвовали дядя Серёжа и тётя Ира.
- Наливайте! – командует дедушка Ваня.
- Не гони! – отменяет его команду бабушка Галя. - Толика подождём.
- Где ты его потерял? – спрашивает дядю Серёжу дедушка Ваня.

15

Выпили под горячее, опорожнили вторую бутылку казёнки. После этого Иван Григорьевич предложил продегустировать первак деда Степана. Бутылку с этикеткой «Рябиновая на коньяке» он нашарил за ножкой журнального столика. Заранее, значит, заготовил: таков был сценарий. Ирина попросила плеснуть и ей первака на дно фужера, чем восхитила Федина, издавшего по этому поводу несколько возгласов. Сергей же недовольно качал головой, указывая направленно-сощуренным взглядом жене на живот. Анатолий налил Ирине, но не в фужер, который она подставила, а в свободную рюмку. Два раза булькнул всего, успокоительно подмигнув при этом Сергею.
- Дай Бог не послєдню, - провозгласил дед Степан.
- Лаконично и справедливо, - сказал Иван Григорьевич. – За то, чтобы было побольше праздников, таких, как у нас сегодня!
За Ириной следили: не поперхнётся ли, не закашляется, не перехватит ли ей дыхание? Нет, ничего этого не случилось. Она махнула в себя содержимое рюмки как ни в чём не бывало и залихватски захрустела пупыристым огурцом.
- Ну как? – поинтересовался Иван Григорьевич, всё ещё держа около подбородка полную рюмку.
- Угм! – похвалила Ирина. – Похоже на виски, только немного покрепче.
- Обратите внимание на слово «немного», - произнёс, стараясь казаться задорным, Сергей.
- Молодец! – продолжал восхищаться Ириной Федин. – Кто сомневается, что такая коня на скаку остановит и в горящую избу войдёт?
- Коня остановит? Да она при виде мыши падает в обморок! - сказал Сергей.
- Это правда, - смеясь, подтвердила Ирина.
- Одно другому не противоречит, - заметил на это Федин и тоже смачно захрустел огурцом.
Лёнька не мог понять, что такое вдруг с тётей Ирой случилось. Она ему больше не казалась красивой. Лицо её раскраснелось и как будто вширь расплылось, лоб и подбородок лоснились.
Какое-то время слышны были только звуки поедания пищи. Даже Иван Григорьевич заткнул свой фонтан. Первым нарушил паузу Федин.
- Вы, наверное, папина дочка? – спросил он Ирину. 
- Именно это мама мне говорит постоянно, - снова засмеялась Ирина.
- Я вашим папой искренно восхищаюсь. Руководить такой издательской мегаимперией! Он, кажется, начинал как репортёр?
- Репортёр? Я в этих терминах не разбираюсь. Знаю, что в газете работал. 
- И дочь, и зять у него филологи, тоже, можно сказать, почти журналисты. Никогда у вас не возникало желание попытать своё счастье на журналистской стезе? Отец вам не предлагает?
- Мне – нет, а Серёжа делает разные там подборки анекдотов и всё такое. Иногда что-то пишет и от себя.
- Что вы говорите!
- Только он пишет под псевдонимом.
- Да ну? Неужели? – Федин, манерно нахмурив брови, посмотрел на Сергея. – Стыдишься печататься под своим именем? Считаешь, что несолидно?
- Нет, совсем не поэтому, - ответил Сергей. – Просто во мне живёт два человека. Поскольку их два, у них должны быть разные имена. Так что солидность тут ни при чём. К сочинению рассказов и очерков я отношусь очень серьёзно.
- Он в поезде, когда мы сюда ехали, новый рассказ написал, - сообщила Ирина. 
- Язык жены страшнее пистолета, – заметил на это Сергей.
- Товарищи! – Федин вилкой постучал по кувшину с компотом, призывая внимание. – А что если мы попросим Ивана Григорьевича внести корректив в свой сценарий и предложим юному автору нам свой рассказ прочитать?
- Сын, а я и не знал, что ты пишешь рассказы! – возгласил тамада. – Горжусь! Ей-богу, горжусь! Вместо следующего тоста предлагается послушать Серёжин рассказ! Кто за? Единогласно! Толян, наливай!
Сергей посмотрел на мать, она тоже кивала. Она тоже была им горда. «А чего? Рассказ-то, без ложной скромности, на самом деле получился удачный», - подумал Сергей и вслух произнёс:
- Хорошо. Я зачитаю. Но только не в виде тоста. Толик, не наливай. 
- Твоё слово – закон! – согласился Иван Григорьевич. – Тост отменяется. Толя, отбой! 

16

«Пастух и Ненила», - объявил Сергей заголовок рассказа. – Но Ирина допустила неточность: я не сегодня писал этот рассказ. Сегодня я только его отредактировал. Взял с собой свои старые черновики, и вот над одним из них в поезде поработал. Это в каком-то смысле пародия. Но пародия не на Александра Сергеевича, а на его эпоху.   
Все, кроме Анатолия, перестали жевать и отложили вилки.
- Однажды, - начал читать Сергей, - пастух Василий, пася стадо коров, увидал гуляющую под парасолькой Ненилу-красавицу – и такой она показалась ему элегантной, что с той минуты он потерял всякий покой и душевное равновесие.
«Что-то пиетет во мне разыгрался», – сказал он себе на следующее утро и отправился на дачу к Нениле. «Вот возьму и сделаю ей предложение, - настраивал он себя. - В смысле руки и сердца».
Явившись на Ненилину дачу, он простёр руки горЕ и начал торжественно декламировать:

«Милая моя Ненила,
Ты меня совсем пленила,
Светоч мой совсем потух».

Но Ненила, выслушав, ответила ему:

«Я не люблю тебя, пастух».

И стало Васе всё дико и мрачно. И огласил он поля и дубравы безутешным рёвом изюбря. И ревел он не день, не два, а тридцать три дня. У коров от его рёва стало пропадать молоко, и лишился пастух Вася работы. И вскоре голодно сделалось Васе. И после этого отлегло у него немного от сердца.
«Надо взять себя в руки, – сказал себе Вася. – Завоюю-ка я сердце Ненилы ратными подвигами!»
Два года крушил он врагов в дальних краях. Выполнив интернациональный долг, явился он снова к Нениле-красавице, закурил сигарету и промолвил, пуская дым ей в лицо:

«Наша доблестная сила
Всех душманов сокрушила,
И поэтому, Ненила,
Я б желал, чтобы вступила
Ты в законный брак со мной».

Но Ненила, выслушав, ответила ему:

«Я не люблю тебя, герой».

«Трам-та-та-там-та-та-та-та-та-там!» – взревел Вася.
И на следующий день он вступил в партию. И стал партийным активистом, трижды победителем социалистического соревнования и прожектором перестройки. И избрали его то ли депутатом, то ли делегатом. И сам Президент Михаил Горбачёв по телевизору удостоил его нескольких хвалебных «куа-куа».
«Я куа-куа Василия Пастуха, – сказал Президент. – Разве он не пример для всех – куа-куа Василий Пастух?»
После этого отправляет Василий Нениле письмо на депутатском бланке:

«Глубокоуважаемая товарищ Ненила!
Партия ли тебя не вскормила?
Партия ли тебя не вспоила?
Неужели ты, товарищ Ненила,
Будешь до такой степени неблагодарна,
Что откажешь ей в любви?»

