Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 31-32

Глава 31
Эбигейл в полицейском участке

Я сижу в отделе сбора улик в полицейском участке на Холмс-Роуд. Мама Саймона пристально смотрит на меня с одной стороны, а констебль Жонкьер – с другой. Обе они убеждены, что если нынешняя волна молодых хулиганов и не является моей прямой виной, то я, по крайней мере, косвенно несу ответственность. Кто знает... возможно, это даже правда.

– Он в Доме, – говорю я.

– В этом доме никого нет, – уверенно говорит констебль Жонкьер. – Мы всё обыскали.

– Это настоящий дом тинга, –  я едва остановилась на этом, не сказав: "Ваши заблудшие пойманы в ловушку в складках третичного подпространственного многообразия". – Но с опытными спецами можно осторожно вывести их оттуда. Это дело Фалькона.

Фалькон – кодовое слово, которое полиция использует, когда им нужно поговорить о магии, но они не хотят называть её прямо. Питер говорит, что большинство полицейских знают его как "странная чушь, плохие новости, зовите специалистов", а он и Найтингейл – специалисты. Он говорит, что по мере повышения уровня оплаты труда люди либо знают больше, либо получают доступ к определённым файлам.

Констебль Жонкьер хмурится, и я предполагаю, что она что-то знает.

Мама Саймона выглядит очень несчастной, а это значит, что я права и она знает гораздо больше.

– Я бы хотела поговорить с этой юной леди наедине, – говорит она, не оборачиваясь.

Констебль Жонкьер колеблется. “Я боюсь...” – начинает она, но мы так и не узнаем, чего она боится, потому что мама Саймона поворачивается к ней. И это, скажу я вам, для меня большое облегчение.

– Вам нравится ваша нынешняя работа? – спрашивает её мама Саймона. – Вы бы хотели и дальше заниматься ею?

Констебль Жонкьер бросает на меня взгляд через плечо мамы Саймона, и я дружелюбно улыбаюсь ей, показывая, что всё в порядке. Она быстро оценивает соотношение рисков и выгод, а затем решает, что я не стою её карьеры. И уходит. Я не уверена, как к этому относиться, но пока просто запомнила её имя на будущее, потому что мама Саймона снова повернулась ко мне. Думаю, у меня есть от силы три предложения, чтобы разобраться с ней.

– Я знаю, что вы уже искали Найтингейла, – говорю я. – И Питера Гранта, и "Фолли". И вы знаете, что магия реальна.

– Я знаю официальную позицию, – парирует она.

– Значит, вы знаете, что такое дух места, – утверждаю я, и она кивает. – Ну, в том Доме есть такой, и он может создавать карманные измерения и помещать в них то, что хочет сохранить.

– Карманные измерения?

– Возможно, всё гораздо сложнее, – терпеливо говорю я. – Значит, когда федералы обыскивают дом, дети находятся внутри. Только как бы сбоку, вне досягаемости. Понимаете?

– Почему бы мне просто не пригласить Найтингейла прямо сейчас? – спрашивает она. – Конечно, он опытнее тебя.

– Потому что только я смогу вытащить Саймона из этого дома. А если Найтингейл или Питер узнают, они не позволят мне туда вернуться.

Она не глупа. Она хочет знать, почему это должна быть я, и я ей говорю. Ей не нравится это объяснение, но она видит логику так же, как и я. Дом забирает детей, взрослым вход воспрещен. Она хмуро смотрит на меня, и внезапно я думаю, что, возможно, мы с ней похожи – одинаково смотрим на мир.

– Хорошо, – говорит она. – Что тебе от меня нужно?

– Вы шпион, верно? Или агент.
 
Мама Саймона слишком спокойна, чтобы что-то выдать, даже когда она сходит с ума от беспокойства. По-моему, она хороший шпион.

– Я государственная служащая, – говорит она.

– Значит, можете добыть информацию, верно?

– Какого рода информацию?

– Записи о рождениях, смертях, Земельный кадастр, выписки из старых газет и тому подобное.

– Зачем тебе это?

– Спасти Саймона и Индиго, – говорю я и вспоминаю то, что всегда говорит Питер. Если составляешь план, не обладая разумом, – с таким же успехом у тебя вообще может не быть плана.

Мама Саймона фыркает – почти смеётся. “И это все?” – спрашивает она.

– Нет. Вы должны увести меня отсюда, пока леди Федерал сама не позвала Найтингейла или, что ещё хуже, мою маму.

– Хорошо.

– И мне нужны кое-какие вещи.

– Что именно?

Я рассказываю ей, и она кивает на каждом пункте, и очевидно, что она понимает логику, потому что не задаёт глупых вопросов. Я понимаю, что она нравится мне больше, чем я думала, и какая-то предательская часть меня желает, чтобы она была моей мамой или хотя бы тётей или типа того.

Да, тётей, крутой тётушкой – в таком случае я останусь собой и получу всё самое классное.

