Письмо в окно напротив

Мадемуазель,

я не знаю, как Вас назвать, и потому обращаюсь к Вам так, как обращались к девушкам в книгах, которые я в молодости считал сентиментальными.

Простите. В моём возрасте человек либо боится высоких слов, либо уже перестаёт бояться выглядеть смешным.

Это письмо, скорее всего, некому отправлять.

Я пишу его в номере 417, за столом, и смотрю в окно. Вижу улицу, мокрую после дождя, чёрные ветви деревьев и старый корпус напротив, где Вы появлялись без четверти десять вечера. Днём его окна пусты.

— Что в старом крыле? — спросил я администратора моего отеля.

— Там сейчас ремонт, и гостей не селят.

— Но я видел свет.

Она посмотрела на меня с той осторожной вежливостью, которой молодые люди отвечают старикам, когда подозревают, что у них что-то не то с головой.

— Может быть, отражение от улицы.

Я хотел возразить, но не стал. Я и сам тогда ещё думал, что это отражение.

Я приехал в Карловы Вары по настоянию врача. После зимы у меня стало прыгать давление, а ночью я просыпался от того, что сердце билось слишком отчётливо, будто кто-то стучал костяшкой пальца изнутри груди.

Врач сказал:

— Вам надо перестать всё контролировать. Вода, ходьба, сон. Две недели без работы.

— А если не поможет?

— Тогда придётся признать, что вы не машина.

Мне не понравился этот ответ. Я всегда считал себя человеком практическим. Много лет я строил дома, подписывал договоры, увольнял людей, спорил с чиновниками, платил налоги, хоронил родителей, растил дочь. В жизни мне не раз приходилось выбирать между неприятным и необходимым. Я не жаловался.

Но в Карловых Варах, где по утрам люди медленно ходят с фарфоровыми кружками, а вечером туман ложится на реку так низко, будто город решил спрятать собственные улицы, практичность оказалась бесполезна.

В первый вечер я услышал музыку. Не мелодию даже — несколько звуков, как если бы кто-то нажимал клавиши за стеной и тут же передумывал играть.

Во второй заметил свет в окне старого корпуса.

А на третий увидел Вас.

Вы стояли не у самого стекла, а в глубине комнаты. На Вас было что-то светлое, не платье в старом смысле, а просто светлая ткань, которая двигалась вместе с Вами. Ветер, должно быть, шевелил занавеску, хотя окно оставалось закрытым. Мне показалось, что Вы танцуете без музыки.

Я тогда подумал о лекарствах.

На следующий день спросил врача отеля, молодую женщину в белом халате, не могут ли мои таблетки давать зрительные эффекты.

— Какие именно эффекты? — спросила она.

— Неважно.

— Это важно.

Я помолчал, потом сказал:

— Иногда мне кажется, что в окне напротив кто-то стоит.

Она не улыбнулась. За это я ей благодарен.

— Вы плохо спите?

— Да.

— Ведь Вы приехали один?

— Да.

Она записала что-то в карту и ответила:

— Одиночество иногда придаёт предметам слишком много значения.

Мне хотелось сказать, что это не предмет. Но я промолчал.

В тот же день в киоске я увидел маленькую витрину с книгами о курорте. Среди путеводителей лежала брошюра о Гёте и Ульрике. Я взял её почти из насмешки. Старый поэт, молодая девушка, поздняя любовь, невозможное предложение, отказ, элегия. Всё это казалось мне чужой театральной историей.

Я даже усмехнулся.

— Красиво устроено, — сказал я вслух. — Старик страдает, а потом все называют это великой поэзией.

— А вы думаете, старики не страдают?

Я обернулся.

Вы стояли рядом.

Не в окне. Рядом со мной, у витрины.

Я видел Ваш профиль, тонкую тень от ресниц, влажные волосы у виска. Вы были моложе, чем мне сначала показалось. Может быть, двадцать пять. Может быть, меньше. В руках Вы держали фарфоровую кружку с длинным носиком, такую же, как у всех на колоннаде.

Я спросил:

— Вы живёте здесь?

Вы посмотрели на брошюру в моей руке, потом на меня.

— Это не ответ.

— Я приехал лечиться.

— От чего?

Я хотел ответить: от сердца. Но это прозвучало бы слишком легко.

— От времени, — сказал я.

Вы впервые улыбнулись. Не насмешливо. Скорее с жалостью, которая показалась мне хуже насмешки.

— От времени не лечат, — ответили Вы.

Потом Вы ушли в сторону колоннады. Я пошёл за Вами, хотя понимал, как это должно выглядеть. Старик в сером пальто идёт за молодой женщиной, которую видел дважды и, возможно, вообще не видел.

На улице было сыро. Люди проходили мимо нас, говорили по-чешски, по-немецки, по-русски. Где-то звенела ложка о фарфор. Я почти догнал Вас у моста.