Прочитав письмо, Ненила ненадолго задумалась. Думала она о том, как ей лучше ответить Василию: простым или заказным письмом. Решила, что заказным будет надёжнее.
В письме она написала:

«Я люблю тебя, товарищ!».

И оженились Василий Пастух с Ненилой-красавицей. И родила она ему трёх богатырей. А что потом было, то нам неведомо. Был слух, что видели его в Кремле и что будто теперь он таможней ведает и вась-вась с самим президентом Ельциным. Но, скорее всего, люди пустое болтают. Думают по темноте своей: раз земляк – начальник таможни и с самим Ельциным вась-вась, то, может, он распорядится таможню снести, которую выстроили прямо на том лугу, где раньше Вася пас коров и где впервые встретил Ненилу-красавицу.

- Остроумно, - похвалил Федин. – Остроумно и с глубоким подтекстом. Браво!
- Браво! – Иван Григорьевич подхватил.
- Правда, насчёт партии теперь уже неактуально, - заметил Федин. - Теперь вступать в партию непрестижно. В наше время быть коммунистом – тяжёлый крест.
И все заспорили, крест или не крест быть теперь коммунистом. Анатолий в споре участия не принимал. Он, нагнувшись к уху Сергея, спросил:
- Прототип Ненилы, небось, среди нас?
Сергей громко заржал.
- Что он сказал? - ткнула его локтем Ирина.
- Мадам, вы ведёте себя неизящно, - отодвинул её локоть Сергей.
- Ну! Скажи, что он сказал?
- Он подозревает, что это наша с тобой история.
- Ха-ха-ха! – звонко засмеялась Ирина, озадачив Федина, на минуту отвлёкшегося и причину столь громкого смеха не постигавшего. У того даже немного челюсть отвисла. «Не надо мной ли смеются?» - подумал он.
- Нет-нет, это я не по поводу коммунистов, - поспешила Ирина его успокоить. – Просто я представила себя на месте Ненилы.
Тут уж засмеялся и Федин.   

17

Пока Галина Владимировна и Ольга готовили сладкий стол, все остальные, чтоб им не мешать, вышли во двор. Федин взял под руку Сергея и подвёл его к скамейке.
- Садись, - сказал. – У нас с тобой есть общие темы для разговора.
Сергей оглянулся на Ирину, сощурился: попался, мол, я. Она хихикнула.
Анатолий вынес из дома четыре табурета, по два в каждой руке, расставил их в тени вдоль стены, у каждого проверив устойчивость. Лёнька первым уселся на табурет, но Анатолий его согнал:
- Молодой, постоишь.
Бумбосил магнитофон у Ононей.
- Ну, расскажи мне о своих достижениях на писательской ниве, - обхаживал Федин Сергея.
- Громко сказано, - засмеялся Сергей. – Какой из меня писатель? Я просто балУюсь.
- А кто же не бАлуется? Все писатели бАлуются. Скромность, конечно, украшает творческого человека, но это только в том случае, если она не чрезмерна.
- Скромность всех украшает, -  сказал Анатолий, но его замечание Федин пропустил мимо ушей.
Сергей опять посмотрел на Ирину, сощурясь. Та опять захихикала.
- One way ticket, one way ticket... – вопил магнитофон.
И как бы подпевая этому вою, залаял Полкан.
- Ой! Он лает на кошку! – закричала Ирина. – Какая красивая кошечка! И какая она смелая: даже не реагирует на собаку! Чья она?
- Це Василя, сусіда, - ответил ей дед Степан.
- Кс-кс-кс! – позвала Ирина. Кошка остановилась, застыла в выжидательной позе: она и так шла к людям, а те её зачем-то зовут «кс-кс-кс».
- Мурка! – Лёнька сорвался с места и побежал к кошке.
- Не трогай её! – пытался удержать его криком дедушка Ваня. – Она глистатая!
- Как говорил Шекспир: «Великим хочешь быть – умей сжиматься», – развивал тему скромности Федин.
- Истинно так, - согласился Сергей.
Лёнька часто подкармливал Мурку, она его не боялась и легко далась в руки. Он поднёс её Ирине, посадил к ней на колени.
- Она глистатая может быть, - предостерёг Иван Григорьевич и сноху.
- Ой, ты, наверно, голодная! – Ирина гладила кошку, а та беззвучно мяукала у неё на коленях. – Ну чего ты? Громко скажи: «Мяу!» И не мурчит даже. Она немая, что ли? – удивлялась Ирина.
- И глухая. Она понимает только азбуку Брейгеля, – Сергей пошутил.
- Хозяин её, видимо, держит в строгости, - предположила Ирина.
- Він їй голосові зв’язки повиривав, - сказал дед Степан. – Щоб на нєрви йому не дєйствовала, коли він п’яний додому приходить.
- Серьёзно? – готова была поверить ему Ирина, но тут заржали и Анатолий, и Иван Григорьевич, и Сергей. Только Федин презрительно морщил нос на деда Степана: ему не нравилось, что тот отвлекает Сергея от важного разговора. 
- Лёнь, не в службу, а в дружбу, принеси кусочек колбасы или мяса, - попросила Ирина Лёньку.
- Я люблю кошек. Кошка – благороднейшее животное, не зря её обожествляли в Египте, - сентенциозно заметил Федин, адресуясь к Ирине. – Но эта, по-моему, недостойна кошачьего звания.
Ирина ему не ответила, и тогда он спросил у Сергея:
- Вы держите кошку?
Но и Сергей не ответил ему. Он уже разговаривал с братом. Они, видимо, говорили о чём-то смешном: Анатолий посмеивался в кулак. Иван Григорьевич хоть и не расслышал шутку Сергея, тоже за компанию улыбался. Федин же насупился и отвернулся.
- Толик сейчас сыграет нам на гитаре! – вдруг Иван Григорьевич объявил.
Анатолий никак на это не среагировал.
- А чё, брат, правда: сыграй! А мы подпоём, - сказал Сергей.
- Ой, Толик, сыграй нам, пожалуйста! Серёжа говорил, что ты классно играешь! Ну пожалуйста, ну пожалуйста! – жеманно залепетала Ирина.
- Да ну вас! Я забыл, когда брал в руки гитару. Да и как можно играть под этот истошный вой?
- Так попросим соседа, чтоб он сделал потише! – не сдавалась Ирина.
- Я не пойду просить, - сказал Анатолий. – И он тем более не пойдёт, – указал он на Сергея.
- Не пойду, - подтвердил Сергей.
- И отец не пойдёт. И дед Степан не пойдёт.
- Я пойду! – заявила Ирина.
- Ты? – не поверил ей Анатолий.
- Она пойдёт, можешь не сомневаться, - подтвердил Сергей.
- А он тебе скажет: «Я тебя вижу первый раз в жизни».
- А мы с Лёней пойдём. Правда, Лёня?
Лёнька как раз принёс для кошки кусок колбасы.
- Да! – он даже подпрыгнул от радости.

