Виват королеве!

 
Персонажи:

Учитель права и словесности: лысый с выпуклыми глазами.
Директор!
Джерма:                старшеклассница, проститутка
Сюзи:                героиня               
Винди Бол (Баул):                её парень, старшеклассник
Толли:                ровесник Сюзи, хулиган
Мо и Фоб Дерики:                бандиты, старшеклассники
Фризи:                бывшая подружка Бола, старшеклассница «Королева»
Макс:                хозяин диско-бара «У Люцифера»
Отец Фризи:                богач
Корреспондент:                представитель СМИ
Два полицейских:                мордовороты.

Иерархия школы:

Жирон

Школа

Директор

Учитель права и словесности

Отец Фризи         Хозяин «Люцифера»       Корреспондент       Полиция
 «банкир»       коммерсант                пресса

Старшеклассники Бандиты
Бол, Фризи, Джерма       Мо и Фоб Дерики

Сюзи, Толли






ВИВАТ КОРОЛЕВЕ!

1. Сюзи.

   Её звали Сюзи. Она была родом из Жерона, но в раннем детстве семья перебралась в другой город – в Кливел. У отца возникли какие-то сложности на старой работе, и семья вынуждена была переменить место жительства. На другую квартиру, другой город.
   Кливел – это небольшой городишко. Десяток тысяч жителей, в основной массе среднего достатка, безбедно, но и не роскошно существующих. Строгие пуританские правила, в коих преобладание затасканных религиозных догм считалось нормой, составили основу жизни этого предместья. Ежевечерние службы под золотым переливом иконных окладов, богослужение с церковных подмостков, неяркий свет с колыханием пламени над оплывшим свечным огарком – вот куда окунались с головой и куда прятались с головой от неприятностей  быта люди города Кливел. Города со строгими пуританскими правилами.
   Теперь же её родиной стал город с жесткой, даже жестокой моралью. Но разве мы сами выбираем места, где хотели бы жить? Вот куда вынуждена была переселиться молодая девушка. Ныне именуемая королевой.
   А раньше, когда только начинала обживаться в здешних местах, и была еще совсем маленькой и несмышленой девочкой по имени Сюзи, она считалась недозрелым и неперспективным ребенком... Но времена меняются.
   Жирон – полная противоположность дальнему соседу. Город-монстр, прожорливый, как людоед, злостный безбожник, развратник, хулиган – одним словом, город-человек без предрассудков и угрызений совести.
   Сюзи, так звали её родные дома, впоследствии и в школе друзья и знакомые, росла нервным, неуравновешенным ребенком, подчас обидчивым, капризным, раздражалась по пустякам, бывала тиха, задумчива, а иногда точно сфинкс безмолвна и неподвижна в своём величественном раздумье. О чем она думала? Что скрывалось за симпатичной мордашкой, за тонкими чертами лица, принимавшими в такие минуты неожиданно для девочки взрослую строгость и даже суровость?
   Иногда – раньше чаще, теперь реже – она ластилась к родителям, безотчетно, по-детски подстраиваясь под добрую и ласковую руку отца или матери, ну прямо маленькая послушная кошечка. Тогда, видя её природную доброту и невинность, кто-нибудь из соседей не без доли зависти говорил о ней: «Она точно ягненок, такой же ласковый, беззащитный и очаровательный». Да и то правда, а с кем ещё крестьяне или мелкие лавочники могли её сравнить? Таких девочек давно никто не видел в этих местах.
   Полное её имя было Сюзанн, вполне приличное и достойное имя для девочки. Но по какой-то необъяснимой причине, не зависящей от ситуации и настроения Сюзи, буквально каждый назвавший, окликнувший её этим именем, тотчас становился её заклятым врагом, яростно ненавистным ей. Маленькая кошечка мгновенно превращалась в свирепую тигрицу, и её обкусанные ноготки моментально вырастали в смертельно опасные и остро-наточенные коготки-ножи.

   Память у Сюзи была потрясающая, она помнила едва ли не каждую деталь, мелочь, незначительную закорючку из прошлой, прошедшей жизни. О будущем она не задумывалась. Однако, только из собственной жизни: исторические события, общественные катаклизмы, все, что происходило рядом, но не касалось лично её, было ей безразлично. «Своя рубашка ближе к телу». Чужой судьбой она не интересовалась. Её не волновали чужие несчастья, тяготы людей. Да что говорить, ей, казалось, были безразличны даже близкие – родственники и родители, о них она думала в последнюю очередь.
   Когда речь заходила о сочувствии кому-либо, она говорила: «Хватает своих забот». И сплевывала сквозь зубы по своей обыкновенной привычке.
   В школу она пошла рано. Когда переехали на новое место, она потребовала от родителей, чтобы её немедленно устроили в учебное заведение. И это в то время, когда еще не были распакованы тюки с вещами, не расставлена привезенная мебель, а квартира не обжита. Училась она неплохо, но и недостаточно хорошо, чтобы родители могли ей гордиться. Напротив, иной раз им приходилось стыдиться её выходкам, и они были вынуждены, как могли, приструнивать дочь. Настолько она была не управляема.
   Сюзи отличалась самостоятельностью не по годам, сама выбирала, когда следует поднажать, выучить урок, показать прилежность, а когда в этом нет необходимости. Её крохотный мозг хранил тайну еще нераскрытых дальновидных планов и намерений, смутных, не осознанных до конца, в полной мере на этом этапе развития, но уверенно и последовательно ею преследуемых. Этой маленькой и сильной девочкой.
   Наверное, в голове её созрел целый мир, связанный с надеждами, некое царство, не для любого, но для неё определенно. Друзья среди сверстников нашлись быстро, слишком быстро. Появились в новой школе буквально после первой перемены. И уже окружили, стали увиваться вокруг неё, как стайки воробышков, подпавших под её обаяние, разглядевшие в толпе слабых и зависимых школьников её скрытую, не подвластную никому внутреннюю силу.
   Отец, наконец, нашел для себя занятие. Он был сметлив, расчетлив, деловит, но имел и недостатки: ему были присущи излишняя горячность, иной раз доходящая до безрассудства, что, казалось, не может ужиться с холодным расчетом, твердым умом. Однако, это было так. Избавиться от привычки вспыхивать, как свечка, он не мог. Часто, ох как часто подводила его эта безудержная вспыльчивость. Некоторые дела, так тщательно им разработанные и доведенные до последней черты, оставался лишь последний штрих, заключительный аккорд, звонкая, вибрирующая точка, вдруг разрушались. Как карточный домик. Из-за какого-либо нюанса, пустяка, закавыки. Который отец не мог замять, перетерпеть, а нужно было всего-то смолчать. Которым он не мог пожертвовать. И все из-за своего неукротимого характера.
   В Жироне ему повезло, во многом благодаря рекомендательному письму одного делового человека, который когда-то воспользовался слабостью отца, его крутым неудержимым нравом и сделал на нем ставку на будущие успехи в делах. Уже на новом месте. У него были связи, и ему почему-то захотелось иметь своего верного и преданного человека в отдаленном и престижном районе. Отцу же он сказал, что считает прямой обязанностью позаботиться о дорогом ему человеке и его семье, и что он рад отплатить хоть чем-нибудь за добро. На том и порешили.
   Мать нигде не работала. Была домохозяйкой. Семья имела одну единственную машину, потому что мать поездкам предпочитала пешую ходьбу. На автомобиле разъезжал отец. Он всегда утром отправлялся на ней на работу и возвращался поздно вечером.
   Когда «не обивала пороги магазинов», как говорила мать о своих вылазках, она целыми днями слонялась по пустой квартире, скучая и тупея от безделья. Но отец упорно отказывал ей и запрещал искать какое-нибудь занятие, кроме домашних дел. В молодости она была безумно хороша: этакая жгучая брюнетка с яркой внешностью. Но без каких-либо выдающихся способностей, кроме как гордо и величаво нести по жизни собственную красоту, после получения образования она очутилась на перепутье дорог. Ни к чему не стремясь и не имея навыков хозяйки, вообще ничего не умея делать, она возложила все свои туманные надежды только на красоту. А что еще могла она придумать?
   Работала какое-то время манекенщицей, потом едва не опустилась до вульгарной профессии, но в этот момент появился будущий отец Сюзи, который выцепил её из хаоса как жизни, так и мыслей. Сумбур сменился размеренностью и покоем. Внешне это выглядело так.
   Тогда у отца всё было в порядке, уравновешенно и прочно. Может быть, они даже были счастливы. Тогда. Кто знает? Теперь эти времена прошли и казались такими далекими, нереальными. Будто их и не было. Приснились. По вечерам отец часто заглядывал в лицо жены, надеясь прочитать в её глазах напоминание о былом счастье, вернуть его. Но они оставались такими же необъяснимо отстраненными, холодными и пустыми, продолжали пугать своей глубиной, как карее озеро со слезинкой на дне. На дне хрустальной чистоты глазного яблока.

   Сюзи была единственным ребенком в семье. Нельзя сказать, что лелеяным, избалованным, так повелось, что каждый был поглощен своими думами, своими личными переживаниями. Друг о друге вспоминали при редкой жизненной необходимости, будь то приготовление пищи, урегулирование вопросов общего семейного бюджета. Разве что в самом раннем возрасте хлопоты о Сюзи связывали семью, придавая домочадцам одно направление, а чувствам – схожие симптомы.
   С тех пор многое изменилось. Сюзи выросла и превратилась  в самостоятельное остроглазое существо. Как и взрослые, она стала открыто заявлять о своих правах. Последняя связь, ниточка, соединяющая троицу – отец, мать, дочь – была порвана. Смышленая девочка перестала быть тем  связующим звеном, на котором держались семейные отношения. Каждый теперь плыл на собственном обломке разваленного корабля в океаническом просторе жизни.