– Вы никому не расскажете, что помогаете мне, – говорю я, и она бросает на меня странный взгляд, будто раздражена и забавляется одновременно. – Если Найтингейл или Питер узнают, что вы помогли мне вернуться внутрь, они будут серьёзно раздосадованы.

– Доверься мне, – говорит мама Саймона.

Глава 32
Иду во всеоружии

Я в палатке Саймона на заднем дворе, инструктирую Люцифер. Мама Саймона проводила меня с Холмс-роуд, и я зашла сюда, пока она занималась своими делами. Люцифер нервничает, что для неё совершенно нетипично и является признаком того, что она не очень хорошо воспринимает потерю Индиго.

– С тех пор, как я вошла, никто не выходил, верно?

– Насколько нам известно, нет, – говорит она.

По словам мамы Саймона, некоторые из детей, которые "вернулись домой", снова пропали, а затем вновь нашлись. Я полагала, что многие дети – Натали, Джессика, Ботаник и остальные – были лишь частично одержимыми марионетками. Во всяком случае, пока, потому что мама Саймона сказала, что Натали снова пропала и была там всю ночь.

– Думаю, мы что-то спровоцировали, – говорю я. – Похоже, это становится всё сильнее.

– Ты говоришь “мы”, но подразумеваешь “ты”, – замечает Люцифер.

– Скажи, что это из-за меня, если тебе от этого станет легче, – говорю я.

– Определённо так.

– Но я всё исправлю, – говорю я. – Пойду туда и заберу Индиго, Саймона и всех детей.

– Как? – спрашивает Люцифер, и я объясняю ей.

– Разумно ли это?

– Откуда мне знать? Вся мудрость у вас, ребята.

*
Я вздремнула и, проснувшись, обнаружила, что мама Саймона сидит на корточках в дверях палатки. Сахарок Девятка свернулся калачиком у меня в ногах, а Люцифер притворилась подушкой у моей головы. Я наблюдаю, как мама Саймона переводит взгляд с одной лисы на другую, а затем на меня. Я жду, что она что-нибудь скажет, но она молчит. Вместо этого она сгибает палец и зовёт меня к выходу.

Ранний вечер, половина сада в тени, а вьющееся дерево Саймона подсвечено зелёным и золотым. Я делаю разминку, пока мама Саймона рассказывает мне о Доме и его владельцах. Порезы на руке болят сильнее, чем когда я их нанесла в первый раз. Предплечье горячее, опухшее и стянутое бинтами, которые наложил полицейский врач на Холмс-роуд.

– Это эклектичная компания, – говорит мама Саймона. – Рассуждаем в обратном направлении: нынешний владелец – оффшорная компания по недвижимости, работающая от имени китайских инвесторов. Они купили его два года назад у Яна и Хелены Дворжак, унаследовавших его от своих родителей Джулиаса и Грейс Дворжак.

Я вспомнила, как была Грейс и несла шар для боулинга, который, должно быть, принадлежал кому-то из детей. В моей памяти ещё сохранились обрывки чьих-то воспоминаний.

– Он был лётчиком на войне, не так ли?

– Они оба были пилотами, – отвечает мама Саймона. – Так они и познакомились. Она летала во Вспомогательной транспортной авиации, доставляя самолёты в прифронтовые эскадрильи во время Битвы за Британию. В восьмидесятых об этом чуть было не сняли телесериал, но он так и не был снят.

Где-то, подумалось мне, в комнате здания у реки, какой-то сотрудник целый час копался в Гугле, чтобы найти это. Вероятно, не только в Гугле, и не один сотрудник. Интересно, рассказала им мама Саймона, зачем.

Она протягивает мне простую бежевую картонную коробку с дюжиной стеклянных и пластиковых капсул, разложенных по отделениям.

– Они приняли венгерских беженцев в 1956 году. Это была семья его старого друга из Королевских ВВС, который вернулся в Венгрию после войны – ещё жена и дочь.

– А сына по имени Чарльз нет? – спрашиваю я и перекладываю капсулы в заготовленные кармашки на поясе.

– Только дочь. И будь ними поосторожнее. Это не шутки, эти капсулы намного сильнее того, что ты просила. Они опасны, если ими злоупотребить.

– Насколько опасны?

– Не используй больше одной ампулы в закрытом помещении, если хочешь сохранить обоняние, – говоря, она возвращается к своим записям. – Грейс, с девичьей фамилией Харнал, унаследовала дом от своего отца Эдварда Харнала, который приобрёл его у Уилфреда Райта, старшего сына Генри Райта, купившего дом в 1870 году.

Есть ещё масса информации о Генри Райте, сделавшем себе имя как представитель нового поколения лавочников и оптовиков, обеспечивавших продовольствием и одеждой растущее городское население.

Кажется, парень из Хакни преуспел. Женился на женщине из семьи, поднявшейся из низов, переехал в Хэмпстед. История, старая как мир.

– Он купил дом у семьи Браун, – говорит мама Саймона. – И, похоже, они владели домом с момента его постройки, то есть с 1801 года.