18

Ирина сбросила кошку на землю, сунула ей под нос колбасу, отёрла руки о подоконник.
- Как соседа зовут? – спросила Лёньку.
- Петро, - ответил за Лёньку Иван Григорьевич.
- А по отчеству?
- Какое там отчество! Петро и хватит с него! Ещё по отчеству к нему обращаться!
- А он что, страшный? – спросила Лёньку Ирина, когда они уже отошли за калитку. - Почему его все боятся?
- Я его не боюсь.
- А папа?
Лёнька развёл руками: не понимаю вопроса.
- Нет, ну папа почему-то же не захотел обратиться к нему.
- Дядя Петя не страшный, а странный, - нашёлся ответ у Лёньки.
- И старый?
- Ну да.
- Такой же, как дедушка Ваня?
- Не-ет...
- Почему же он странный?
- Он недавно купил машину, «жигули» пятой модели, она голубая и с противотуманными фарами, но он почти не ездит на ней. Только выедет из гаража, помоет её и опять заезжает в гараж. Он каждый день моет свою машину и не ездит на ней...
- Да ну?
- Честное слово! А папа мой, наоборот: ездит, а машину почти никогда не моет. Только сегодня помыл, ради вас.
- А он женат, этот Петро?
- Бабушка говорит, что он женат на машине.
- Бабушка – юмористка, ха-ха... А это что там за девушка, возле куста?
- Тётя Рая.
- Сестра Петра?
- Ну да. 
Они подошли к калитке. Ирина подёргала за ручку: калитка не поддалась.
- Здравствуйте! – прокричала Ирина, но девушка её не услышала.
- Сейчас! – Лёнька просунул руку между штакетин и скинул крючок. Он потянул на себя калитку и прошмыгнул внутрь. Подбежав к Рае, он что-то сказал ей и показал пальцем на тётю Иру. Девушка пошла Ирине навстречу.
- Здравствуйте, извините, - заговорила Ирина.
- Здравствуйте, - ответила Рая.
- Мы вас очень просим: не могли бы вы убавить немного громкость магнитофона? Дело в том, что у нас намечается пение под гитару.
- Во-во! – закивала Рая. – Я ему сто раз говорила! Затерорізірував всіх своєй музикой!
- Шо ти мені говорила?! – Из двери показался Петро, полный мужчина лет тридцати пяти. – Ти ж сама поставила етот діск? Січас ми його ануліруєм, - заверил Ирину и пошёл в дом.
- Огромное вам спасибо! – поблагодарила Ирина Раю.
- Та нема за шо!
Музыка прекратилась. Петро совсем выключил магнитофон.
Ирине захотелось сказать что-то приятное Рае.
- Уютный дворик у вас. Везде цветы. Вот этот коврик вообще загляденье.
- Це портулаки, - сказала Рая.
- Виола очень красивая. И бархатцы.
- У нас называют их чорнобривці.
- Моя мама тоже их так называет. А виолу – «анютины глазки».
- А вы кто будете? – спросила Рая. – Может, жена Сергея?
Ирина кивнула.
- Когда у Сергея был последний звонок, он меня нёс на руках, а я звонила в звонок. Я тогда закончила первый класс.
- Да что вы!
- Честное слово!
Вышел Петро.
- Она в первом классе была отличницей, - вступил он в их диалог. - И Сергей тоже отличником был, с золотой медалью школу закончил.
- Как интересно! Мне это очень приятно!
Лёнька тронул Ирину за руку: пошли, мол, домой.
- Ой, да, извините! – сказала Ирина. – Мне было очень, очень приятно познакомиться с вами.
Рая с Петром провожали её до калитки.
- Може, смородіни вам нарвать, а то у вас же нема чорной смородіни? – Рая спросила.
- Да нет, что вы, спасибо!
И опять, уже у калитки, разговорились: про виды на урожай, про колорадских жуков... И опять Лёнька тронул Ирину за руку.
После этого Рая сказала:
- Не будемо вас задержувать. Вас, навєрноє, ждуть.
И они окончательно распрощались.
- Ну вот, нормальные соседи у вас, а твой папка: «Не пойду! Не пойду!», - говорила Ирина Лёньке, когда они перешли через дорогу. - Что это у тебя? – Она заметила, что Лёнька что-то достал из кармана и держит в зажатой ладони.
Лёнька руку разжал.
- Это конский каштан. Его выращивают во Франции. Там его кони едят. Мы с дедушкой Ваней посадим его, когда кончится лето.
- А потом заведёте коня?
- Не-ет, мы просто так посадим, для красоты. Дедушка Ваня говорит: будет у нас во дворе своя Франция.
- В Киеве этих каштанов тоже полно.
- Нет, в Киеве не такие каштаны. В Киеве киевские каштаны, а это французский. Кони киевских не едят, а эти едят аж чавкают.
- Про «чавкают» тебе тоже дедушка Ваня сказал?
- Ну да!
- Ты, наверное, хотел бы во Франции побывать?
- Конечно! Дедушка говорит: Франция – это рай.

19

- Если классовое сознание определяет всё поведение человека, почему считается, что Ленин боролся за интересы рабочих? – говорил, воспламенившись, Сергей. - Это просто был его дворянский интерес – якобы бороться за права рабочих, а на самом деле этот его интерес ничего общего с интересами рабочих не имел и иметь не мог. По его же собственному определению.
- Ленин был гений! Он держал руку на пульсе времени! – отвечал ему Федин.
- А откуда он сам это знал? И почему только Ленин был выше классовых интересов? Кроме него, жили в то время другие гении, но они думали по-другому. Кто внушил Ленину, что он вправе всё разрушить до основанья? Вы скажете: Маркс, а я скажу: Маркс был ещё дальше от интересов пролетариата, чем Ленин.
- Ну, это ты уже, братец, загнул! Сравнивать Маркса и Ленина неизвестно с кем! Даже отъявленные враги признавали и признают величие Ленина! Ты ведь сейчас память деда своего оскорбил!.. Вот жена твоя, давай её спросим, что она думает об Ильиче. Я уверен: она-то величие его признаёт.
- Естественно, признаю, - хохотнула Ирина.
- А муж твой...
- А мужа мы сейчас в угол поставим!
- И отцу его сделаем выговор с занесением! За то, что сына неправильно воспитал!
- Сын у меня молодец! – ответил на это Иван Григорьевич. – Хотя относительно Ленина он, конечно, загнул. Впрочем, если посмотреть философски...
- Ваня! – перебил его Федин. – Я умоляю тебя: не продолжай! Иначе мы с тобой рассоримся на всю жизнь!
- Да ладно вам! – смеялась Ирина. – Главное, что музыки-то больше не слышно. У вас замечательные соседи, мы очень мило пообщались с Петром и Раисой. Раиса мне по секрету сказала, что мой муж её на руках носил.
- Носил, - подтвердил Сергей.
- Ти їм, видно, понравилась, - сказал дед Степан.
Сергей поднялся.
- Я иду за гитарой. Брат, мы с тобой дуэтом споём «Баньку по-белому». Как тогда, когда я Райку носил.
- Мать надо позвать. И Ольгу. – Иван Григорьевич пошёл в дом вслед за Сергеем.
- Він молодець, що приїхав, - говорил дед Степан. – Перед смертю діда порадував.
- С чего это вы вздумали себя хоронить? – сказал Анатолий.
- Ти не балакай!.. Поняв?
- Не поняв.
- Оце друге діло.
- Вы ещё крепенький, - сказала Ирина. – Вы ещё должны лет двадцать прожить.
- Крепенький, ти сказала? Нє! Був дід колись крепенький, а тепер... Бабушка моя мене призиває...