   Прошло пять лет, и Сюзи превратилась в девушку со всеми очевидными для взрослой женщины формами, почти сформировавшимися и так много напомнившими отцу о былых, счастливых годах, проведенных вместе с супругой в их лучшие годы. С милым личиком, с красивыми смоляного оттенка волосами она вызывала в матери такие нежные чувства, что та не могла не удержаться, чтобы не провести рукой по жесткой голове дочери каждый раз, когда девочка пробегала мимо неё. Парни бегали за ней, напропалую ухаживали, но делали это как принято на современный лад.
   Однако, несмотря на свою хрупкость, Сюзи умела нанести болезненный удар в нужную минуту и охладить наиболее рьяных и настаивающих ухажеров. Она улыбалась, охала в такие минуты и громко сожалела, цедя сквозь зубы: «Пшел прочь!»
   Она любила гримасничать, кривляться по поводу и без, сводить томно очи с длинными наложенными ресницами, и уже давно освоила искусство макияжа.
   Как ни странно она не терпела женского общества, предпочитала кампанию мальчишек, но вела с ними как хорошо обученный осторожный дрессировщик. В клетке с дикими зверями.
   В семье отношения оставались прежними. Мать все больше увядала, пополнела, стала открыто пренебрегать своей внешностью, демонстрировала апатию и отстраненность от жизни, проводя всё время в кресле у окна. И наконец, стала похожа на мумие.
   Отец теперь работал простым служащим. Получал много меньше, чем раньше. Дела у него не ладились, он сдался.
   В противовес им Сюзи с крепостью организма приобретала так  необходимые в жизни моральные силы. Все крепче и крепче осязала она в руках эти силы, как нечто вещественное, подвластное её воле, будто держала в руках вожжи, коими и управляла судьбой, как послушной и податливой лошадью.
- Фи, какая гадость, - говорила она. - Развели тут слякоть, некуда ступить. Того и гляди – поскользнешься. 
   Чувство жалости (к родителям, к кому-либо) было у неё атрофировано напрочь. Она просто не знала этого чувства. Странно, но она как будто была из другого мира, в котором не существовало чувств соболезнования ближнему, переживаний по поводу чужих бед. Сердце её не было черствым, просто оно было безразличным и спокойным вне зависимости от обстоятельств. Да простит ей Бог! Как может человек дать то, чего у него нет и не было никогда.

2. Случай в туалете.

   Как-то так случилось, что ей понравился парень из старшего класса. С уличными подростками и одноклассниками она старалась не якшаться, чуя, угадывая, или подсознание подсказывало: от них ждать нечего – рваные карманы, сопливые носы. Она всегда стремилась к сильным. В фильмах и рассказах, которыми напичкана любая школьная девица, потому что не пропустит ни одной киноновинки или популярной книжки, жили столько сильных молодых людей, красивых и с завидным характером, настолько привлекательных, что Сюзи теряла покой, ища хоть одного, похожего на них. Но всё было напрасно. Всё не то, что ей нужно, - убеждалась на каждом шагу.
   Сюзи уже знала – неизвестно из какого источника подчерпнула, – что рано или поздно ей будет нужен парень. Парень не для слюнявых поцелуев в темноте подворотни или в припаркованной подальше от глаз машине. Ей нужен будет мужчина, мужчина для регулярной половой жизни. Ага, вот откуда эти наблюдения: подглядела за ночной жизнью родителей.
   Но где найти такого? Из фильмов и книжек такого не вытащить, не выудить. Это не выдумка – жизнь. И здесь всё совсем не так, как в фантазиях. Тут всё намного прозаичнее, и даже страшнее, противнее и грязнее. Участвовать в оргиях и разврате, чтобы сделать свой выбор среди мужского «материала»? Но так недолго и пропасть: скатиться в пропасть.
   Ей нужен такой человек, который всегда будет рядом, будет только её парнем, а не слоняться от одной продажной девки к другой. И, конечно же, с ним будут считаться. Все. Все до одного. Чтобы никто-никто не посмел приставать к ней, потому что она – его девушка.
   Тогда она еще не узнала того сладостного чувства, того необъяснимого блаженства, от которого теряется сознание. Она еще не знала ласк, вызывающих конвульсии обнаженных тел, разве что видела все это многократно мелькающим на голубом экране и совершенно не трогавшем её. Хотя подружки рядом, на соседних креслах млели от увиденного, закатывали глаза и, сползая по краю сидений на пол, точно их кто тянул вниз за голую пятку, терли острые коленки друг о дружку. И выли, и мычали, как не доеные коровы.
   Правда, Сюзи была уже знакома со спиртным, который принимала на какой-нибудь вечеринке, с назойливыми приставаниями мальчиков, с их липкими, потными ладонями, с шустрыми пальцами, поглаживающими и пощипывающими её худые ляжки под скомканной юбкой. Ей уже довелось испытать всё это. И надо честно признаться всё это не доставляло ей никакого удовольствия. Блаженством тут и не пахло. Её тошнило. И она не могла сказать от чего больше: от алкоголя, или от мальчишек.
   Ей надолго запомнился один случай, который произошел с ней год назад, и который имел для неё большое значение.
   Это случилось в школе. Она отпросилась из класса посреди урока и в прокуренной мгле туалетной комнаты (женской комнаты!) увидела отвратительную сцену. Сюзи разглядела у подоконника учителя... о, боже мой!.. учителя права. Немолодой, уже лысый, с причудливыми привычками, как например, вечно сморкаться в застиранный, в блеклый цветочек платок. Он был без штанов в таких же, в цветочек, трусах, спущенных до колен, до его жирных безобразно круглых колен. И подбрасывал толчками вверх разбросавшую голые с синими прожилками ноги стонавшую девицу.
   Эту девицу Сюзи видела несколько раз на переменах в кругу старшеклассников, рослых и широкоплечих парней. Девица весело щебетала с ними, как перелетная птичка порхает с ветки на ветку, поворачиваясь то к одному, то к другому лицом. Сюзи знала о ней кое-что – ходили разные слухи. Но отказывалась верить в такое. Её мир был совсем еще непорочен... в цветочек, что ли? Так думала она.
   Сюзи даже знала её по имени. Кажется, Джерма?
   И вот теперь видела собственными глазами её полуобмёрший профиль, обострившийся, как девичья коленка, её всю, зажмуренную и полумертвую, как на картине или на иконе, изображавшей грешницу в момент грехопадения. С мукой в чертах.
   Вот значит, как это происходит! Это и страшно, и больно, и любопытно, и, видимо, сладко.
   Издав хриплый стон, учитель замер, дергаясь, а затем оба обмякли, как две слипшиеся выжатые мыльные губки.
   Да, именно так ей все это представилось тогда. Смешно. Сейчас смешно, что пришли такие ассоциации: они были, как в бане! Мокрые, потные, как две прилипшие друг к другу губки.
   Сюзи убежала, хлопнув дверью. Не беспокоясь, потревожила она их, или нет? Нарушила ли их уединение, вспугнула ли их, отвлекла ли их внимание друг от друга.
   В конце концов, эти люди ей безразличны, думала она. Как, наверное, и она им. И внимание их настолько ослабело в минуты близости, что вряд ли они её заметили, и скорее всего, просто не обратили на неё никакого... Но её переполняло страшное переживание, что она вляпалась во что-то неприятное, мерзкое и гадкое, как бывает когда наступаешь на собачье дерьмо. Как будто она сама запачкалась, и чуть ли не сама совершила этот грех. Сюзи никак не могла забыть, стереть из памяти увиденное. Как ни старалась.
   У неё остро щипало в носу, голова кружилась, в глазах стоял туман и её тошнило. Она ушла тогда домой, пройдя мимо класса, как будто его не существовало, и она передвигала негнущимися ногами вдоль одной слошной стены без окон и дверей. И эта стена тянулась и тянулась. Без конца и края.
   Сюзи ничего не объяснила ни отпустившему её преподавателю, ни родителям. Она ничего не рассказала. Не выдала тайну, хотя тайна вроде бы была не её, а чужая, и никто не требовал от нее её хранить. Если б даже к ней пристали с расспросами, настаивали бы на признании, или хотя бы требовали одного лишь намека, что же там произошло в этой загадочной и таинственной комнате – в дамском школьном туалете. Натолкнулись бы только на грубость. Оторвавшись от раздумий, Сюзи взглянула бы на них со странным потусторонним выражением лица, про который говорят: «гуляющий», и от непонимания и гнева, внезапно налетевшего на неё, лишь выдавила бы из себя, шипя и картавя: «Придурки!»

3. Красавчик.

   С тех пор она стала относиться  к ухаживаниям мальчиков по-иному.
   Что удивляло и пугало её одновременно, так это удовольствие, которое ей доставляли прежде казавшиеся наглыми бесцеремонные приставания. Она стала позволять то, что раньше отвергала: прижимание в тесноте, руки, шарящие в горячих местах, жавшие её мягкую и несформировавшуюся грудь.
   Парень, который привлек её внимание, выделялся ростом, светлыми волосами, самыми светлыми во всей школе, идеальным лицом актера с кинематографической открытки или с рекламной афиши, и, конечно же, несомненно, её поразили его неподражаемо аристократические манеры. Как будто он вырос в семье царственной особы. А откуда еще он мог их подчерпнуть? Не в подворотне же Жирона? И уж тем более не в опустившимся и погрязшем в грязи Кризеле.
   А чем Кризель отличается от Жерона, подумала она? Оказывается, два города не очень-то и отличаются нравами. И люди там и тут имеют погрешности, как у людей с травмами: вроде родимых пятен или проказы. Внутри, а не снаружи.
   «Красавчик» звали его приятели и многочисленные, увивавшиеся вокруг него девицы постарше и погрудастее. Он имел своё авто и после уроков раскатывал по школьному двору, как Орфей, со сворой орущих и улюлюкающих друзей за спиной. Он щеголял за рулем, крутя его одной рукой, другой закручивая свой неукротимый курчавый вихр волос, не поддающийся под порывом ветра.
   У него не было постоянной компании, хотя везде его принимали радушно и за своего. Единственной его привязанностью была рыжеволосая девушка, высокая и экстравагантная, которую невозможно было пропустить мимо взгляда. Она была его ровесницей. Одноклассницей. И её трудно было не заметить среди серой массы школьниц.
   Она всегда и везде сопровождала Красавчика, как придворная дама, отколовшаяся от царицы и примкнувшая к тому, кто покорил весь мир школы. Так казалось Сюзи. Она верила, что мир повернулся или перевернулся и обратился лицом только к нему – к Красавчику. Она была точно придаток к его автомобилю, и всегда сидела на пассажирском сидении рядом с ним. Но держала себя гордо, даже высокомерно. Будто все, мимо кого она проезжала, или кто проходил мимо, относился к числу вассалов. А она была госпожой. Неоспоримой и незыблемой. Ей была дарована власть, которая не подвергалась сомнению. Вот так! Не много не мало. Так думала Сюзи, дурочка.
   Это высокомерие девицы проскальзывало и в разговоре со сверстниками и даже с учителями. Точно она знала то, что другие не знали. Или не желали знать. Или боялись знать.
   Не только благодаря росту смотрела девушка свысока на всех. Сюзи скоро узнала всю правду о ней и её положении в обществе, точнее о положении её отца, самого богатого человека в городе.
   Воистину это был сноб. На его деньгах подкармливались многие преподаватели школы. Внешне альтруистические, бескорыстные денежные вливания в фонд развития школы подняло её статус среди городских общеобразовательных учреждений на вершину рейтинга. Она считалась обеспеченной и перспективной. Репутация школы поднялась до планки лучшей в городе, и это несмотря на массу упущений в образовательном процессе и дисциплине.
   Никто в школе не смел обозвать эту денежную куклу бранным словом, хотя эпитеты, вроде шлюха, тварь, дерьмо входили в лексикон обращений среди подростков, как обычная вещь.
   Красавчик, у которого также было настоящее имя – Винди Баул – открыто целовал девушку в её полные крашенные губы, алевшие на бледном фоне земляного оттенка щеках. Он делал это у всех на виду, когда притормаживал перед школьным подъездом. Девушка визжала от восторга, как поросенок, никого не стесняясь, громко хохотала и при этом разевала свой рот до такой степени, что можно было рассмотреть все её внутренности, желудок и даже то, что она съела на завтрак. Так думала Сюзи, когда наблюдала эту ставшую привычной картину.
   Девушке же, напротив, было безразлично, как на неё смотрят другие и что они при этом думают. Она всегда вела себя таким образом, что посторонних, не знакомых еще с её обычным поведением, подобные выходки первоначально шокировали и приводили если не в бешенство, то в оцепенение. Она всегда вела себя так, как будто у нее отсутствовали элементарные понятия о приличии и правилах поведения в обществе.
   Может быть, она делала это намеренно, думала о ней Сюзи? Как бы там не было, её поведение в общественных местах совершенно не вязалось со слухами о содержимом её кошелька. Любому, кто имел куда меньше денег и не мог похвастаться толщиной своей мошны, согласно общепринятым правилам дозволялось вытворять подобные безобразия, какие позволяла себе взбалмошная богачка. С таким капиталом необходимо быть девочкой-паинькой с аристократическими замашками, кои напрочь отсутствовали у представительницы высшего класса, затесавшуюся невесть каким образом в среду школьников ниже среднего достатка. Всей своей жизнью Фризи, так звали наследницу солидного состояния, старалась сломать опостылевший стереотип. Пока ей это удавалось сполна.