– Есть что-нибудь о Чарльзе? – спрашиваю я.

– Ты уже спрашивала об этом. Это важно?

– Может быть.

– Мы не смогли найти никаких записей о проживании Чарльза в этом доме, но при переписи населения личные вопросы задавались только в 1841 году, – говорит она. – Я попросила людей просмотреть приходские записи, но их фамилия Браун.

По крайней мере, это были не Смит или Джонс.

Она пожимает плечами и протягивает мне металлический шест длиной 30 сантиметров с двойным когтем на одном конце и горизонтальным шипом на другом. Посередине поворотная рукоятка – я поворачиваю её, и шест выдвигается ещё на треть.

– Что это?

– В Америке это называется лом хулигана. Пожарные пользуются такими. Ты просила лом – это лучше.

Я делаю пробный взмах, затем складываю его и убираю в рюкзак. Она права. Это определённо лучше.

Мама Саймона протягивает мне бутылку с водой из ударопрочного пластика и несколько бутербродов, завёрнутых в серебряную фольгу.

– Сыр и маринованные огурчики. Это всё, что я успела приготовить.

Мы стоим лицом друг к другу – она не говорит мне возвращаться с Саймоном или не приходить вообще. Я не говорю ей, чтобы она не волновалась. Она собирается поехать к Дому и устроить помехи федералам. Я собираюсь выйти через садовую калитку, чтобы прокрасться по вересковой Пустоши и зайти в Дом с чёрного хода.

– Хорошо, – говорит она. – Давай покончим с этим.

*
Вот что меня огорчает. Я надеялась, что мама Саймона найдёт какой-нибудь важный факт, который объяснил бы ситуацию с Домом. В мире много домов с привидениями, я сама побывала в нескольких, но есть ли дом, в котором обитает дух места, достаточно сильный, чтобы привлечь к себе внимание случайных подростков?

Если бы дело было только в накоплении историй, то в каждом доме, построенном до 1920 года, был бы свой безумный бог. Питер расследовал дело с духом места в книжном магазине, и его теория заключалась в том, что дух возник из-за того, что магазин был построен на месте бывшей арены для петушиных боёв. Всё это ритуализированное насилие было равносильно подпитке сверхъестественных существ. Но мама Саймона не нашла никаких записей об уничтожении семей, сатанинских ритуалах или каких-либо других ужасных убийствах, а викторианцы обожали ужасные убийства. Если бы в доме что-то случилось, в газетах появилось бы зловещее сообщение об этом.

Кингсли, безумно увлечёный подобными вещами, когда не был в гостях у фейри и детей воды, сказал, что такие духи места "часто образуются вокруг единичного события, подобно тому, как жемчужина формируется вокруг одной частицы".

Мне чего-то не хватало, но, честно говоря, иногда приходится довольствоваться тем, что есть.

*
Я стою в саду за Домом. Как у многих домов, построенных на холмах, сад представляет собой искусственную террасу на уровне цокольного этажа, со ступеньками, ведущими к кухонной двери этажом выше. Правда, я ничего этого не вижу, потому что оно скрыто за строительными лесами и полиэтиленовой плёнкой.

Думаю, пора звонить Найтингейлу. Даже "Ягуар" не доставит его сюда раньше, чем я смогу проникнуть в Дом.

Он снимает трубку после первого гудка. Я надеялась на автоответчик, но Питер привил ему вредные привычки.

– Эбигейл, где ты? – спрашивает он.

Я рассказываю ему, где и почему, но не упоминаю маму Саймона.

– Эбигейл, – говорит он своим самым старомодным голосом. – Я запрещаю это, слишком опасно. – Я слышу, как меняется атмосфера вместе с его голосом.

– Он вас не впустит, – говорю я. – Он не впустит никого из взрослых, а вы самый старый старик из всех, кто когда-либо был.

– По крайней мере, подожди снаружи, пока я не присоединюсь к тебе, – говорит он. – Я сейчас он за пределами "Фолли".

Но я разбираюсь в делах взрослых и знаю, что, как только он окажется здесь, он остановит меня – у него нет выбора.

Меня так и подмывает сказать ему, что я подожду, но, думаю, Найтингейл – единственный человек, кроме моего брата, которому я никогда не лгала.

– Если я не выйду через два часа, – говорю я. – Начинайте разбирать дом.

Я слышу, как с лязгом закрывается дверца "Ягуара", затем урчание его двигателя.

– Почему два часа? – спрашивает он, но я знаю, что он тянет время, и уже слишком поздно, потому что иногда нужно что-то сделать сейчас, а беспокоиться о последствиях потом. Потому что я не сказала ему, что беспокоюсь о том, что Дом становится намного сильнее, и что, хотя сейчас он, возможно, стоит на кирпичах и известковом растворе настоящего тинг хауса, скоро он сможет полностью переместиться куда-нибудь ещё.

И тогда никто не вернётся домой.