20

Федин уехал, за ним приезжал шофёр, которого он вызвонил по телефону. Сергей с Анатолием пошли прогуляться по лугу до болотца, где когда-то в детстве ловили карасей да вьюнов. Взяли с собой две удочки, не телескопические, а бамбуковые, чтобы всё было в точности как тогда.
Женщины хозяйничают на кухне. Галина Владимировна затеяла варить вишнёвый кисель (Сергей вспомнил, как он любил его в детстве, и она захотела его порадовать), её невестки моют и вытирают посуду.
Иван Григорьевич лёг на кровать отдохнуть. Он поймал по вэфу вражескую волну, ему интересно послушать, что там говорят о конфликте Ельцина и Хасбулатова. Но пока идёт литературная передача.
В спальню заходит Лёнька.
- Ай-ай-ай, - говорит, показывая пальцем на вэф. – Как не стыдно такое слушать!
- Цыть, малявка! – грозит ему пальцем дедушка. 
«Роман «Котлован» - это вольное или невольное со стороны Платонова (этого я сказать не могу) разоблачение идиотизма революционной романтики», - рассуждает в вэфе скрипучий голос. 
- Дедушка, а что такое романтика? – спрашивает Лёнька у деда.
- Романтика? Ну, это очень серьёзный вопрос. Я даже не знаю, как тебе на него ответить. Романтика – это состояние души человека. Понимаешь?
- Не-а.
- Это когда тебе хочется, чтобы всё было вокруг красиво и справедливо.
- Значит, романтика – это хорошо?
- Конечно! Вот я, например, романтик, и я этим горжусь.
- А дядя Серёжа тоже романтик?
- И дядя Серёжа – романтик.
- И тётя Ира?
- И тётя Ира.
- А мой папа?
- И твой папа.
- И мама?
- И мама.
- А бабушка?
- Бабушка у нас самый большой романтик.
- А дедушка Федин?
- И дедушка Федин – романтик. Все хорошие люди – романтики!
- И дед Степан?
- С дедом Степаном сложнее. Но не потому, что он плохой. Просто он необразованный. У него всего четыре класса образования. Необразованные люди грубые, и это мешает им быть романтиками.
- А я знаю, кто ещё не романтик!
- Кто?
- Дядь Вася! Он свою жену бьёт и ругается матом!
- Ну да, ты прав, он не романтик. Но – тсс! «Новости» начинаются.
Лёнька задумался: если романтиком быть так хорошо, почему не все люди романтики? С дедом Степаном понятно: он не виноват, что родился тогда, когда не было школ, но почему не романтик дядь Вася? Он-то школу закончил. 
- Деда, почему у неё такой голос противный?
- У кого? У дикторши? Не знаю, такой она, наверное, уродилась. Но ты не мешай!
- Она, наверное, не романтик?
- Почему? Иди! Иди на улицу, погуляй!
- Но она же противная!
- Иди не мешай, я сказал!
- Она противная, а ты её слушаешь!
- Иди отсюда, а то по жопе тебе надаю!
Лёнька вздохнул и поплёлся к двери.
На кухне беседовали за столом мамка и тётя Ира. Бабушка Галя вышла куда-то.
- Я не думала, что Федин – такой дурак, - говорила мамка.
- Он романтик, - сказал Лёнька.
Тётя Ира захохотала. Засмеялась и мамка. Лёнька смотрел на них и ничего не понимал.

 
Часть 2

2026


1

Жена вошла.
- Не спишь?
- Сплю.
- Вадик тебя вчера вызванивал и сегодня уже звонил.
- Чего это ему не спится?
- Ты посмотри на часы. У них уже полдесятого...
- Да?
- Ну ты и дрыхнуть горазд!
- Чья бы корова мычала!
- Мы договорились, что Вадик позвонит через полчаса.
- Зачем?
- Что за дурацкий вопрос!
- Я получил от него поздравление по воцапу. Этого вполне достаточно.
- Во-первых, ты ему не ответил...
- Ответил смайликом.
- ... а во-вторых, они хотят тебя поздравить по скайпу. Так что вставай, умывайся. Я тебе кофе сварю.
- Нет больше скайпа, причём давно.
- Не важно, ты меня понял.
Она подошла к его ноутбуку, раскрыла его, включила питание.
- Лика, я тебя просил тысячу раз: не трогай мой ноут! 
- Вставай, я сказала!
- Не кокетничай.
- Сам дурак!
- Выйди, я стесняюсь тебя.
- Ой-ой-ой! Какие мы вдруг стали стеснительные!
Изобразила сардоническую ухмылку. Но вышла.
- Чмо, - пробормотал он.
Взял телефон.
От Тетиевского сообщение.
Тетиевский этот, разумеется, не настоящий. Он даже не мужчина. С утра пораньше Юлька, секретарша, напомнила о себе прикольным коллажем. За столом сидит грозный лев со вздыбленной гривой, а к нему на полусогнутых лапках подбирается кошечка, вся обсиженная сердечками. Почему-то оранжевыми, с золотистой каёмочкой. И подпись: «Люблю!!!!!!!». С кучей восклицательных знаков и смайликов. Он ставит сердечко под подписью и удаляет её вместе с коллажем, выбрав опцию «Удалить только у меня». После этого возвращается к списку непрочитанных сообщений. С два десятка их набралось за ночь, всё поздравления.
Ещё один лев, только этот не злой, а придурковато-блаженный, словно нанюхался наркоты – поздравление от Бориса Самойловича, клерка из мэрии и фейсбучного* френда. Львы – это не просто так. У Сергея такой ник-псевдоним в фейсбуке* – Леон.
Ха! Это ж надо, Ирина отметилась, засвидетельствовала почтение с бодуна. Стишок прислала. Без льва, но с охапкой роз.

Сегодня праздник у тебя большой,
Пусть будет он прикольный и крутой!
Пусть всё у тебя будет в шоколаде,
И все напасти сгинут за углом!

