Всё изменяется, ничто не исчезает

  Как-то за полночь, пересмотрев для занятий со школьниками античную литературу, я на некоторое время забылся. И вдруг встрепенулся: за столом разместились... ни дать ни взять Д'Артаньян и его друзья, три мушкетёра! Один из четверых, самый старший по виду, листал какую-то книгу... Это был, конечно, Атос. Понимая, что меня никто здесь не видит, я приблизился к столу и прислушался, что обсуждает эта достопочтенная компания.
  Портос: Мсье Атос, да что вы так увлеклись этой латинской тарабарщиной! Все мы были когда-то вынуждены зубрить эти стихи или похожие на них.
  Д'Артаньян: Но латынь лучше знаете вы, Атос. Я помню, что вам случалось поправлять даже Арамиса -  когда он допускал какую-то ошибку, поставить глагол в правильном времени или существительное в нужный падеж..
  Портос: Что вы на это скажете, господин аббат?
  Арамис: Я всё-таки вполне научился, думаю, ценить древнюю словесность. Так значит, Атос, вы принесли нам поэму Публия Овидия Назона?
  Атос: Да, мой сударь, и она называется "Метаморфозы", то есть, по-гречески, "превращения".

  Д'Артаньян: Древние образцы всё же крепко отпечатались в нас, не правда ли, господа? Ведь было время, когда я считал Атоса – Ахиллом, Портоса – Аяксом, а Арамиса – Иосифом.
 
  Портос: Человек уж так устроен, что ему всегда чего-то не хватает.
  Атос: Вот и мне до этого часа не хватало такой темы для разговора, в котором можно оценить многое на этом свете. И господин Назон дал нам эту тему. Вот как он начинает эту поэму:
Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы
Новые. Боги, — ведь вы превращения эти вершили, —
Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселенной
До наступивших времен непрерывную песнь доведите.

  Портос: Мы играем на лютне, танцуем, рифмуем, наконец, мы кадим фимиамом в честь дам.
  Атос: Ровно этим занимался и Овидий.
  Д'Артаньян: И среди нас есть стихотворец - это вы, Арамис.
  Арамис: Вы, д'Артаньян, льстите мне - да, я иногда пишу стихи, но пусть лучше Атос почитает певца века Августа.

  Атос: Первая Феба любовь — Пенеева Дафна; послал же
Деву не случай слепой, а гнев Купидона жестокий.
Как-то Делиец, тогда над змеем победою гордый,
Видел, как мальчик свой лук, тетиву натянув, выгибает.
«Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? —
Молвил. — Нашим плечам пристала подобная ноша,
Ибо мы можем врага уверенно ранить и зверя;
Гибельным брюхом своим недавно давившего столько
Места тысячью стрел уложили мы тело Пифона.
Будь же доволен и тем, что какие-то нежные страсти
Может твой факел разжечь; не присваивай подвигов наших!»
Сын же Венерин ему: «Пусть лук твой все поражает,
Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают
Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже».
Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,
Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.
Две он пернатых достал из стрелоносящего тула,
Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.
Та, что внушает, с крючком, — сверкает концом она острым;
Та, что гонит, — тупа, и свинец у нее под тростинкой.
Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,
Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчас
Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.
  Д'Артаньян: Не от того, кто влюблен впервые, можно требовать умения молчать. Первой любви сопутствует такая бурная радость, что ей нужен исход.
  Атос: Но вредный мальчик Амур устроил всё совсем не радостно для Аполлона.

  Атос: Трещины почва дала, и в Тартар проник через щели
Свет и подземных царя с супругою в ужас приводит.
Море сжимается. Вот уж песчаная ныне равнина.
Где было море вчера; покрытые раньше водою,
Горы встают и число Киклад раскиданных множат.
Рыбы бегут в глубину, и гнутым дугою дельфинам
Боязно вынестись вверх из воды в привычный им воздух;
И бездыханны плывут на спине по поверхности моря
Туши тюленьи. Сам, говорят, Нерей и Дорида
Вместе с своими детьми в нагревшихся скрылись пещерах.
Трижды Нептун из воды, с лицом исказившимся, руки
Смелость имел протянуть, — и трижды не выдержал зноя.
  Какой масштаб, господа! Какая фантасмагорическая картина!
  Портос: Что сказали бы бывалые моряки про это нагретое море? Сам Нептун испугался!
  Д'Артаньян: Действительно, как сильно это всё описал поэт!