4. Школа и её «королева».

   Школа, как и многие школы Жирона, была государственной, не частной. Существовала за счет налогоплательщиков, финансировалась органами власти. Частные школы, в которых учились в значительной степени дети влиятельных и богатых лиц, стояли особняком от широко разветвленной сети государственных, из стен которых выходили выпускники – дети самых разнородных слоев общества: служащих, рабочих, мелких торговцев. Случались исключения, как Фризи.
   Оборудованы школы государственного сектора были в достаточной мере хорошо. Преподавательский состав и его подготовка соответствовали среднестатистическому уровню по городу и стране. Всё это контролировалось муниципальными органами, комиссиями, многочисленными и проводимыми регулярно в строго назначенные сроки проверками. Но, как результат принципиальных отличий в жизненном уровне подопечных частных и государственных школ, жизнь внутри этих учреждений весьма сильно отличалась.
   Всю неустроенность жизни вне пределов школы дети из недостаточно благополучных семей переносили в стены учебного заведения, где в итоге получался невообразимый коктейль из перемешавшихся в одной бродящей массе разносторонних интересов и наклонностей. Не позавидуешь отчаянному храбрецу, кто рискнул бы выпить такой напиток. Бурду, на самом деле. Потому что школьная среда скорее это пойло и напоминала, а вовсе никакой ни коктейль. Об этом не раз задумывалась Сюзи и даже неоднократно обращала внимание на это обстоятельство своих друзей. Но те молчали, игнорировали её или отшучивались: «Не хочется, не пей».
   Школа, где училась Сюзи, находилась территориально в одном из самых беспокойных районов города и Седьмая улица, на которой стояло здание из трех этажей и примыкавшей к ней пристройки, славилась криминогенной обстановкой не только в ночные часы. Тут бурлила деятельность не совсем законная, если не сказать – преступная, и всё вокруг просто кишело выползшими из своих щелей, как тараканы, ворами, сутенерами, проститутками и торговцами нехорошими товарами.
   Государственная – значит дешево, а за дешевизну родителям приходилось расплачиваться развратом своих чад.
   В школе на Седьмой в полной мере нашла отражение жизнь по ту сторону. Занятия любовью среди подростков – всего лишь толика в перечне ежедневных развлечений подрастающего поколения. Одинокие, не массовые драки – это уже редкость, анахронизм, это не актуально в наше время, не модно. Вот битвы за сферы влияния между группировками подростков – это уже что-то. Особенно за распространение наркотиков, ведь ширяются огромное количество школьников, даже младших классов. Можно стать миллионером еще до окончания школьного обучения. Словом, поле деятельности в стенах школы велико, многогранно и доступно всем, любому, каждому, кто пожелает, только дерзай, выбирай из представленных на выбор вариантов, постигай новое, учись.
   Любимым пристанищем школьников с Седьмой была дискотека «У Люцифера». По вечерам тут собирались все старшеклассники, ну или почти все, почти ежедневно, причем никто не опаздывал, как бывало на уроках. Тут они завершали то, что не успевали за длинный, длившийся бесконечность день, проведенный в школе. 
   Привыкший за не менее долгие двадцать лет к подобной клиентуре хозяин дискотеки и бара, которого многие из завсегдатаев звали просто Макс, позволял деткам многое. Или даже слишком многое. Ну, кто его осудит? Где тут мерка, стрелка на чашке весов? Клиентура всегда приносит деньги. Это аксиома, а не теория. И даже математикой тут не пахнет, а пахнет другим... деньги, как водится, не пахнут.
   Тут, на другой чашке весов, правила  бал и царствовала рыжеволосая, пользуясь статусом «королевы», расплачиваясь по счетам и даря чаевые щедро и без сожаления, как только одна она могла себе позволить. Потягаться щедростью в тратах никто с ней не мог. Просто не хватило бы силенок, то есть деньжат.
   Внешностью блистать ей, конечно же, не приходилось. И соревноваться здесь было не с кем. В свете софитов, в лучах ярких прожекторов, ослеплявших публику у стоек бара и танцпола, блестевшие лаком, нанесенным на белую кожу, девушки-стриптизерши затмевали её малозначимую красоту (ну, если только рыжие волосы!). Крутобедрые пышные красавицы приставали к посетителям, заполняя все столики и проходы в зале, садились им на колени, целовали в шею, шептали привораживающие слова. Среди них сложно было выделиться. Если только не раздеться донага и зажечь свечку, или фальшфейер в волосах. Чтобы видно было издалека. Даже с окраины Жирона.
   Но вдруг среди полуобнаженных тел Фризи встряхивала своей головой и, растрепав по плечам рыжие локоны, запрокидывала её назад. Так, что волосы рассыпались полу грязного бара. Они блестели в огнях и сияли, как зажженный факел рыжим огнем. Раздавались рукоплескания, вначале робкие, а затем они сменялись потоком, да просто взрывом оваций. Толпа ликовала и требовала продолжения аттракциона. Все, как завороженные, смотрели на красавицу и ждали нового чуда... Но Фризи делала прощальный реверанс, крутилась в обратную сторону на вращающемся стульчаке, и принимала окончательно спокойную и безмятежную позу. Как будто то, что произошло, было игрой и теперь всё окончено. Пора расходиться. Или хотя бы закрыть рты и вернуться к прежним делам. Game over. Пора по домам.

5. Джерма.

   Часто сюда захаживала и Джерма, вторая по значимости особа при дворе после «королевы». Но этот лакомый кусочек был доступен едва ли не каждому. До той поры, пока неожиданно и, как показалось всем, беспричинно, она не исчезла из поля зрения, с всеобщего горизонта. Точно её кто-то сглазил или растворил в соляной кислоте.
   Кто-то уверял, что видел её где-то, и что она просто, всего-навсего, выглядит ужасно, и что это является причиной её бегства от людей. А когда стало известно, что её уволили, просто выгнали из школы, выбросили, как нашкодившую собаку на улицу, поползли страшные и неописуемые по своей жути и неправдоподобности слухи о болезни. Каждый, кто когда-либо имел с ней связь или просто был с ней знаком, близко или не очень, вдруг замкнулся в себе, остро переживая её болезнь, а может быть и собственные опасения. Нервничал, переживал в одиночку, не делясь с кем-либо другим своими тревогами и сомнениями, втихаря ожидая чего-то неотвратимого, как расплаты, кары за грехи.

6. Дурь.

   Сюзи с некоторых пор стала появляться «У Люцифера». Вначале она робко жалась по стеночке, не привычная к нахрапистым ухаживаниям здоровенных парней из старших классов, которые тут обустроились давно и чувствовали себя, как завсегдатаи, а оттого набросившиеся на неё, точно на живятинку, которую стоит попробовать на вкус.
   Это недоразумение длилось недолго. Скоро она почувствовала (чувства всегда преобладают в мозгах детей над здравомыслием), или заметила, что пользуется успехом у неизбалованных вниманием и лишенным качественного выбора молодой и ограниченной «клиентуры». Наблюдательность была сызмальства чертой её характера, ей был свойственен холодный и трезвый ум, и никогда еще до этой поры острый глаз её не подводил. Она осмелела и стала требовать угощений.
   Однажды мальчишка по имени Толли дал ей попробовать белый порошок. На вкус, как сахар, только с кислинкой и ядовито остро медленно распирающий нос, как будто внутри него что-то взорвалось, а затем сладкая волна потекла вниз по желудку, вниз по всему телу. Растеклась приятной теплой волной и поглотила её всю, без остатка. Даже от алкоголя такого не испытаешь. Это как вдохнуть над костром, а затем погрузить туда в самое пламя всю голову. Голова горит, а тебе не больно. Странное чувство. Всё полыхает вокруг тебя, а тебе смешно и радостно, что ты в одно и то же время сама не загораешься. Не горишь. Или горишь, но внутри, а не снаружи.
   Зачем она решилась принять наркотик? Что толкнуло её на подобный шаг, который совершали всё новые и новые молодые люди, заходившие на дискотеку, как к себе домой. Или даже в более надежное или располагающее место, потому что домой большинство из них заходили с иным чувством. И чувство это было не из приятных.
   Каждый день появлялся кто-нибудь новенький, кто еще ни разу не пробовал дурмана. Его учили сообща, как принимать дурь, смеялись над ним, над его неумелыми попытками. И скорее всего Сюзи также испугалась насмешек, когда ей предложили щепотку. Совершенно бесплатно. Подарок. В знак расположения и уважения. В знак восхищения её красотой. В знак... Она уже и не вспомнит, какие словеса сопровождали предложение, и как настойчивы были парни, крутившиеся вокруг неё стайками с разгоряченными лицами и воспаленными глазами. Они все смотрели на неё, будто ждали от неё поступка, который перевернет мир, или который сделает её еще более красивой и недоступной для окружащих. И она поверила им.
   Она попробовала эту белоснежную пыль, вдохнула и запрокинула голову. Почти так, как делала это Фризи, рыжеволосая красавица, которая была примером и кумиром всех девчонок. Не исключено, что она осознанно желала окунуться в этот неведомый мир с его неизведанными ощущениями – ей так хотелось всегда новых и новых впечатлений, свеженького в этом мире, в этой тусклой, серой жизни, окутавшей всю её жизнь, всю её, всё её тело и душу, это бесконечное и неограниченное во времени пространство, которому нет пределов, потому что это будет длиться всегда, вечность: существование дома, в школе, в любом месте. Там всё было одинаково, и одинаково противно ей, и не было выхода. Иного выхода, разве что принять лекарство. И выйти вон.