Даже стыдно такое цитировать, но всё же приятно: столько мужей у неё было, а первого не забывает. Зато от дочери, от Кристинки, ни слова.
Кристинка обрела наконец финансовую независимость. Разбогатела, слава Богу, дочурка.
«Серёжа, с днюхой! Королева в восхищении: ты принят в орден седеющих мудрецов! Всегда оставайся в такой же великолепной форме!» Это от Киры-артистки, давней его знакомой, большой (чтоб не сказать гипертрофированной) почитательницы Льюиса Керолла. Тоже дура, но от этой смайликом не отделаешься, ответ отложил на потом.
Отбросил айфон. «На какую ерунду трачу время».
Забавно: у человека, можно сказать, траур, ему уже, чёрт возьми, шестьдесят, а они, блин, ликуют и изгаляются, ликуют и изгаляются.
Вчера его буйно отчествовали в ресторане. Лика сосчитала: было шестнадцать important persons. Среди них трое very, very important. Самый главный начальник в тосте традиционно отметил: «Ты, Серёжа, финансовый гений!» Лестно, конечно, но, вообще-то, ярлык ему надоел. Покоя хочется, только покоя. Не о такой, не о финансовой, «гениальности» он в молодости мечтал.
Когда-то он обожал Высоцкого. Напевая: «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт...», примерял к себе фатальные цифры: 26, 37, 42, 47. Выше ни в одной самой экстравагантной фантазии ни разу не доходило. И вот стукнуло 60. Да как стукнуло!
С какого-то дива в ресторане было до хренища родственников жены. Некоторых он вообще видел впервые. «Эх, Лика, Лика, до чего же ты многолика! Как тебя сделалось много! И с каждым годом всё больше и больше».
Какой-то азербайджанец, шестиюродный дядя внучатого племянника отчима её мамы, всё порывался тосты произносить, не давал ведущему (который, между прочим, стоил хренову тучу бабла) функции свои исполнять. Он потом Лику спрашивал, зачем этого азера пригласили. А она:
- Я его не приглашала. Это мамочкина инициатива. 
Её мамочку, видите ли, кто-то уполномочивал приглашать гостей на его торжество. Не везёт ему на свекровей, ох не везёт. Да, собственно, и на жён. Все думают, что его жизнь удалась, а на самом деле... На самом деле нет и не было у него настоящей семьи, а если этого нет, то о каком счастье может быть речь?
Не приехали ни Вадим, ни Кристина. Ну и хрен с ними, перелётными дятлами. Вот по Толяну, да, соскучился. Но Толян – на подводной лодке (таки накаркал отец). И лодке этой под именем «Украина», похоже, вернуться в гавань родную при их жизни не суждено.
Толян с Ольгой, когда война началась, ударились в веру. Это понятно, за Лёньку переживали. Теперь же они вообще типа монахи в миру. И невестка, б..., внуков от них увезла (откуда-то она из Винницкой области, из какого-то Чечельника, где её только, приблуду, Лёнька нашёл?).
Почти пять лет минуло с тех пор, как они виделись с Толяном в последний раз. Только два с половиной дня он смог выделить в своём графике на похороны матери, уехал на следующее утро после дня похорон. Выступление у него было запланировано на международном экономическом форуме, в присутствии первого вице-премьер министра. Выступление то прошло на ура, о нём сообщали новостные агентства, иностранные журналисты брали у него интервью, но теперь он жалеет, что его не похерил. Надо было хотя б девятин дождаться...
Как хорошо, однако, что мать не дожила до войны. Тихо ушла. Заснула и не проснулась. Не мучилась, как отец. Они с братом достойно её проводили. Отпевал архимандрит, с дьяконом и певчими из монастыря. Не похороны были, а благостыня. Он успел общий памятник матери и отцу заказать, хотя все ему говорили, что надо год подождать. Как чувствовал, что больше не сможет въехать на Украину! Заказал он памятник не абы кому, а известному столичному скульптору. Киевские знакомые рекомендовали его. Толян потом проконтролировал заливку фундамента.
Он взял айфон, зашёл в галерею, открыл папку «Малая родина». Вот он, памятник. «Упокой, Господи, души усопших раб...» Перекреститься на фото – это всё, что он может теперь позволить себе.
Толян про его день рождения не забыл, вчера пришло от него поздравление по электронной почте. После того как они с Ольгой отключились в воцапе и телеграме, gmail остался единственным каналом связи для них. Пальцем провёл по экрану, ткнул в иконку почтового ящика, Толянов мейл в самом верху. Кроме Толяна, ему никто больше на gmail сообщений не шлёт. Незатейливое, лаконичное, сдержанное, как всегда, поздравление: «Дорогой Сергей! Многая лета! Желаем тебе всех благ земных и небесных от Господа Бога!» А вот ответ: «Спасибо, родные! Храни вас Господь! Как здоровье? Напишите два слова: как вы?» Надеялся, что Толян заглянет в свой ящик, но он, видимо, не заглянул. В прошлый раз Сергей ждал от него ответа дней пять.   
О, если бы они прислушались к нему в 2004-ом! Он предлагал тогда: мать с отцом переезжают к нему в загородный коттедж, Анатолию с Ольгой и Лёнькой он уступает двухкомнатную квартиру в Черёмушках. Квартира эта, которую он купил для себя, когда переехал в Москву, была капитально отремонтирована, приспособлена, насколько это возможно в хрущёвке, под евростандарты, они с Ликой собирались выставить её на продажу. Второй этаж, тихий район, Анатолию с Ольгой и Лёнькой было бы там комфортно. И с работой он, само собой, брату помог бы, подыскал бы ему через знакомых что-нибудь более-менее по специальности. Ольге с её опытом хирургической медсестры вообще ничего не стоило бы найти работу в московской больнице. Лёньке, который как раз заканчивал школу, он оплатил бы учёбу в московском вузе. Через год все они получили бы гражданство РФ: тесть его заместителя занимал должность начальника ФМС где-то в Калужской области. Отлично устроились бы, в этом нет никаких сомнений, но тогда его идею поддержал один только отец. Анатолий чесал потылицу, Ольга морщила нос. Решение же синклита было оглашено, разумеется, мамочкой. «Нет, - заявила она, - это исключено». Аргумент номер один: «На кого же мы свои могилки оставим?» Аргумент номер два: «В Москве стиль жизни совершенно другой, я там не приживусь». Аргумент номер три: «Для провинциального юноши в таком большом городе очень много опасных соблазнов». Были ещё аргументы, номер четыре, номер пять, номер шесть...
В 2014-ом, когда случился следующий майдан, Сергей опять завёл с ними разговор о переезде. Теперь уже без отца. Разложил на пальцах: «Леонид – дипломированный педагог, учителей химии в Москве не хватает, зарабатывают же московские учителя довольно нехило. Зарплаты у них куда выше, чем у учителей в украинской провинции. Жилплощадь я вам обеспечу, равно как и работу трудоспособным». Нет, куда там! Теперь аргумент номер один был такой: «Как же я могу уехать от Ванечки?».
Всю жизнь шпыняла его, лодырем, мямлей и прочей уничижительной лексикой обзывала, а когда он ушёл, только и слышали от неё: «Ванечка мой родной». И: «Как же я могу уехать от Ванечки?»
Какое, однако, знаковое совпадение: отец умер за несколько месяцев до майданного переворота, мать – за несколько месяцев до начала войны. Заслужили, выходит, родители особую милость у Господа Бога.
Вспомнилось: когда в день похорон отца он старался утешить мать: дескать, отмучился батя, избавил его Бог от жестоких страданий и, то есть, надо не плакать, а радоваться за него, она так скорбно-ласково на него посмотрела и тихо, полушёпотом (чтоб Анатолий не слышал) произнесла: «Серёженька, ты прав, но ты это зря говоришь, не к месту, а главное, и неискренне. Ты ещё, наверное, не осознал, что стал сиротой».
Да, тогда он этого ещё не осознал. Своё сиротство он остро почувствовал после её ухода. Долго, с полгода, не мог это скорбное чувство в себе заглушить. Жертвовал на монастыри, в Оптиной и в Шамордино рабы Божии Галина и Иоанн числятся в списках на вечное поминовение.
Он попытался представить мать и отца на этом дурацком, пошлом перформансе под названием «юбилей финансового гуру» - и не смог. А Анатолий? Высидел бы, конечно, не захотел бы брата обидеть, но чего б ему это стоило!.. Вдруг горло сдавило. «Прости меня, брат...  Прости меня, мать... И ты, батя, меня прости...», - шептал и крестился, шептал и крестился Сергей.
Отец... И он, и Толян относились к нему иронично. Чисто внешнее принимали за суть. А старый батюшка, которого привозили к отцу перед смертью (тот сам попросил о соборовании), сразу разглядел в нём глубину. Они долго беседовали (все удивлялись: откуда только силы взялись у отца – он к тому времени уже почти ни с кем не разговаривал), и когда батюшка вышел из спальни, лицо его буквально сияло. «Я, - объявил он, - только что сподобился причастить человека, о котором могу сказать с полной определённостью: Бог заберёт его к Себе в Царство Небесное. Поверьте мне: ангелы сейчас ликуют на небесах». Толян рыдал, Ольга рыдала, а мать с батюшкой их успокаивали... «И я плачу теперь...»
Да, и стукнуло, и нахлынуло... И всё это как-то вдруг, неожиданно... И как же это хорошо, думал он, что нахлынуло... И что горло никак не отпускает...
- Серый, ты оборзел! Через десять минут на связь выходить, а ты всё ещё в постели валяешься! Я, между прочим, тебе кофе сварила! - Лика, как бешеная, ворвалась и застала его врасплох. - Ты чё? – удивилась, заметив слёзы.
- Ты чьё, старичьё? – передразнил он её, промокая глаза уголком одеяла.
- Разнюнился, ё-моё! – И ухмылочка, и похабный смешок. – Да ты не старый ещё, не бздюхай! Ты ещё мужчина в самом соку! До старости тебе ещё пыхтеть и пыхтеть!
- Ага, мы с тобой и в девяносто лет будем огурчики, да? Ботоксом будем раз в полгода колоться, раз по пять перетянемся у хирурга.
И он уродливо оттопырил губы и пальцами оттянул кожу у глаз, так что глаза его превратились в узкие щёлочки.
- Ха-ха-ха! – захохотала Лика. – Ты так на Пугачёву похож!