  Атос: Жизнь — это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их.
  Портос: Но этот Овидий всё поучает нас и поучает - к чему это?
  Арамис: Вы знаете, мой друг, что я ненавижу поучения, кроме тех случаев, когда их произносит Атос. А если поэма "Метаморфозы" завладела им, то это чего-нибудь стоит.

  Арамис: Портос, вы самонадеянны, как Нарцисс, заметьте это.

  Д'Артаньян: «Знать вы хотите, зачем из небесного дома спустилась
К вам царица богов? Уж небом другая владеет!
Пусть я солгу; коль в ночи, обнимающей мир темнотою,
В самой небесной выси, удостоенных только что чести
Вы не увидите звезд — мою язву! — в месте, где полюс
Крайним вокруг обведен кратчайшим поясом неба.
Истинно, кто оскорбить не захочет Юнону? Обидев,
Кто затрепещет? Одна что с ними могу я поделать?
Много же сделала я! Обширно могущество наше!
Я запретила ей быть человеком, — богинею стала!
Так-то дано мне виновных карать, вот как я могуча!
Лучше пусть прежний свой вид обретет и звериную морду
Скинет! Так сделал уж раз он с той Форонидой аргивской!
И почему он, прогнав Юнону, не ввел ее в дом свой,
В спальню мою не вселил и не выбрал в зятья Ликаона?
Если трогает вас небреженье к питомице вашей,
Эту Медведицу вы от пучины морской удалите
И в небеса за разврат попавшие звезды гоните, —
Не погружаться чтоб ей, распутнице, в чистое море!»
  И поэтому звёзды Большой Медведицы никогда не заходят?
  Атос: Да, мой сударь, если не считать того, что они, как теперь известно, заходят у антиподов, далеко на юге.
  Портос: Непонятно, право же, почему это считалось наказанием - когда звёзды всегда ночью светят людям! Моряки уж точно должны благодарить Юнону!

  Атос: И вообще Персей носится на крылатых сандалиях по всему свету, и спасение Андромеды - это лишь одно из его деяний.
  Он и туда и сюда, дождевой наподобие тучки,
Мчится, с эфирных высот на далеко лежащие земли
Взор свой наводит и круг целиком облетает вселенной.
Трижды он Рака клешни и Аркты холодные видел;
То на Восток уносило его, то обратно на Запад.
  Арамис: Я прочитаю, как Овидий объяснил происхождение кораллов деяниями Персея:
Он же, воды зачерпнув, омывает геройские руки
И, чтобы жесткий песок не тер головы змееносной,
Вниз настилает листвы и в воде произросшие тростья
И возлагает на них главу Форкиниды Медузы.
Каждый росток молодой с еще не скудеющим соком,
Яд чудовища впив, мгновенно становится камнем;
Стебли его и листва обретают нежданную крепость.
Нимфы морские, дивясь, испытуют чудесное дело
Тотчас на многих стеблях, — и сами, того достигая,
Рады, и вот семена все обильнее в воду бросают.
Так и осталось досель у кораллов природное свойство:
Только их воздух коснись — и сразу становятся тверды;
Что было в море лозой, над водою становится камнем.
  Портос: Вот это не лишено остроумия.

  Д'Артаньян: Внемля, как он говорит, как струны в согласии зыблет,
Души бескровные слез проливали потоки. Сам Тантал
Тщетно воды не ловил. Колесо Иксионово стало.
Птицы печень клевать перестали; Белиды на урны
Облокотились; и сам, о Сизиф, ты уселся на камень!
Стали тогда Эвменид, побежденных пеньем, ланиты
Влажны впервые от слез, — и уже ни царица-супруга,
Ни властелин преисподних мольбы не исполнить не могут.

Вот Эвридику зовут; меж недавних теней пребывала,
А выступала едва замедленным раною шагом.
Принял родопский герой нераздельно жену и условье:
Не обращать своих взоров назад, доколе не выйдет
Он из Авернских долин, — иль отымется дар обретенный.
Вот уж в молчанье немом по наклонной взбираются оба
Темной тропинке, крутой, густою укутанной мглою.
И уже были они от границы земной недалеко, —
Но, убоясь, чтоб она не отстала, и в жажде увидеть,
Полный любви, он взор обратил, и супруга — исчезла!
Руки простер он вперед, объятья взаимного ищет,
Но понапрасну — одно дуновенье хватает несчастный.
Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.
  Арамис: Ах, как жалко! Какой досадный случай приключился!
  Атос: По поводу этого Орфея я бы сказал: "Не оглядывайтесь назад".
  Д'Артаньян: Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что любима?
Голос последним «прости» прозвучал, но почти не достиг он
Слуха его; и она воротилась в обитель умерших.
Смертью двойною жены Орфей поражен был...
  Атос: Любезный д'Артаньян, вы же помните, как я говорил вам:"Любовь — это лотерея, в которой выигравшему достается смерть".
  Д'Артаньян: О, это ужасно! Я не могу больше спокойно читать, я вспомнил Констанцию.
  Арамис: Но смерть - это врата, ведущие к погибели или к спасению.