7. Знакомство.

   Действие порошка, когда втянула его в обе ноздри – на взгляд мизерные порции, – оказало на неё грандиозное, восхитительное действие. Стало вдруг легко, свободно, точно обрела невесомость. Тот вечер в затуманенном воображении представлялся ей сумасшедшей пляской, она пила вино бокал за бокалом, словно воду, так и не утолив жажды. Еще воспоминания: плавающие круги перед глазами, сизая дымка, звон в ушах и голоса извне, потусторонние, шепчущие, булькающие...
   Очнулась она в туалете (боже, опять туалет!), переломленная пополам у раковины с головой под краном, ревущим, клокочущим, извергающим поток отрезвляющей ледяной воды. Её тошнило, она блевала и плакала от боли, от унижения, от бессильной злобы на себя, на всех вокруг, кто допустил такое постыдное, если не сказать срамное, позорное падение, у всех на виду, прилюдно. Это было впервые, чтобы она допустила слабость, и при этом были свидетели. Как же сильно она ненавидела себя в эту минуту!
   Она растирала косметику по щекам, носу, опухшим глазам, а рядом стояла рыжеволосая. Девица тыкала её в затылок и наклоняла глубже в раковину. Рычала:
- Дура, безмозглая! Птенец желторотый!
   Краем глаза Сюзи заметила фигуру у двери. А когда разглядела, кто это, чуть не захлебнулась струей из-под крана. От неожиданности она едва не проглотила то, что набралось в рот, а вместе с водой там скопилось немалое количество рвотных выделений.
   Усмехаясь и кривя половинку лица в характерной для него ухмылке, там стоял, подбоченись, Красавчик. Собственной персоной.
- Ну что, малютка, полегчало? – спросил он, еще улыбаясь.
- Я тебе не малютка, - огрызнулась Сюзи.
   Не помня себя, горя ярким пламенем, с румянцем на всё лицо, она все пыталась - и конечно бесполезно - привести себя в порядок: волосы неряшливо растрепались, подтеки краски на щеках, мокрая и растрепанная одежда, стоптанные туфли, на полу, всюду, куда не кинешь взгляд, вода, вот даже лужица под ногами образовалась.
- Ого! – присвистнул Винди Баул.
- Ребеночек показывает зубки, - вступила рыжая. Расставленные широко ноги в короткой юбке, голые, синие, с прожилками, такие же, как у Джермы тогда, в туалете. В другом туалете – в школе.
- Молчи, стерва.
- Что-о?! Да я тебе морду расквашу, - вскипела «королева», забыв о сострадании.
- Спокойно, дамы, - поспешил разнять взбесившихся подружек белокурый красавчик. Еще не подружек, но судя по всему, видимо, в будущем их много что объединит. Так подумал, Винди.
- С ней возятся здесь, ухаживают, как за прынцессой, а вместо благодарности... – насупилась остывшая спутница Красавчика.
- Никто не просил, - никак не могла угомониться Сюзи.
   Растрёпанная, со следами косметики, как будто цветной рисунок, или переводную картинку нанесли на оплывшее лицо, она напоминала нахохлившегося петушка перед драчкой, а не симпатичную девчонку-подростка, что часто пленяла мальчишечьи сердца, даже не замечая своей магии, своего очарования. В глазах её еще бегали зайчики, вспыхивая на удивление с равной периодичностью, будто кто следил за их ритмом.
- Что, успокоились? – спросил сразу обеих Винди. – Тогда пошли выпьем за знакомство. Да, кстати. Меня зовут Винди. Её Фризи, - он ткнул пальцем в сторону «королевы».
   Выждав паузу, спросил:
- А тебя?
- Сюзи, - просто сказала Сюзи.

8. Роковая ошибка Винди.

- Ну как, тебе полегчало? – спросил у Сюзи Красавчик, когда они втроем уселись за столик напротив стойки бара.
- Да, кажется.
- Ты сегодня была в ударе. Неотразима.
    Красавчик отхлебнул из бутылки пива. Сюзи посмотрела на него с подозрением и недоверием. Винди продолжил.
- Если рассказать кому-нибудь... да тебе самой... то, что ты делала здесь час назад, ты, наверное, не поверишь. Сама себе не поверишь.
- А что я делала? – с затаенным испугом спросила Сюзи, чувствуя, как холодеет внутри. После пожара, который исчез, исторгнулся из её организма вместе с рвотой. Остался только ужас, который сковывал тело.
   Она попыталась привстать, но новый приступ тошноты чуть не привел к непоправимому. Сюзи едва удержалась, чтобы вновь не опорожнить свой желудок. Хотя чему там изливаться? Кажется, он был пуст, как вон та бутылка пива рядом с Красавчиком, которая светилась радужным сиянием, отражая свет светильника на столе. Кажется, даже стенки желудка прилипли друг к другу из-за пустоты там: ничего в нем не переливалось, не хлюпало.
   Винди заметил её состояние и предложил:
- Нет, давай лучше я помогу тебе добраться до дома. Тебе нужно отлежаться. Так будет лучше, - сказал он. – Так будет лучше, - и прибавил, - и для тебя и для окружающих...
   У Фризи слегла искривился рот в усмешке.
- Ты где живешь? – спросил он.
- Я... я... – запнулась Сюзи, - я не понимаю...
- И я не понимаю, - вступила в разговор Фризи. - Ты что смеешься надо мной?
   Она казалась удивленной, даже шокированной таким предложением Красавчика.
- Нет, ты это серьезно придумал?
   Теперь пришел черед Винди делать удивленное лицо. У него это получилось здорово. Просто великолепно. Со стороны могло показаться, что он принял предложение Фризи начать своеобразную шутливую игру. И откровенно издевался над ней. Только одному ему во всем свете позволительно было издеваться и шутить над «королевой». Играть с ней в свою игру. Он знал об этом и поэтому ничуть не испугался, когда Фризи перешла в наступление и впала в бешенство.
- А я что же должна ждать тебя здесь, - закричала она, никого не стесняясь. – Сидеть здесь одна и ждать. Это предлагаешь?
   Винди медленно и плавно усадил обратно на место зашатавшуюся Сюзи, положив ей на плечо свою красивую ладонь с длинными, как у пианиста, пальцами.
- Фризи, прошу тебя: успокойся.
   «Королева» метнула в него град молний из своих горящих глаз.
- Подумай, прежде чем говорить, – внезапно сказала она, сменив гнев на милость.
   Для посторонних это было в новинку, если не в диковинку. То, что Фризи умеет сдерживать себя. Да и сама она крайне удивилась своей выходке. И почти одновременно восхитилась собой: вот, какая она молодец! Как ловко она руководит не только другими, но и способна себя направлять в нужное ей русло.
- Не видишь, ей плохо, - сказал тихим голосом Винди.
- Мне плевать, - ответила Фризи. – И на неё, и на всех, - она обвела зал с затихшей публикой.
   Посмеет ли кто возразить, проявить открыто своё возмущение её словами, своё негодование? Хватит ли у кого силенок сразиться с ней в открытой борьбе? Нет, пожалуй, слабоваты они все, эти отбросы, застойные явления общества. Ей тут равных нет. И не будет. Так думала Фризи. И находила среди гробового молчания, воцарившегося в зале, подтверждение своим мыслям.
- Я никого не боюсь, - кажется, добавила она тихо, но так чтобы её расслышали. – И всех презираю.
- Постой, - сообразил Винди. – Так ты тоже напилась до чертиков. Пожалуй, тебя тоже надо везти домой. Поехали вместе. Вначале завезем её, а затем – домой. Ты где живешь? – спросил он во второй раз у Сюзи.
- Ты что ей нянька? – сказала Фризи. – Нет, уж увольте. С ней я не поеду. Вот еще.
- Что же делать?
- Решай, - вновь усмехнулась Фризи.
- Черт побери, - чертыхнулся, потеряв терпение Винди. – Фризи, ладно тебе, перестань ломаться. Пять минут туда, пять – обратно. Что в этом такого?
- Ну да, совсем ничего, - обиделась Фризи. – Какого черта ты вообще с ней возишься? Брось её тут подыхать. Всего делов-то. Или хочешь попробовать малолетку?
- Дура! – вырвалось у Красавчика, и он понял, что совершил ошибку, допустил просчет.
   Он никогда не ругался с Фризи. Сдерживая себя всякий раз, когда между ними возникали какие-то споры, он ни разу не обозвал её неприличным словом. И даже в таких ситуациях, в которых с другой наверняка не сдержался бы. Но не с Фризи. С ней это было непозволительной роскошью. Да и просто опасно.
   Сегодня он потерял контроль над собой и допустил промашку. Промах. Нет, он допустил просчет. Именно так. Просчет. И неизвестно, как ему это откликнется.
   Но что мне было делать, говорил он себе, она сама довела его. До такого решительного шага, поступка. Как будто это являлось её целью. Да, это был и в самом деле поступок. Сильный и решительный, если не опрометчивый. На такое не каждый... Стоп, сказал он себе. А что дальше?
   А дальше, он знал, что будет дальше. Он прекрасно помнил, что произошло дальше с тем, кто был до него, когда еще он только заглядывался на «королеву», не осмеливаясь приблизиться и предложить ей свою дружбу.
   Винди знал, что последует за этим.

9. Опасения Красавчика.