— Простите, — сказал я. — Я не хотел Вас беспокоить.

Вы остановились.

— Но беспокоите.

— Я хотел только спросить… Мы раньше встречались?

— Вы всем задаёте этот вопрос?

— Нет.

— Тогда почему задаёте его мне?

Я не знал.

Вы посмотрели на реку. Вода была чёрной, и в ней дрожали жёлтые огни.

— Потому что вы похожи на человека, которого я не помню, — сказал я наконец.

— Это удобно, — ответили Вы. — Похожесть не требует ответственности.

После этого Вы ушли. Я видел, как Ваша светлая фигура растворилась среди людей, и через минуту уже не мог быть уверен, что Вы вообще шли по мосту.

В ту ночь я долго не спал.

И вспомнил Лену.

Так её звали. Ей было двадцать, мне сорок пять. Мы работали в одной фирме: я руководил проектом, она занималась сметами.

Она была не похожа на Вас. У неё были короткие тёмные волосы, громкий смех и привычка говорить неприятную правду так спокойно, будто она сообщает прогноз погоды.

Однажды мы остались в офисе вдвоём. За окном шёл снег. Она закрыла папку, посмотрела на меня и сказала:

— Вы же понимаете, что я вас люблю?

Я понимал.

Именно поэтому я испугался.

Я сказал ей то, что говорят люди, которые хотят выглядеть честными, не принимая на себя последствий честности.

— Лена, не надо всё усложнять.

Она побледнела, но не заплакала.

— Я ничего не усложняю, — сказала она. — Я просто спрашиваю, есть ли у нас шанс.

Я мог тогда ответить. Да. Нет. Подожди. Уходи. Что угодно.

Вместо этого я сказал:

— Ты слишком молода. Я не хочу испортить тебе жизнь.

Теперь я понимаю: я не защищал её. Я защищал себя — от её любви, от своей любви, от будущего, в котором мне пришлось бы быть не разумным, а уязвимым.

Через месяц Лена уволилась. Потом я узнал, что она вышла замуж, переехала в другой город. Я женился позже, у меня родилась дочь. Жизнь пошла дальше, как всегда идёт жизнь у тех, кто сумел вовремя отступить.

И вот теперь, мадемуазель, я сижу перед окном и думаю: может быть, Вы появились не потому, что я должен был снова полюбить.

Может быть, Вы появились потому, что я наконец должен был понять.

На шестой вечер я ждал Вас у витрины. На седьмой — у моста. На восьмой не пошёл на ужин, потому что боялся пропустить без четверти десять.

Вы появились в окне.

Я стучал в стекло своего номера, как мальчишка. Вы медленно подняли голову. Потом прижали ладонь к стеклу — изнутри, хотя между нами были двор, дождь и пустой корпус.

Я выбежал в коридор, спустился вниз, обошёл здание. Дверь в старое крыло была заперта. На ней висела табличка: «Вход закрыт».

Я всё-таки дёрнул ручку.

— Господин, туда нельзя.

За спиной стоял ночной портье.

— Там девушка, — сказал я.

Он посмотрел на дверь, потом на меня.

— Там никого нет.

— Я видел её.

— Возможно.

Я разозлился.

— Что значит «возможно»?

Он пожал плечами.

— В Карловых Варах люди видят то, за чем приехали.

Это была глупая фраза, почти туристическая. Но почему-то именно она испугала меня.

Я вернулся в номер. Вы всё ещё стояли в окне.

Тогда я сел за стол и начал писать это письмо.

Я не знаю, любил ли я Вас. Вероятно, нет. Любовь требует хотя бы того, чтобы видеть другого человека, а не собственную тоску в его лице.

Я видел в Вас юность, которую потерял. Лену, которой не ответил. Свою старость, от которой хотел укрыться. И, может быть, ту девушку, которой я сейчас кажусь смешным и жалким.

Но я благодарен Вам.

Потому что впервые за много лет я не хочу ничего закрепить. Не хочу превращать чувство в договор, воспоминание — в оправдание, а человека — в лекарство от одиночества.

Сегодня я уезжаю.

Я оставлю письмо на столе, а шторы не закрою. Когда настанет без четверти десять, я не буду знать, придёте Вы или не придёте. Это уже не будет моей властью.

Если Вы были призраком, простите, что я пытался удержать Вас.

Если Вы были живой девушкой, простите, что я видел в Вас не Вас.

А если Вы были только мной самим — тогда, пожалуй, прощать некому.

Я думал, что повторяю судьбу Гёте, потому что поздно влюбился. Но понял другое, что я так и не научился быть смелым, не научился рисковать настоящими отношениями и принимать неизбежность разлуки.

С уважением,

человек из номера 417
Отель «Ульрика»