  Арамис: И вот, на алтарь совершив приношенье,
Робко ваятель сказал: “Коль все вам доступно, о боги,
Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости
Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!”
На торжествах золотая сама пребывала Венера
И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини
Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.
В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы
И, над постелью склонясь, целует, — ужель потеплела?
Снова целует ее и руками касается груди, —
И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала...
Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.
Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,
Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает
Он наконец к неподдельным устам, — и чует лобзанья
Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,
Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.
Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.
  Атос: Интересно, утруждал ли после этого ваятель свою новоявленную Галатею всякой домашней работой, как должен был это делать тогдашний грек? Руки женщины, чтобы оставаться красивыми, должны быть праздными.
  Арамис: Портос, мой вам совет, никогда не задавайте лишних вопросов. И старайтесь не отвечать на них.

  Арамис: Всегда относись к благам жизни как к трамплину, чтобы, оттолкнувшись от них, возвыситься к несчастьям.
  Д'Артаньян: Я прочитаю дальше про Мидаса.
Бог предоставил ему, веселясь возвращенью кормильца,
Право избрать по желанию дар, — но, увы, не на благо!
Царь, себе на беду, говорит: «Так сделай, чтоб каждый
Тронутый мною предмет становился золотом чистым!»
Дал изволенье свое, наделил его пагубным даром
Либер; но был огорчен, что о лучшем его не просил он.
Весел ушел он; доволен бедой, — Берекинтии чадо, —
Верность обещанных благ, ко всему прикасаясь, пытает.
Сам себе верит едва: с невысокого илика ветку
С зеленью он оборвал — и стала из золота ветка.
Поднял он камень с земли — и золотом камень блистает,
Трогает ком земляной — и ком под властным касаньем
Плотным становится; рвет он сухие колосья Цереры —
Золотом жатва горит; сорвав ли яблоко держит —
Скажешь: то дар Гесперид; дверных косяков ли коснется
Пальцами — видит уже: косяки излучают сиянье;
Даже когда омывал он ладони струей водяною,
Влага, с ладоней струясь, обмануть могла бы Данаю!
Сам постигает едва совершенье мечты, претворяя
В золото все. Столы ликовавшему ставили слуги
С нагромождением яств, с изобильем печеного теста.

Он протянул к небесам отливавшие золотом руки:
«Ныне прости, о родитель Леней, я ошибся. Но все же
Милостив будь и меня из прельстительной вырви напасти!»
Кроток божественный Вакх: едва в погрешенье сознался
Царь, он восставил его, от условья и дара избавил.
«Чтоб не остаться навек в пожеланном тобою на горе
Золоте, — молвил, — ступай к реке, под великие Сарды,
Горным кряжем иди; навстречу струящимся водам
Путь свой держи, пока не придешь к рожденью потока.
Там, под пенный родник, где обильней всего истеченье,
Темя подставь и омой одновременно тело и грех свой!»
  Атос: Обычно люди обращаются за советом только для того, чтобы не следовать ему, а если кто-нибудь и следует совету, то только для того, чтобы было кого упрекнуть впоследствии. Вот что я говорю всегда, и этому служит доказательством история Мидаса.

  Д'Артаньян: Земля - шар, у неё много краёв.
  Атос: И вот Назон обратился к вавилонской легенде о Пираме и Фисбе.

  Арамис: Юпитер решил отблагодарить стариков за их гостеприимство и честность.
                "Праведный старец и ты, жена достойная, ваши
                Изреките желанья". С Бавкидой сказавши два
                слова,
                Передал сам Филемон их общие мысли
                бессмертным:
                "Быть жрецами и стражами вашего храма желаем
                Мы, а так как в согласье мы прожили годы, то
                пусть нас
                Час все тот же уносит, пускай не увижу могилы
                Жениной я, И она пускай меня не хоронит".
                Как просили, сбылось; покуда жизнь длилася, были
                Стражами храма они. Когда ж, ослабевши от века,
                Раз у священных ступеней стояли они, повествуя,
                Что тут на месте сбылось, увидал Филемон, что
                Бавкида,
                А Бавкида, что стал Филемон покрываться
                листвою.
                Вот уж под парою лиц поднялися макушки, тут
                оба
                Как могли, так друг другу вместе сказали:
                "Прощай же,
                О супруг, о супруга", - и ветви закрыли им лица.
                Кажет прохожим поныне еще Тиании житель
                Два соседних ствола, исходящих от корня
                двойного.
                Мне старики достоверные, не было лгать им
                причины,
                Так рассказали. При том и сам я видел, висели
                На ветвях тех венки; и, свежих повесив, сказал я:
                "Кроткие милы богам, кто чтил их, сам будет
                в почете".