2

Happy birthday to you!
Happy birthday to you!
Happy birthday, happy birthday,
Happy birthday to you!

Они пели, усевшись в ряд перед камерой, – Вадим, Илзе-Айлз, на руках у Илзе малышка Анютка-Энни, дальше Стив-Стёпка (назван в честь Стивена Джоба) и – what a surprise! – Кристина со своим grandboyfriend’ом, – и все взрослые тянут к камере руки с бокалами, как бы чокаются за здравие именинника.
- Папочка, пьём за твоё здоровьё! – провозгласил Вадим. – Ты у нас лучший!
И синхронно-слаженно, как будто отрепетированно, выпили и бокалы дном кверху в воздухе перевернули.
Сергей, пантомимически повторив все их движения, хватил своим воображаемым бокалом об пол, и тут, поскольку сценарий ничего подобного не предусматривал, они там, в Лондоне, заразнобоили: Вадим последовал примеру отца (разумеется, невоображаемый бокал в руке удержав), Илзе-Айлз (темперамент прибалтки) вообще никак не среагировала, Кристина, воскликнув «Вау!», театрально (в её представлении) выпучила глаза, а её grandboyfriend, каталонский бычара, хмурил брови недоумённо, не соображая, отчего это его сожительница вдруг стала пучить глаза.   
- Ха-ха-ха-ха! – заливалась Лика, плеская в ладоши.
- А теперь, - продолжил Вадим, - передаю слово моей драгоценной!
- Сергей Иванович, - у Илзе-Айлз ярко выраженный, прямо-таки карикатурный литовский акцент, - мы вас все уважаем и желаем, как говорится, от всей души всяческого благополучия!
- Вау! – воскликнул Сергей. Ему удивительно было слышать от Илзе-Айлз о душе, но из политкорректности он изобразил на лице не удивление, а восхищение. - Спасибо, дорогая сноха! Уважение всё моё, - схохмил он калькой с английского.
- Папулик, - слово взяла Кристина, - мне очень жаль, что моя agenda («эйдженда») не позволила мне быть с тобой в такой знаменательный день. Я надеюсь, что ты на меня не в обиде. Мы с Паулино (её бойфренд, своё имя услышав, оголил в свирепой улыбке все свои тридцать два белоснежных импланта) желаем тебе многих лет жизни и чтоб ты всегда оставался таким же positive, каким мы все тебя знаем.
- Спасибо, дочь! Тронут! Упоминанием моей позитивности ты повысила мою самооценку. А то, понимаешь, Анжелика Петровна мне тут постоянно внушает обратное.
- Ха-ха-ха! – засмеялась Лика. – Мы, Кристинка, с тобой как-нибудь отдельно это обсудим! Без свидетелей! It’s okay?
- Слово предоставляется сэру Стиву, - объявил Вадим.
Он вытолкнул Стёпку-Стива на шаг перед строем и шепнул ему: «Говори». Мальчуган растерялся, стал оглядываться на маму. Его заклинило.
- Ты же держишь подарок, - подсказала ему Илзе-Айлз. – You’re holding it in your arm.
Стёпка показал на камеру игрушку.
- Неужели тамагучи? – воскликнул Сергей.
- Нет, - за него ответил Вадим. – Это hand made toy, игрушка, сделанная солнечными детьми. У Стива было немного своих денег в копилке, и, представь себе, он сам захотел потратить их дедушке на подарок. Так что, дедушка, зацени!
- Подарок этот ценный вдвойне, учитывая то, что он сделан особенными детьми, - сочла нужным дополнительно уточнить Илзе-Айлз.
- Стёп, ты меня тронул до слёз, to the point of tears! – Сергей плаксиво изобразил промокание слёз. - Эту собаку, до тех пор пока она ко мне не доскачет (а я надеюсь, что она когда-то же до меня доберётся), - тут он опять типа всхлипнул, - я буду мысленно держать у своего изголовья.
- Это не собака, а hippopotamus! – расклинило Стёпку-Стива.
- Неужели? Гм! Как это я не распознал гиппопотама? Ну, ничего, бегемот ещё лучше. Я даже признаюсь тебе, что люблю бегемотов больше, чем мосек.
- Ха-ха-ха-ха!
- Бабушка ЭнджИла (чуть не сказал «бабушка Шиншилла») меня оглушила. Скажи ей: «Бабушка Шиншилла, пожалей дедушку, не смейся так громко, please!»
- Ха-ха-ха-ха!
- Поздравление от наименьшего члена нашей семьи передаётся в записи. – Лицо Вадима заняло весь экран: это он подошёл к компьютеру, чтобы с клавиатуры запустить аудиозапись. Вслед за этим послышалось мурлыканье-бормотанье Аннушки-Энн.
- Ха-ха-ха-ха! Какая умница!
- Да, вот так мы уже разговариваем. Пока ещё не очень членораздельно, но кто в тренде, тот понимает.
Вадим взял Аннушку с Илзиных колен и поднёс её к камере. Малышка захныкала, скуксилась и попыталась выскользнуть из папиного обхвата.
- Это было самое глубокомысленное поздравление из всех, которых я удостоился по случаю юбилея! Передайте Аннушке на доступном ей языке, что она мудрая женщина. Заранее завидую тому сэру эсквайру, кому она достанется в жёны.
Тут уже все захохотали, даже дон Паулино, ни бельмеса по-русски не понимающий.
На этом перформанс закончился. Вадим сел за компьютер. Все остальные вышли из кадра.
 