   Когда-то давно Красавчик стал свидетелем сцены, подобной сегодняшней. Во всяком случае, её напоминающей. Не один в один, не точь-в-точь, но очень близко.
   Тот парень, тот, с кем у «королевы» был роман и который был до него, ну не роман, что-то вроде романа, да, конечно же, не роман, думал Винди, разве у такой девицы могут быть чувства и вообще испытывала ли она когда-нибудь влюбленность? Вот это вопрос. Вопрос из вопросов...
   Да, так вот, тот парень, продолжал думать, вспоминал Винди, то, что с ним случилось... нет, конечно же, его не убили, даже не побили, ни крепко, ни слабо, вообще никак не побили, даже пальцем не тронули. Он был старше их всех, высок ростом, крепкий, как спелый орех, и намного умнее и смелее их всех, малолеток, как скажет Фризи. Так что же с ним случилось? А вот этого никто в школе не знал. И не узнал никогда. Он расплатился с Фризой за свою грубость сполна. Он исчез из школы через неделю, вот так, был, и вдруг его не стало, и с тех пор Фризи с ним, с Красавчиком.
   Винди еще кое-что припомнил – время, казалось, остановилось. И замерло в ожидании реакции «королевы» на его вызывающие слова, точнее всего-навсего на одно слово, но какое!
   Он припомнил, что в туалете всего какие-нибудь полчаса, или того меньше назад Фризи даже позеленела и раздула щеки, как лягушка, нет, как жаба, до того неприятное зрелище увидел Винди, а уж ему-то приходилось лицезреть подружку в разных испостасях, ракурсах и сменяемых с клоунской поспешностью и легкостью масках. Ей не стоило труда наложить на себя гримасу злобы, даже гнева, и тотчас сменить её слащавой улыбкой, улыбочкой, с какой встречают у дверей «Макдональдса». Она была в этом сильна и бесподобно владела искусством лицедейства. Превосходно владела. Как какая-нибудь заблудившаяся и попавшая в отстойное место актриска, вынужденная сыграть перед публикой и показать на что способна.
   Да так вот, она позеленела. Винди в очередной раз удивился «королеве», хотя, казалось, давно перестал это делать, где-то на второй или третий день знакомства с ней, потеряв эту способность. Или ему только это казалось? Сюзи, жалкая оборванка, сопливая девчонка, одурманенная наркотиками и алкоголем, обозвала её стервой! Как только вырвалась из её лап, окунавших в заполненную водой раковину, первое, что сделал, так это выкрикнула: «Ты что это, стерва, себе позволяешь?» Это было неслыханно. Винди имел в виду такое обращение с Фризи.
   Этакое беспардонное и легкомысленное обращение, какое не позволял себе никто, в том числе и сам Винди. Общение с «королевой» на таком сленге могло закончиться плохо. Как для самой неразборчивой в выражениях девчонки, так и для остальных участников и свидетелей сцены. Фризи надела бы свою любимую маску Квазимодо и принялась бы кидать и метать молнии направо и налево, уничтожая всех и вся, кто попался бы ей под горячую руку. Уж это точно, к бабке не ходи.
   Так думал Винди, пока стоял, вначале посреди грязного, обосранного туалета, а затем у столика в баре. Рядом с ним находились все те же персонажи, как и в первом, так и во втором случае, но мыслями он был далеко от них, даже далеко от этого мрачного и злачного места. Эх, как ему хотелось в эту минуту оказаться действительно где-нибудь далеко от этого места. Пусть даже за партой, или у классной доски с мелом и указкой в руках, тогда как уроки им были не выучены.

10. «Королеве» нанесено оскорбление.

   Сказать, что нахальство только что вылупившейся девчонки не взбесило Фризи, значит не сказать ничего. Но она не была бы собой, не была бы достойной звания «королевы», если бы не простила провинившуюся. Что в этом было больше: истинного великодушия или коварства? Сложно сказать. Даже подумать сложно: очень уж многогранная и противоречивая личность была эта «королева», за которой числилось множество неординарных и неподдающихся оценке поступков. Да и то верно, кто был ей судья? Кого и чего могла она бояться? Кого и чего ей стоило бы остерегаться? В своем королевстве, обладая абсолютной неограниченной властью над детьми, она могла позволить себе все, что хотела.
   Что касается отношений с взрослыми... ну, тут свои, сложные и запутанные взаимоотношения, которые пока не стоит и затрагивать в повествовании. На то нужны особые причины и желание – писать новый роман. 
   Винди выплыл из своих воспоминаний, причем поднялся на поверхность омута одним рывком, или толчком, ибо из оцепенения его вывел окрик Фризи:
- Повтори, что ты сказал?
   Винди замешкался.
- Повтори, - Фризи переспросила, перебирая слова, как бы на ощупь пробуя каждую невесомую буковку и оценивая её на вес. – Что ты сказал?
- Чего добивалась, то и получила, - как можно спокойнее ответил Красавчик.
   Жест рукой, намекающий на равнодушие, а глаза выжидающе, настороженно окидывают примолкший зал. Вероятно, в уме всплыл тот факт, что только что, всего несколько минут назад Фризи уже снизошла до прощения. Почему бы не повторить трюк? А вдруг сегодня этот её прием, не сказать, чтобы излюбленный, но чем черт не шутит, опять подействует, подумал Винди?
- Мне уйти?
   Этот вопрос прозвучал, как ультиматум, но в нем угадывались нотки примирения. Если б обида была велика, Фризи могла бы и не спрашивать о таком пустяке. Собралась бы и ушла.
   Красавчик почти обрадовался ему, хотя на губах застыли не успевшие сорваться слова: «Как ты можешь об этом говорить?» Но тут произошло событие, менее всего ожидаемое им, да и публика была застигнута врасплох.
   Сюзи, хранившая молчание и не подававшая признаков жизни и вообще какой-либо активности, да и желание общаться у неё напрочь отсутствовало после перенесенных экзекуций над организмом, внезапно подала голос. И выдала фразу, которая, как пишут в романах: одним росчерком пера, казалось, навсегда перечеркнула надежды Красавчика на возобновление добрых отношений с «ее величеством».
- Хорошо бы, - сказала она без видимых угрызений совести.
   Это было неслыханно. Непривычно, необычно и совсем уж бестактно с её стороны: все-таки это именно Фризи спасла её и помогла выйти из пьяной комы. Пусть и намочив ей волосы и создав некоторые неудобства, но того требовали обстоятельства, так чего жаловаться. Да уж, благодарность никогда не была отличительной чертой характера Сюзи.
   Вид у неё был такой, какой бывает у вернувшейся к жизни больной, или мертвеца, открывшего крышку гроба и сказавшего: «Привет, я вернулась к вам!»
   Да и голос... голос был похож на могильный, неестественный и надломленный, будто в её горло вливалась не вода, а до этого виски, а пылающее огнем масло, или расплавленный свинец.
   Рыжая, встряхнув копной своих непокорных волос, резко встала, опрокинула с грохотом деревянный стул навзничь, звякнул разбитый бокал, рассыпался по полу сотнями крошечных осколков. Размашисто, неуклюже зашагала она к выходу. Как же сильно сейчас отличалась она от той красавицы, которая входила в зал часом ранее, в зал, гремевший от музыки, заполненный бесчисленной толпой молодежи, их устойчивым, неумолкаемым шумом, и которая точно по команде тотчас же разразилась восторженным криком-приветствием при ее блистательном появлении в дверях! Как сильно отличалась её походка, как ловко, показательно красиво виляла она прежде своим откормленным королевским задом, едва умещавшимся в короткой юбчонке! И как разительна была перемена, произошедшая с ней!
   Десятки глаз со всех концов бара: и от столиков, и от стойки, и от танцевальной площадки, где еще толкались глухие парочки, следили за ней и проводили её обратно до дверей, также как и встречали, только без прежнего энтузиазма и восторга. Казалось, что-то изменилось в них. То ли поменялись их предпочтения, то ли сместились приоритеты, которые накладывали на них некие обязанности, но теперь это были уже другие люди, другие подданные. С родившимся сомнением внутри и странными мыслями, которые явно не понравились бы «королеве».

11. Её зовут не детка, а Сюзи.

   Как только Фризи ушла, все взгляды переместились и тоже, как будто по команде, точно ими управлял кто, а всеобщее внимание захватила образовавшаяся вновь парочка: Сюзи и Винди. Было странно, что Сюзи вообще могла кого-нибудь заинтересовать, пусть даже это и происходило в компании с Красавчиком. Она и сейчас отказывалась верить тому, что видела собственными глазами. Возможно, мне всё это просто мерещится или представляется то, во что хочется верить, не без основания думала она. Особенно после всего выпитого и выкуренного за день. У любой голова закружится в такой ситуации и в таком состоянии, говорила она себе, успокаивая.
   Но она упорно чувствовала на себе множество любопытных и надо признать просто наглых и бесстыжих взглядов, осматривающих её безо всякого стеснения, да просто обыскивающих её глазами со сноровкой и скоростью полицейских. Без спроса и её позволения. Сюзи к такому не привыкла.
   Сюзи никогда прежде не оказывалась в центре внимания, и это новое, не испытанное раньше чувство сковывало её движения. Но не разум. Мозги были затуманены, но соображали быстро.
   Сюзи сидела за одним столом с Винди, сидела с туманной головой и взглядом, как у пьяницы (ну да, а кем еще она была, как не пьяницей), с отстраненным выражением на лице и чуть закатившимися зрачками смотрела на него в упор и не видела. Лишь смутное, расплывчатое пятно, видение: склоненная голова, светлые длинные волосы падают по бокам так, что лица не видно. Куда он смотрит? О чем думает? Ей было плохо, просто отвратительно. Тошнота не проходила. А что происходило у неё на душе! Но она заставляла себя сидеть, даже выпрямила, как могла, спину и расслабила шею: та затекла и еле удерживала отяжелевшую голову.
   Она не прекратила бы так сидеть, даже если б объявили Третью мировую и начали бомбить их город, а одна из этих проклятых и смертоносных штучек, которыми пугали на уроках в школе глупые учителя, упала бы сверху и угодила бы прямиком в их бар. Ну и что, ну упала бы и взорвалась, упрямо талдычила она, что-то в её голове перещелкнулось, и мысли стали зацикливаться. Ну и что? Пусть. К чертям собачьим эти выдуманные страхи! Пусть пугают малолеток, сказала она себе. А она уже взрослая и самостоятельная. Вот, и сам Красавчик пригласил её посидеть с ним. И выпить.
   Она пошарила вокруг, прошлась пальцами по столу. Нет, бутылок на столе нет. Бармен всё убрал сразу после того, как Фризи разбила бокал. Вот скупердяй.
   Сам Красавчик пригласил. Кра-сав-чик! Когда еще выпадет такая удача? Просто волшебное везение.
   А как она оказалась рядом с ним? Ей припомнилась рыжая. Каким-то невероятным, непостижимым образом она объединила в памяти и её и Винди. Она несомненно имела отношение к их знакомству. Только каким боком эта кукла  встала между ними, Сюзи не могла вспомнить.
   Ах, да, эта кукла, под блеском мишуры которой скрывается грязное тело, нечистая душонка. О, да, она знает всё о ней, и знает, что скрывается под её оболочкой, да это очевидно, должно быть очевидно каждому, любому, кто с ней знаком. Просто удивительно, почему никто этого не видит. Или, что ближе к истине, не хочет видеть. Ага, прояснилось у неё в мозгу, боятся!
   И он не видит? Неужели боится? Нет, Красавчик другой, он другой, умнее, изящнее, тоньше, галантнее. Пусть он и слегка пижонит, ему идет некоторое изящество, с которым он манерничает на людях. Но она простит ему все на свете лишь за то, как он умеет смеяться. За одну его улыбку она отдаст многое. И, конечно же, он не боится. Он ничего и никого не боится...
   Вот они уже и знакомы, а раньше он ей казался таким недоступным, недостижимым, как человек с другой планеты, или как вершина Монблана, или другая какая-нибудь вершина, до которой не достать. Разве что в мечтаньях. Или во сне. О, да! Она много раз видела его во сне. И какими же чудесными были эти сны!