  Арамис: Раз уж пустился я плыть по открытому морю и ветром
Парус напружен, — скажу: постоянного нет во вселенной,
Все в ней течет — и зыбок любой образуемый облик.
Время само утекает всегда в постоянном движенье,
Уподобляясь реке; ни реке, ни летучему часу
Остановиться нельзя. Как волна на волну набегает,
Гонит волну пред собой, нагоняема сзади волною, —
Так же бегут и часы, вослед возникая друг другу,
Новые вечно, затем что бывшее раньше пропало,
Сущего не было, — все обновляются вечно мгновенья.
  Портос: Вот уж точно - время течёт...
  Арамис: Продолжите вы теперь читать, д'Артаньян.
  Д'Артаньян: Что же? Не видите ль вы, как год сменяет четыре
Времени, как чередом подражает он возрастам нашим?
Маленький он, сосунок, младенческим летам подобен
Ранней весной; ярка и нежна, еще сил не набравшись,
Полнится соком трава, поселян услаждая надеждой;
Все в это время цветет; в цветах запестрел, улыбаясь,
Луг благодатный; но нет еще в зелени зрелости должной.
В лето потом переходит весна, в могучую пору;
Сильным стал юношей год, — мощнее нет времени года,
Нет плодовитей его, бурнее в году не бывает.
Осень наступит затем, отложившая юную пылкость,
Зрелая, кроткая; год — не юноша, но и не старец —
Станет умерен, — меж тем виски сединою кропятся.
После старуха зима приближается шагом дрожащим,
Вовсе волос лишена иль с седыми уже волосами…
Также и наши тела постоянно, не зная покоя,
Преобращаются. Тем, что; были мы, что; мы сегодня,
Завтра не будем уже. Был день, мы семенем были
И — лишь намек на людей — обитали у матери в лоне.
Руки искусные к нам приложила природа; и, видя,
Что утесняется плод беременной матери чревом,
Скрытые в нем, в воздушный простор их выводит из дома.
Вот, появившись на свет, лежит без силы младенец;
Четвероногий почти, как зверь, влачит свои члены.
Вот понемногу, дрожа, на ступне, пока не окрепшей,
Начал стоять, но еще поддержки требует. Вскоре
Он уже силен и скор. Но поприще юности краткой
Пройдено. Вот и года миновали срединные также,
И по наклону уже несется он к старости шаткой.
Жизнь подрывает она; разрушаются прежние силы.
Старый заплакал Милон, увидев, что стали бессильны
Мощные руки его, что, дряблые, виснут, — когда-то
Тяжкою крепостью мышц с Геркулесовой схожие дланью.
Плачет и Ти;ндара дочь, старушечьи видя морщины
В зеркале; ради чего — вопрошает — похищена дважды?
Время — свидетель вещей — и ты, о завистница старость,
Все разрушаете вы; уязвленное времени зубом,
Уничтожаете все постепенною медленной смертью.
  Арамис: Ты, что скорбишь, оплакивая грезы,
И что влачишь безрадостный удел,
Твоей тоске положится предел,
Когда творцу свои отдашь ты слезы,
Ты, что скорбишь.
  Атос: Похоже, всё-таки здесь начинается поэтическое состязание.
  Портос: Когда скорбь угаснет, у тебя останутся воспоминания. Береги их. Это подарок.
  Арамис: Всё-таки жизнь полна унижений и горестей. Все нити, привязывающие ее к счастью, одна за другой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые.
  Портос: Как всё это занятно, чёрт возьми! Ну-ка, и я почитаю.
Мы полагать не должны, что длительно что-либо может
В виде одном пребывать: от Железного так к Золотому
Вы перешли, о века; так и мест меняются судьбы;
Зрел я: что; было землей крепчайшею некогда, стало
Морем, — и зрел я из вод океана возникшие земли.
  Д'Артаньян: От Железного к Золотому? У нас во Франции тоже считают, что мы пришли к золотому веку.
  Атос: Кто как считает.
  Портос: Мы наблюдаем, — одни становятся сильны народы,
Время другим — упадать. И людьми и казною богата,
Могшая десять годов лить кровь в таком изобилье,
Падшая, ныне лежит в развалинах древняя Троя,
Вместо стольких богатств — могильные прадедов хо;лмы.
Спарта преславна была; великими были Микены;
Кекропа крепость цвела; и твердыня Амфиона тоже, —
Ныне же Спарта пустырь; высокие пали Микены;
Что;, коль не сказка одна, в настоящем Эдиповы Фивы?
И не названье ль одно Пандионовы ныне Афины?
Ныне молва говорит, что подъемлется Рим дарданийский.
Расположившись у вод Апеннинорожденного Тибра,
Строя громаду свою, основанья кладет государства.
Он изменяет свой вид, возрастая, и некогда станет
Целого мира главой; говорили об этом пророки...
  Д'Артаньян: Но ведь падёт и великий Рим!
  Атос: Но Овидий об этом почему-то не говорит.
  Портос: Понятно, почему: он писал для своего цезаря, как бишь? Августа, и тому было бы навряд ли приятно услышать, что потеряют власть его потомки.
  Атос: Но в конце Пифагор опять-таки говорит о том, что недопустима животная пища. Прочитайте, Арамис.
  Арамис:Вол пусть пашет, пусть он умирает, состарившись мирно!
Пусть доставляет овца от Бореева гнева защиту!
Пусть же козы свое подставляют нам вымя для дойки!
Всякие сети, силки, западни, все хитрости злые
Бросьте! Клейким прутом в обман не вводите пернатых
И оперенным шнуром не гоните оленя в облаву!
Загнутых острых крючков не прячьте в обманчивом корме.
Вредных губите одних; однако же только губите:
Да отрешатся уста, да берут себе должную пищу!
  Портос: Ну нет! Мой желудок протестует! Жизнь - это хорошая драка, отличная выпивка, ну и приличная закуска. Интересно, а сам автор, что, тоже не ел мяса? Клянусь, что, конечно, ел!