3

- У нас всё на мази, тьфу-тьфу-тьфу. – Вадим постучал по столешнице. – Со Стивом проблема, кажется, постепенно решается. Мамке я уже говорил, она тебе, наверное, рассказала...
- Нет, не успела, - сказала Вика.
- Ну, тогда в двух словах повторю. Водили его к психологу. Тот после интервью со Стивом сказал, что медикаментозного вмешательства пока что не требуется и, с большой вероятностью, не потребуется и в перспективе. Зато он дал ряд ценных рекомендаций практического характера. С виду они простые, но очень даже эффективно работают: а) Стив стал менее возбудимым; б) он не так уходит в себя, когда испытывает фрустрацию.  От его неизвестно откуда взявшейся привычки поглаживать тех, с кем он общается, сразу, конечно, избавиться не удастся, но тенденция к этому уже обозначилась. Если раньше он это делал даже тогда, когда другие дети активно сопротивлялись, то теперь у него в таких случаях начал срабатывать самоконтроль. В общем, наша социализация начинает входить в нормальное русло.
- Психолог ничего не посоветовал насчёт компьютерных игр?
- Кто о чём, а папка о компьютерных играх! Компьютерные игры в нашем случае вообще ни при чём. Ты подходишь к воспитанию ребёнка с критериями тридцатилетней давности, они давно устарели. Все современные дети играют в компьютерные игры, так же как вы в своё время играли в жмурки и в штандера.
- Так считает психолог?
- Психолог, как и мы, различает игры и игры. Мы не присутствовали при его интервью со Стивом, но Стив сказал, что они между прочим беседовали о какой-то новой игре и что психолог сам в неё любит играть. И опять ты напрасно морщишься. В этом нет ничего удивительного: игры – это не только детское развлечение. Я, например, когда устаю, тоже играю. Мне это помогает восстановиться. Игрофобия, между прочим, такая же ненормальность, как и игровая зависимость. Наш психолог, слава Аллаху, нормален. Вообще, я должен сказать, в Британии очень эффективная психология развития личности, вам до неё ещё далеко.
- Нам? Ты себя от нас уже отделил?
- Признаться, да. Если этот факт тебя огорчает, я сожалею.
- Are you sorry?
- Yes, I am sorry.
- Но выходит, и ты ущербный. Мы ведь воспитывали тебя вообще без психологов.
- Отец, ты сардоничен, но в данном случае для твоей едкой иронии нет ни малейшего повода. Факт налицо: России ещё идти и идти, точнее ползти и ползти до европейского уровня цивилизации. Да ты и сам это прекраснейшим образом понимаешь. Кстати, дед Ваня рассказывал мне, как ты восхищался поведением менеджера в венском магазине радиотехники...
- Не дед, а дедушка.
- Ну, дедушка, разницы нет. Тут главное, что ты восхищался.
- Московские продавцы сейчас не хуже вышколены, чем венские. О лондонских я вообще умолчу. Ещё неизвестно, кто из нас в большей жопе в плане культуры.
- Кончай! – вмешалась Лика. – Я тебе показываю красную карточку! Сынка, не обращай внимание, папка сегодня не в духе.
- Я понимаю, ха-ха, вчера было много тостов.
- Ха-ха, - передразнил сына Сергей. – Я, между прочим, не пью, и ты это знаешь.
- Даже в свой юбилей?
- Даже в свой юбилей. С точки зрения новоиспечённого бритта, это нецивилизованное поведение, не так ли?
- Да нет, наоборот. Я восхищаюсь.
- Королева в восхищении.
- Ты о чём?
- Да так, к слову пришлось. Цитата.
- Из Шекспира, наверное? Это у него всё королевы да королевы.
- Нет, не из Шекспира. Но ты не заморачивайся. Папка старый, получил совковое воспитание. Какую только чушь он не цитирует.
- Да хватит тебе! – воскликнула Вика.
- Я сожалею, что вызвал в тебе отрицательные эмоции, - произнёс Вадим примирительно. - Замнём как небывшее и вернёмся к нашим баранам, точнее барашкам. В общем, с барашком Стивом проблема решается. Что касается младшенькой, то она нас исключительно радует. На прошлой неделе у нас имело место знаменательное событие: мы впервые сходили на унитаз по большой нужде. Теперь работаем над закреплением навыка. Когнитивная эволюция Нюшки явно идёт с опережением графика.
Очень хотелось Сергею съязвить насчёт совмещения когнитивности с унитазом, но он промолчал. Глупо, подумал, доказывать что-то ходячей шарманке.
Дальше Вадим остановился на выдающихся достижениях Ляли (так он называет свою «драгоценную»). Зная, что отец не любит сноху, он при каждом случае считает нужным поднимать в его глазах её рейтинг. Вообще, у Сергея сложилось впечатление, что Вадим строит свой монолог (а их общение по интернету это на 90% его монолог) по какой-то методичке для профессиональных пиарщиков. Проблема натянутости, возникшей между Сергеем и Илзе, заключается в том, что она клиническая русофобка. Для Вадима это никакой не секрет, поэтому, если ему действительно хочется, чтобы у Сергея были с ней нормальные отношения, то ему следовало бы воздействовать на неё, а не на отца. Но Сергей почему-то должен выслушивать каждый раз, какая у него на самом деле замечательная сноха. Сегодня ему доложено: на прошлой неделе во время корпоратива начальник при всех назвал его Лялю суперэйчаром. А до этого он предложил ей выполнить ответственное задание, которое до этого поручал только своим заместителям. И вот позавчера ей было официально объявлено: с августа её зарплата повышается на 18%.
Отметив успехи Ляли, Вадим стал отчитываться о своих достижениях. Его айтишная фирмочка по-прежнему даёт стабильный доход. Он пока сознательно не расширяется, не наполняет портфель дополнительными заказами, не нанимает персонал на постоянной основе, почти не рекламируется в интернете. Он готовит задел на перспективу: надеется через какое-то время выстрелить мощным стартапом. Его стратегию Сергей одобряет, однако не понимает: зачем Вадиму эту стратегию ему из разу в раз излагать? Может, подозревает он, не всё у Вадима так складно, как он себе нарисовал, и он сам себя заговаривает: всё, хорошо, прекрасный мой daddy, всё у меня хорошо, всё исключительно хорошо.
Доход от фирмы у Вадима вполне достаточный, чтобы им считаться зажиточными по британским стандартам. Диплом Манчестерского университета гарантирует ему занятость до конца его жизни. Но ему хочется быть не просто зажиточным, а богатым. В настоящее время он, например, хотел бы купить жене «теслу», но пока ей приходится ездить на «toyota rav four»: приоритет для них – обустройство загородного коттеджа, куда им не терпится переехать. Это дилемма для среднего класса; если б он был богатым, подобные дилеммы не возникали б.
С тех пор как его британский счёт заблокирован, Сергей Вадиму не помогает. То есть при желании он мог бы найти возможность перекинуть ему энную сумму, но в том-то и дело, что у него такого желания нет. Оно пропало, после того как ему стало известно: компания Илзе активно работает на войну против его страны. Узнал он об этом, естественно, не от Вадима. Кристинка проболталась ему, даже не сообразив, что выдала тайну сводного брата.
Если бы Вадим деньги сам у него попросил, он, конечно же, дал бы, никуда бы не делся, невзирая на жену-русофобку, но Вадим горд, он даже когда берёт у отца несколько тысяч, то так, как будто отцу же оказывает одолжение. Что ж, Сергей всего-навсего у него не одалживается, можно так толковать этот новый сценарный ход. Лика же в этой пьесе играет вслепую: всё время талдычит про санкции, ругает британских премьер-министров, обличает Ротшильдов и Рокфеллеров, в общем, сама того не подозревая, подыгрывает Сергею. Вадим-то, конечно, игру просекает, но вмешиваться в папкин сценарий ему не позволяет гордая «британская честь». 
Он в последнее время старается подзаработать на бирже.
- На прошлой неделе, - рассказывает, - я на отскоке скинул байзедипщикам дохлую кошку. Получил, так сказать, утешительный приз. Но в целом я остаюсь в плюс;.  Последние котировки...
И он, произнося названия фирм с английским прононсом, минут десять горячечно рассказывает о сложившихся котировках.       