   Сюзи даже всхлипнула за столом при этих воспоминаниях. Звук получился громким. Она машинально прикрыла пальцами рот, опасаясь, как бы со звуком не вырвалось наружу то, что она съела утром. Но желудок свело спазмом, и она вспомнила, что он пуст. Еще с утра. А жидкость, что она принимала в течение суток, уже давно как попросилась наружу.
- Да, детка, ты сегодня действительно в ударе, - донеслось до нее. Это был Красавчик, его слова, которые потревожили её слух.
   Ах, да, опять этот Красавчик, подумала Сюзи. И сладостная истома растеклась по её телу, рукам, ногам, заставляя её вздохнуть, глубоко-глубоко, и вслед затем едва не лишиться сил от нахлынувшей слабости.
   Сюзи напряглась, собралась и развернулась всем телом к Красавчику. Оказывается, она сидела к нему боком, мелькнуло в мозгу. И, стараясь говорить внятно, отчеканила четко и настолько громко, насколько смогла:
- Меня зовут не детка, а Сюзи.
- Ну, хорошо, хорошо, - заспешил Винди. – Сюзи. Конечно же, Сюзи. Любой это скажет. Кажется, теперь каждый человек, кого нелегкая занесла сегодня в бар, на всю жизнь запомнит твое имя.
   И уже ослабевшим голосом, устало предложил:
- Поедем, все же я отвезу тебя домой.

12.  В автомобиле Красавчика. Красавчик провожает Сюзи.

   На улице резкий ночной холод немного отрезвил Сюзи. У автомобиля с открытым верхом, плавно выгибающим заостренные крылья, как птица, готовая к взлету, Винди поспешил и, подсаживая девушку, поддержал её под локоть. Вполне объяснимый жест, но она удивилась мгновенно пронесшейся в мозгу мысли, что рука его холодна, как смерть. И содрогнулась сама.
- Что с тобой?
- Ничего. Просто замерзла.
- Возьми. Накинь на плечи, - он протянул ей свою куртку, которую скинул с плеч.
- Не надо. Уже прошло, - отказалась от помощи Сюзи.
   И одним движением отстранила протянутую руку с теплой одеждой.
- Что прошло? – не понял Винди. – Странная ты девчонка.
   Сюзи хмыкнула в ответ.
- Не больше, чем другие. Странными кажутся те, кто обижается на пустяки. И вздернув носик, убегают от парней.
- Давай оставим эту тему, Сюзи. Видишь, я уже играю по твоим правилам. Хоть в чем-то последуй и моим.
- Разве в этом есть необходимость, господин учитель?
- Пока нет, - ответил немного мрачноватый Винди.
   Ну да, подумала Сюзи, понятно отчего, в чем причина. Она почему-то отчетливо воскресила в памяти момент, когда рука Красавчика коснулась её оголенного локтя. До чего же холодной была его ладонь, просто ледяной, точно не он, не человек коснулся её тела, а сама черная промозглая ночь проникла сквозь кожу и заползла внутрь неё.
- Но скоро она потребуется, - несколько загадочным тоном сказал Винди, прежде чем завести мотор.
   И они тронулись в путь.

   Быстрая езда по светящимся неоном улицам в этот поздний час, когда движение на дорогах угасает вместе с дневным светом, а то и прекращается вовсе на безлюдных участках, пошла Сюзи опять же на пользу. В голове её прояснилось, тошнота отступила и вскоре совсем пропала, но о полном выздоровлении и речи не шло.
- Ты как себя чувствуешь? – спросил Винди Бол.
   Странно, подумала Сюзи, как это ей на ум пришла мысль, что фамилия его смешная и означает «мяч». Как это она вспомнила, что в школе его зовут то Бол, то Баул, что также смешно. Выглядит смешно, да и слышится также. Но при этом, однако, никто и никогда не смел смеяться в его присутствии. Да уж, пожалуй, вряд ли кому-либо захотелось бы при нем засмеяться в открытую, а не то, чтобы откровенно высмеять его в лицо. Где найти такого смельчака?
- Ты меня слышишь, или как, дет... Сюзи? – переспросил Бол-Баул. – Тебе плохо?
- Да, что-то мне нехорошо, - посмеялась над ним Сюзи. – А что, разве по твоему мне должно быть хорошо после всего, что со мной сегодня произошло?
- Нет, просто я посчитал, что чуть-чуть, но тебе все-таки должно было полегчать. Свежий воздух, встречный ветер. И всё такое. Ну, ты понимаешь.
- Нет, - вдруг озлобилась Сюзи. – Не понимаю.
- Что опять случилось? Что не так? Ей богу, с тобой не соскучишься.
- Да, все в порядке, Красавчик. Так, кажется, все тебя зовут.
- Точно. Так. Откуда знаешь?
- Да вся школа тебя знает. Страна знает своих героев.
- Почему же я тогда не знал о тебе раньше?
- Не хотел, наверное.
- Не хотел, потому что не знал. А если б узнал, то захотел бы, - сделал попытку пошутить Винди.
- Это ты типа пошутил? – сказала Сюзи и заерзала на сиденье. - Какой быстрый. Ты меня это тут что: кадришь?
- Ха-ха-ха. Это ты шустрая, на самом деле, бойкая на язычок, как я погляжу. Впрочем, это было сразу ясно и так. Слушай, почему я тебя раньше не встречал «У Люцифера»?
- Да, все по той же причине. Захотел бы, увидел и раньше.
- Думаешь? – погрузился в раздумье Бол. – А, впрочем, ты права. Если б захотел, то многое мог бы изменить и раньше.
- Ты о чем?
- Да так, о своем подумал.
- А! А то я поняла это, как претензия в мою сторону.
- А ты тут при чем?
- Ну, могла бы и раньше нарисоваться. Не так ли?
- Ха-ха-ха. Нет уж, лучше не надо. Раньше не нужно было.
   Бол вытянул руку навстречу ветру.
- А теперь что? – спросила Сюзи. - Теперь-то что изменилось?
- Ха, а теперь в самый раз всё получилось, - кивнул ей Бол и стал смеяться без остановки, как безумный. 

13. Интересующийся человек Винди.