  Атос: И сами чертоги своих богов Овидий описывал, как римские дворцы:
Есть дорога в выси, на ясном зримая небе;
Млечным зовется Путем, своей белизною заметна.
То для всевышних богов — дорога под кров Громовержца,
В царский Юпитера дом. Красуются справа и слева
Атрии знатных богов, с дверями, открытыми настежь.
Чернь где придется живет. В передней же части чертога
Встали пенаты богов — небожителей, властию славных.
Это-то место — когда б в выражениях был я смелее —
Я бы назвал, не боясь, Палатином великого неба.

  Арамис: Все мира края, где могут селиться
Люди, — будут его: все море ему покорится.
Страны умиротворив, на гражданское он правосудье
Мысли направит и даст — справедливец великий — законы.
Нравы примером своим упорядочит; взор устремляя
В будущий век, времена грядущих внуков далеких
Видя, он сыну велит, священной супруги потомству,
Чтоб одновременно нес он имя его и заботы.
Только лишь после того, как Нестора лет он достигнет,
В дом он небесный войдет, примкнет к светилам родимым.

  ...Не медля благая Венера
В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает
Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,
В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.
И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,
Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел он
Выше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,
Блещет звездой; и, смотря на благие деяния сына,
Большим его признает, и, что им побежден, веселится.
И хоть деянья свои не велит он превыше отцовских
Ставить, но слава вольна, никаким не подвластна законам...

Так уступает Атрей Агамемнону в чести великой,
Так и Эгея Тезей, и Пелея Ахилл побеждает;
И наконец, — чтобы взять подходящий пример для сравненья, —
Так уступает Сатурн Юпитеру. Правит Юпитер
Небом эфирным; ему троевидное царство покорно,
Август владеет землей: и отцы и правители оба.

  Портос: Это значит, и Генриха его сын побеждает? Не буду судить, поскольку я служил ему много лет...
  Д'Артаньян: Служили ему мы все!
  Атос: Наш поэт тоже служил много лет императору Августу, и до чего же дослужился?
  Портос: До чего же? Я не помню.
  Атос: В один прекрасный день его сослали на самую окраину римского царства, на берега Эвксинского, то есть, как говорят турки, Чёрного моря...

  Д'Артаньян: "Всё изменяется, и ничего не исчезает".
  Портос: Разопьём за это бутылочку бургундского, что я припас для завершения нашей встречи! Идёмте на полку!

(Ждите продолжения)