4.

Наконец Вадим иссякает. Это проявлется в том, что он начинает зевать (зевает он смачно, с завываниями) и пить воду из бутылки (которая у него всегда под рукой).
- Ладно, не буду тебя отвлекать от дела, - закругляет Сергей его монолог. - Позови на минутку Кристинку.
Кристина, оказывается, рядом сидит, её и звать не пришлось.
- Чао, Кристинка! – машет Лика растопыренной пятернёй на камеру ноутбука. – Пока вы будете тут секретничать, пойду папке кофе сварю, а то он с утра ни в одном глазу.
- Чао, Анжела! - машет ответно Кристина. 
Кристина бывает у Вадима довольно часто, у неё в Лондоне есть какие-то свои теннисные интересы. Вадим с женой и детьми часто летают к ней в Барселону. Илзе-Айлз без ума от каталонской природы и тамошней культурной экзотики. Ну и в политическом плане Каталония у неё ассоциируется с горячо любимой Литвой. 
Дом в Барселоне купил для Кристинки Сергей. Это было давно, ещё в нулевые. Он же оплатил ей учёбу в теннисной академии. Деньги пропали не зря, Кристинка оказалась гораздой ловко теннисной ракеткой махать, в шестнадцать лет уже участвовала в рейтинговых взрослых международных турнирах; только из-за травмы не попала она в олимпийскую сборную. Теперь у неё своя теннисная школа в пригороде Барселоны (Сергей выкупил её для неё вместе с тренерами, недвижимостью и оборудованием). В общем, дочери он обеспечил солидное будущее. Одна беда: Ирина, которая живёт с ней, конченая алкоголичка, и никакое лечение ей не помогает.
- Мать поздравила меня, - сказал он Кристине, когда та заняла место Вадима перед компьютером. – Когда увидишься с ней, передавай ей от меня благодарность. Судя по её постам, она сейчас на Украине?
- Да, она уже дней десять как в Киеве.
- Родители её живы-здоровы?
- Бабушка, тьфу-тьфу, здоровее, чем груша, а у дедушки плохи дела. Профессор сказал: прогноз крайне неутешительный.
- Мать поэтому поехала в Киев?
- Да, они там решают с нотариусом всякие наследственные дела. Я тоже собираюсь дня на два в Киев смотаться. Дед мне звонит по три раза на дню: «Внученька, когда же ты наконец приедешь?».
- Надо деда уважить.
- Да, надо, согласна! Но, блин, это сейчас так проблематично! До этого труднопроизносимого польского города лететь с пересадками, потом этот поезд дурацкий.
- Если проблематично, поезжай на неделю.
- «На неделю»! Ты скажешь тоже! Как будто новостей не читаешь.
- Что нам, татарам, до новостей? Это твой мачо Пикчо от звука сирены сразу наложил бы в штаны... Мать же поехала... И я бы поехал, если б пускали... Я тебе даже завидую...
- Оригинально!
- Навестила бы дядю Толю... На кладбище бы зашла... У деда «крузак», сколько там ехать на хорошей машине...
- Часа четыре, не меньше.
- Ну! Часа четыре! Пустяк!.. И папку уважила бы, от меня положила бы цветы на могилки. Был бы мне к юбилею от любимой дочери роскошный подарок.
- Знаешь, папуль, я не уверена, что в этот раз у меня получится.
- Если на два дня только едешь, то, естественно, не получится. А если на пять, на шесть дней? Или хотя б на четыре? Неужели тебе не хочется повидать дядю Толю?
- Очень хочется. Он мне даже недавно приснился. Ласковый такой. И абсолютно седой. И тётю Олю тоже хотела бы повидать, она такая вся мягкая из себя, такая вся добрая. И мамка тоже её очень любит.
- Вот с мамкой и поезжайте. Видео снимете для меня.
- И на кладбище я бы хотела сходить к бабушке Гале и к дедушке Ване. Но особенно к Лёньке. Я до сих пор не могу поверить...
Сергею показалось, что Кристина смахнула слезу.
- Так, значит, поедешь?
- Не, папуль, в этот раз не смогу. Честное слово!..
- Кофе готов! – Лика опять возникла, на этот раз с чашкой в руке. – У-у-у, какой аромат! Кристинка, ты чувствуешь?
- О да! – засмеялась Кристинка. – Аромат обалденный! Мне без молока.
- Ха-ха-ха-ха!
Лика поставила чашку перед Сергеем. 

---------------------------------------
* - Фейсбук – социальная сеть, признанная в РФ экстремистской.