   Да, говорить о полном выздоровлении Сюзи было преждевременно. Слабость и дурнота нет-нет да подкрадывались незаметно, подкарауливали, например, как притаившийся в кустах осторожный охотник на дичь. С ружьем-двустволкой. И вот он, казалось, ни с того ни с сего вдруг как пальнет, и сразу из обоих стволов, в небо на какой-нибудь кочке или колдобине, куда въедет колесо машины Винди. Отчего Сюзи подскакивала на месте, точно её кольнули иголкой в бок. Красавчик каждый раз смеялся, но вскоре ему это надоело, и он надолго замолчал, погрузившись в раздумья. Сюзи ему не мешала. Она глотала свежий, обжигающий холодом воздух, рвущий ее волосы, и ей становилось от этого лучше, точно она принимала лекарство порциями.
   Винди все молчал. Наверное, обдумывает свое положение, подумала о нем Сюзи. Анализирует свое новое положение, к которому еще не привык: положение брошенного девушкой парня. Наверное, строит в уме защитные редуты, так как знает, что Фризи так просто дело не оставит, без последствий. Нет, не простит. Не в её это духе. Не в её стиле. Да и свидетели! Куда ж их деть? Такое количество. Разве опять же ту самую бомбу сбросить на «Люцифера». Чтоб всех разом, одним махом...
   Сюзи даже рассмеялась своей выдумке. Винди развернулся к ней всем телом вполоборота, и, тряхнув головой, словно отогнал стаю приставучих мух, вьющихся вокруг него, с интересом посмотрел прямо ей в глаза.
- Что? Что опять случилось? – спросил он.
   Сюзи пожала плечами, и опять прыснула в кулачок, не удержавшись. Её распирало от смеха, она просто давилась им. Винди продолжал её разглядывать, точно изучая. Всё больше и больше его лицо приобретало то пакостное выражение, с каким рассматривают только что купленную в магазине замысловатую вещицу. У Сюзи разом пропало желание веселиться.
- Лучше смотри на дорогу, а то врежемся, - предупредила она.
- Ладно, - сказал Винди, и отвернулся. Но лишь на мгновение, и тотчас обернулся.
   Сюзи была уверена, она даже могла поклясться, что ей удалось прочитать его мысли, пока он еще долгие две минуты смотрел ей в глаза, не моргая. Она видела, как одна из них медленно рождается в нем, будто у них был один мозг на двоих, или извилины извивались по одному трафарету и деться ей, этой загнанной в угол мысли, было некуда, как только двигаться в одном, известном им обоим, направлении.
- Ну, говори, - прошептала она и вся напряглась от ожидания.
   Но Винди сказал не то.
- Ты случаем не в школе учишься?
- Все девушки так или иначе учатся, - грубо ответила Сюзи. – И почти все учатся в школах.
 - Прости, я хотел сказать, спросить: ты учишься в школе, что на Седьмой улице?
- А тебе какое дело, в какой школе я учусь?
- Не надо грубить, Сюзи.
- Так зачем тебе знать? Хочешь пожаловаться директору? Написать кляузу? Учти, я – не простая штучка, и так просто не позволю себя обижать.
- О, это я уже знаю, - согласился с ней Винди.
- Вот и прекрасно. Тогда зачем тебе такая информация?
- Ну... – Винди раздумывал, что и как сказать. – Как бы тебе это сказать? Так, чтобы не обиделась.
- Говори честно и правдиво, не ошибешься, - приободрила его Сюзи.
- Ты думаешь?
- Конечно. Это единственный выход, когда хочешь покритиковать или поделиться с кем-нибудь неприятной информацией. Это то средство, которое гарантирует твою безопасность, а также что тебя выслушают без негативных реакций. Поверь мне. Это уже много раз испробовано.
- Разумно. Но, пожалуй, я не со всем соглашусь.
- Как хочешь, - сказала Сюзи, отвернулась и стала смотреть на окрестности. – Только тогда не узнаешь ответ.
- Да ладно тебе, - тихонько толкнул её в плечо Винди, переходя на шутливый тон. – Не обижайся заранее. Я к тому же еще ничего не спросил. Так что повода для обид нет.
- Нет? – спросила Сюзи, тоже вдруг повеселев.
- Нет, - подтвердил Винди. – Нет, и не будет.
- Тогда чего мудришь?
- Действительно, чего это я... Я просто хотел спросить, в каком классе ты учишься? Совершенно безобидный вопрос, не находишь?
- Будем считать, что этого вопроса я не слышала, пропустила мимо ушей, или ты просто мне его не задавал.
- Ладно, проехали, - сказал Винди. – Не буду больше спрашивать. Военная тайна. Да? Ну, а как насчет следующего: а порошок кто дал?
   Девушка напряглась. Что ему известно, подумала она?
- Молчишь. Не скажешь? Не надо, сам узнаю.
- Зачем тебе это?
- Ну, хотя бы затем, чтобы морду набить этому типу.
- Хм, не вижу смысла, господин учитель.
- А ты во всем пытаешься видеть смысл?
- Как иначе. Без него жизнь обречена на существование.
- Все это философия, пустая болтовня, - повысил голос Винди. – А вот, что действительно с тобой происходит, это уже не болтовня, и никакая не философия. Это жизнью и называется.
- А чего ты так за меня беспокоишься? – подхватила спор Сюзи.
   Подбоченись, она напоминала сейчас несушку на насесте.
- А потому что я теперь за тобой буду присматривать. Понимаешь? Буду заботиться о тебе.
- С какой стати? Никто тебя об этом не просит.
- Знаю. Это жест моей доброй воли, - пошутил Винди.
- А что мне теперь прикажешь делать с этим твоим... жестом? – спросила Сюзи, озадаченная таким неожиданным оборотом дел и таким крутым поворотом разговора. – И откуда мне знать: добрый он или нет? Может быть, ты мне теперь сопли будешь утирать...
- Буду, если нужно...
- И вторым папашей заделаешься? А может в постель... в любовники ко мне таким своеобразным образом напрашиваешься?
- Остынь, красавица. Ты еще маленькая для таких разговоров. Вот подрастешь немного, и может быть годика через два-три...
- И не надейся. Ты не в моем вкусе.
- Ну и отлично. Договорились.
- И вовсе я не маленькая, - на полном серьезе сказала Сюзи. – Не нужно меня опекать, и за мной присматривать не нужно, найдется, кому это сделать. Ничуть не хуже тебя это сделают. Лучше воспитывай и приглядывай за своими подружками. Вон, одна убежала уже. И след простыл.
- Погоди, не простыл еще, - невесело ответил Винди. – А что касательно подружек, так нет их.
- Врешь!
- Готов на крови поклясться. А Фризи просто так не уйдет, еще покажет свои коготки. Они у неё острые, как сабли.
- Боишься?
- Кто? Я? – Винди встрепенулся, но тут же обмяк. – Да, верно. А кто не испугается?
- Я не испугаюсь, - сказала Сюзи, её глаза блеснули в свете встречных фар, вырванных из темноты, как зрачки волчицы у костра.
   Красавчик прищурился, что-то не понравилось ему в тоне спутницы. Как она сказала, как посмотрела на него. Сюзи покусывала нервно нижнюю губу и ждала ответа. Но Винди молчал. А что он мог ей сказать? Что ничего не боится, никого не боится. То, что ей хотелось услышать от него. Но ведь она и так считала его храбрецом. Как бы заочно, без лишних слов, без доказательств. Зачем ей еще одно подтверждение уже известного факта?
- А ты смелая, - сказал он. – Я серьезно, без подколов.
- Нет, не смелая, но какой-то там девки не испугаюсь. Тоже слово даю.
- А парень у тебя есть?
- Тебе это зачем знать? Какое тебе до этого дело?
- Так, интересно. Есть ли у такой смелой девушки любимый, дорогой ей человек.
- Всё тебе интересно. Какой интересующийся человек оказался на поверку, - сказала Сюзи по-взрослому, как будто она была старше Красавчика, а не он её. И добавила: - Совсем, совсем другое впечатление производил.
- Лучше? Хуже?
- Кому как, - уклончиво ответила девушка.
- А тебе?
- Мне без разницы. Фиолетово.
- Теперь ты врешь, - поймал её на слове Винди.
- Никогда, - отчаянно замотала головой Сюзи.
- Врешь, врешь, - засмеялся добродушно Винди, Сюзи так нравился этот его заливистый, веселый смех, настолько, что она мгновенно таяла, едва его услышав. – Да, ты хоть помнишь, что произошло на дискотеке в баре?

14. Что произошло в баре «У Люцифера».

   Винди с этого начал свой рассказ:
- Когда мы вошли в зал... то есть я и Фризи, ты была уже внутри. В баре. И...
   Сюзи слушала и не верила своим ушам, внешне она казалась обескураженной тем обстоятельством, что совершенно ничего, ну или почти ничего не помнит из того, о чем подробно поведал разговорившийся вдруг Красавчик.
   Он с тщательностью заинтересованного лица расписал ей события вечера, стертые в памяти. Сюзи даже отметила, между прочим, про себя: «Не думала, что он окажется таким педантом».
   Винди обстоятельно, во всех нюансах расписал этапы её падения. Шаг за шагом. Это было невыносимо слушать. Но это нужно было выслушать до конца. От этого что-то зависело, она была в этом уверена. И от этого казалась еще более растерянной, нежели после воскрешения в баре.
   Обилие информации, а хуже всего непристойных фактов, вылившихся на её голову, холоднее того потока воды, что обрушила на неё «королева» в туалете «У Люцифера», подействовали на неокрепший, несформировавшийся организм отрезвляюще, но, на её взгляд, они носили не созидательный, а скорее характер разрушений. По сути, удар пришелся на тело еще незрелого, только что вылупившегося на свет подростка, а не взрослой самостоятельной девушки, которая способна отчитываться за свои поступки, выдерживать и давать отпор невзгодам.
   Действует лучше любого вытрезвителя, подумала Сюзи о рассказе Красавчика. Мог бы и пощадить, изверг, умолчать кое о чем. Нет, нельзя ему пока доверять подрастающее поколение. Рано.
- Я тебе не верю! Ты все это выдумал, - хотелось ей выкрикнуть после каждого слова Винди. Но она молчала – все же и дослушать до конца входило в её планы.
- ...держала в руке микрофон, тот, которым пользуются для караоке. Ты смешно пародировала одну известную певицу. Ну, ты знаешь: Мэрилин Монро. Ту песню: “I love you, mister president”.
- Не помню, - тихо сказала Сюзи.
- Все смеялись, я бы сказал: гоготали. Это я о тех, кто обступил кольцом сцену. Фризи еще спросила меня: «Что, кто-то из звезд приехал?» Такая дура! Они веселились от души, откровенно потешались и хлопали в ладоши от удовольствия. Как на настоящем концерте рок-звезды или поп-группы. Особенно, когда ты, как и Монро, присела, затем встала и в наклоне сделала руками клин в юбке между ног. Честно признаюсь, такого сногсшибательного успеха в «Люцифере» я никогда не видел. Зал просто взорвался от восторга, многие даже топали ногами и визжали, как поросята, и поливали друг дружку пивом из бутылок. Ты была на высоте, Сюзи. Нет, честно. Это был успех. Твой успех.
- Спасибо.
- Ну, я и подумал сначала: обычная надравшаяся вертихвостка...
- Прошу, пожалуйста, без оскорблений.
- Я же не знал тебя раньше, никогда не видел, хотя многих там знаю. Да, так вот, мы с Фризи вышли танцевать. Она пригласила и, сама понимаешь, отказаться я не мог.
- Мне фиолетово, я уже говорила.
- Ты к тому времени уже стояла у стойки бара. Закончила своё выступление. Совсем недалеко от нас: в зале «У Люцифера» всегда много народу, а так как зал маленький, то, сама понимаешь, все всегда оказываются недалеко друг от дружки. Как шпроты в банке.
- Угу.
- Как вдруг один пьяница, я его толком и разглядеть не успел, настолько все быстро произошло, оказался рядом с тобой. Помню только, что он был с бутылкой пива в руке и шатался, будто находился не в помещении, а на улице, и его все время ветром сбивает с ног. Можно сказать, что он совсем не держался на ногах. Он протянул тебе пивную бутылку и что-то сказал. Я не расслышал.
- Ты что следил за мной?
- С чего это ты взяла?
- А зачем пялился? Другого равноценного объекта не нашлось во всем заведении. А где в это время была величественная особа, которую сопровождал?
- Не знаю, что сказать на это. Так просто. На тебе, наверное, глаз отдыхал, - нашелся с ответом Винди. – Понимаешь, в баре, как на помойке, одни отбросы кругом валяются, некуда взгляд приложить, чтобы не замусолить.
- Будем считать, что комплимент удался. Дальше.
- А дальше всё, как в кино: я и не сразу понял, что произошло. Только когда все закончилось, понял. Это как быстро промотанная пленка. Надо медленно отмотать назад, чтобы разобрать, что к чему.
- Очень надеюсь, что сейчас ты с этим разобрался.
- Ха, еще бы! Теперь-то уж конечно. Когда этот кошмар позади.
- Не тяни, а то скоро приедем, а ты еще все на полпути. Плетешься, как черепаха.
- Окей, ускоряюсь, - Винди даже прибавил газу. - Значит, пока я отдыхал, то есть мой глаз... парень очутился на полу с разбитой в кровь головой. Я-то думал, он тебя поздравить подошел, ну там спасибо за представление сказать... еще что. Сначала я подумал, что он тебя полить хотел из бутылки, как делали все у сцены во время твоего шоу. Ну, или максимум на что он был способен, на что его фантазии хватило бы – это полезть с поцелуями. Однако такой ответной реакции я не ожидал. Может быть, он с сальностями приставать стал – они же там одни уроды и быдло.
- А что ты ожидал? Что я отдамся за бутылку пива? Прямо в баре. За стойкой.
- Тише, дет... Сюзи. Я же не в этом смысле. И вообще, ты хочешь услышать концовку, или как?
- Валяй. Но оставь свои объяснения и комментарии для полицейского участка.
- Во, кстати. А ведь всё могло закончиться этим.
- Но ведь не закончилось.
- Нет.
- И на этом спасибо.
- Во-во. Это я и хотел услышать от тебя.
- Ну, услышал, а теперь продолжай.

15. Расправа с братьями Дериками.

- Он лежал на полу среди рассыпанных вокруг него осколков. Если б не кровь, сочившаяся из затылка, можно было сказать, что он – один из тех безумцев, участников конкурса, кто дольше пролежит на груде из стекла, не поранившись. Есть такое шоу. Да-да, не буду отвлекаться.
   Он лежал там, распростершись по всему полу, прямо перед стойкой бара, а у тебя в руке – расколотая бутылка, точнее то, что от нее осталось: розочкой оно было обращено вверх, а горлышком – вниз, оттуда и капала кровь. Не, даже стекала, потому что лужа - и под твоей рукой, и под его, под самой головой этого бедолаги. Здорово ему досталось от тебя. Ну, да сам виноват, не надо было соваться.
- Что еще? – спросила Сюзи.
- Я сразу догадался, в чем дело. Как только увидел. И еще стекло, зеленное такое, измазанное в красном, в крови, а поблескивает так жутко, что я поежился. Вот как сейчас помню.
- А что еще помнишь?
- Да все помню. Как за тобой погнался этот урод Мо Дерик, я его знаю, пожалуй, даже лучше всех знаю. Знаю, какой он урод. Иначе не говорил бы о нем так. Ты – на сцену, он – за тобой. Ты опять соскочила и прыг... за мою спину спряталась. Это было полной неожиданностью. Представь себя на моем месте?
- Нет уж. Мне себя-то на своем месте трудно представить.
- Ладно, как скажешь.
- Тогда представь другое: Фризи рядом со мной, кругом глаза, а тут ты, за моей спиной.
- Ну, это я могу. Все-таки не могу... Не может быть... Как это возможно, чтобы я ударила его бутылкой по голове?
- Можно было бы подвергнуть сей факт сомнению, но поблизости от трупа кроме тебя никого не было.
- Что-о-о! Трупа! Какого трупа?
- Что ты, успокойся. Возможно, я поспешил, и он еще был жив.
- Был?
- Ну, был. И сейчас, опять же предположу: возможно, еще жив. Его отвезли в больницу на скорой. Я потом узнал, что тот, кого увезли, был братом Мо.
- Какого еще Мо?
- Ну, того, который за тобой погнался.
- А его я не била?
- Нет, его не била.
- Ничего не помню. Я была пьяна.
- Я знаю. И наркотик.
- Да и он. Все удовольствия в одном флаконе.
- Ну, со вторым я разберусь.
- Что произошло дальше, когда этот Мойша догнал меня?
- Не Мойша, а Мо. Если б догнал, то мы с тобой сейчас не разговаривали бы. Мо – еще та штучка. Как я говорил, урод, но в авторитете среди бандитов. У него своя шайка. И брат, которого звали Фоб, тот, который лежал на полу, а потом уехал на скорой, его правая рука. Был, во всяком случае.
- Не шути так, Красавчик. Мне сейчас не до шуток. Ты же не знаешь точно: умер он или нет? Его ведь увезли, а в больнице могли и вылечить. Ведь так, могли?
- Могли, конечно, если б постарались. Деньги у Мо водятся. Он сразу и укатил за ними вслед. Так что, думаю, дал там кому нужно в лапу и теперь всё окей. Ни к чему не придерешься. Несчастный случай, или прочая ерунда. Так что, не стоит и расстраиваться по пустякам, Сюзи. Только одна просьба, милая: обращайся ко мне по имени. Винди, меня зовут, не Красавчик.
- Хорошо, запомню. Но как же ты говоришь, что он, этот урод - Мо или Чмо - меня не догнал, когда все ж догнал. Или ты прикрыл меня своей спиной?! – догадалась Сюзи. – Или грудью, хотела я сказать... в общем, как это обычно называется?
- Молодец, вспомнила, что было дальше.
- Нет, - сказала Сюзи, и внезапно сердце у неё похолодело. Её сегодня постоянно бросало то в жар, то в холод. – Погоди, ты что... что ты сделал?
- Всего лишь дал ему в морду, - сказал Винди со своей обычной улыбкой на лице. – А что? Не стоило этого делать?
- Но почему?
- Ну, не знаю. Надо же было что-то делать в этой ситуации. Очевидно, другого выхода не нашел, как дать ему в морду.
- Это могло для тебя плохо кончиться? – с упреком сказала Сюзи.
- Не хуже, чем для тебя. То, как ты решаешь вопросы.
- Да уж, мы стоим друг друга.
- Думаешь. Это заявление обнадеживает.
- Опять шутишь?
- Ни капельки. Я серьезно, как никогда.
- Ну ладно, а почему он, этот Мо, тебя отпустил... ведь вы не подрались?
- Наверное, заспешил к раненному брату. Тут как раз подъехала машина с медицинской помощью. Она брату была нужнее, чем молниеносная месть. Вероятно, вспомнил мудрую пословицу, что месть должна быть холодным блюдом, никак не горячим. Не знаю, почему? Я у него забыл спросить.
- И что теперь будет? – спросила Сюзи, когда смогла соображать здраво.
- Хороший вопрос, - поблагодарил её Винди. – Не ударь я его, он бы не остановился. Не уверен, конечно, что именно этот удар охладил его пыл. Может быть, Фризи?
- Что Фризи?
- Ну, она стояла рядом, всё видела. Может, подала какой-то знак?
- Какой там еще знак?! – вскипела Сюзи. – Не переоценивай возможности этой куклы, Винди.
- Хорошо, - спокойно ответил Красавчик. – Будем считать, что я – такой всемогущий. Только вот сижу теперь рядом с тобой и ломаю голову, чем это приключение обернется для меня? Еще ссора с Фризи как нельзя некстати пришлась. Дурак я! Нужно было просто сдержаться. Но, видно, накопилось, вот и выплеснул. Словом, прибавилось проблем за день. Да, веселенький вечерок выдался.
- Теперь понимаю, почему мы втроем оказались в туалете «Люцифера».
- Слава богу, допетрила наконец. А то весь вечер твердила, как заводная кукла: не понимаю, не понимаю. Конечно, это мы с Фризи увели тебя от греха подальше. Макс хотел вызвать полицию, но «королева» всё утрясла. Так что с полицией, по крайне мере, у тебя проблем не будет.
- Значит, я тебе должна быть благодарна. За всё, что ты сегодня для меня сделал.
- Да, не мешало бы сказать спасибо. Только, если по справедливости, ты и Фризи должна поблагодарить. Ей ты тоже обязана: именно она спасла тебя, без неё твои дела были бы «пшик». Я не поставил бы и цента за твою жизнь. Впрочем, как и за свою. Так что, мы оба в долгу у неё.
- Нет уж. С ней расплачиваться я не буду.
- А со мной?
- С тобой еще подумаю, - пошутила Сюзи. – А, вот и мой дом. Хватит кататься, приехали.

16.  В автомобиле Красавчика.

   Автомобиль Винди уже не первый час стоял у подъезда дома, где жила Сюзи. Уличный фонарь бросал конусообразный сноп света на искрящийся росой капот. И брезентовую крышу, которую Винди поднял, как только стал моросить мелкий, неприятный осенний дождик.
   Дождик перестал идти. Но крышу Винди не опустил.
   В свете фонаря витали мельчайшие пушинки пыли, вспыхивая и зажигаясь, они тухли, устилали влажный асфальт под протектором широких колес. И сразу пропадали, исчезали, растворяясь в кашице грязи.
   Так же, как и всё живое на земле подчинялось неизменным во времени законам, в искусственном электрическом освещении рождались и жили самостоятельной и такой короткой жизнью песчинки, странным образом разраставшиеся и набухавшие прямо на глазах Сюзи. Они начинали блестеть, точно россыпь крошечных алмазов. И одновременно они казались до того маленькими, что, кажется, не имели веса, а были лишь наполнены воздухом, точно гелием миниатюрные воздушные шарики.
   Эти воздушно-алмазные, полудрагоценные шарики казались прозрачными капельками, вначале своего пути зависшими в желтой пустоте, а затем медленно и плавно раскачиваясь, порхающими туда-сюда, как бабочки с надломленным крылом, которые не смогут больше никогда взлететь.
   И также в высоком полночном небе далеко-далеко, в густой еще и непроглядной черноте жили своей жизнью, вспыхивая и пропадая, редкие звезды-сапфиры.
   Как же далеко до них, думала Сюзи, глядя на звезды, на те, которые исчезали, как потушенные лампочки, и на те, которые продолжали еле-еле освещать небесный свод. Целые миллионы лет, прошептала она.
- Что ты сказала? – ласково спросил Винди.
   Сюзи полулежала в объятиях Красавчика. Тонкая и подрагивающая всем телом, как ивовый прутик. Свободной рукой она гладила его по волосам, по длинным и светлым волнистым волосам, до которых в мечтаньях дотрагивалась тысячу раз, не зная, однако, насколько они мягки и шелковисты. А ведь она даже не знала раньше, как они пахнут!
   Сюзи чуть приподнялась и осмотрела его профиль. Да, Красавчик безупречен во всём. Она почему-то вдруг вспомнила об отце. И мысли её приняли слегка темный осадок.
- Как же далеко до них. Как же далеко, - опять прошептала Сюзи. – И как, должно быть, тернист до них путь.
   Сколько совсем не драгоценных, а не подъемных камней, если не глыб, придется им переворочать на пути к своей цели, к миражу свободы, что соблазнительно маячит впереди, точно самая большая на свете звезда, зажженная для них кем-то могущественным и всесильным, может быть, даже самим Богом, и служащая им ориентиром.
   Что значат эти слова, когда говорят о счастье и процветании? Что в действительности они значат для большинства людей, которые не достигли поставленной цели, для кого она стала недостижимой в силу многих обстоятельств и причин, изменить которые они не смогли? И что значит слово крах?! Слово, которое так любят повторять взрослые, оборачиваясь взглядом назад, оценивая и подводя черту, или ставя жирную точку, под всей своей жизнью.
   Крах неудачников. Крах надежд, иллюзий и всей жизни.
   У Сюзи глаза наполнились слезами. Они также заблестели, как и алмазные капли-песчинки за запотевшим ветровым окном.
- Ты что, Сюзи, - спросил Винди. – Не надо, милая. Не надо плакать.
   Сюзи вся завибрировала, а Винди наклонился над ней и жадно припал к её губам. Они были солоноватые на вкус, но сухие в отличие от мокрых щек.
- Не надо, - прошептала Сюзи, но губы её сказали иное. Они раскрылись, и стали страстно отвечать на поцелуи, которыми осыпал её лицо Красавчик.
   Винди нервно поискал что-то на её красной бархатной жакетке и, найдя, начал одну за другой отстегивать все восемь крохотных перламутровых пуговичек.

17. На другой день.

   На следующее утро Сюзи вела себя так, как будто ничего не случилось. Школа гудела, как улей, но она упорно не замечала пристального внимания к собственной персоне. Она порхала, как та бабочка ночью за стеклом автомобиля Красавчика, и её не волновали чужие проблемы.
   Винди целый день искал её, но в школе Сюзи удалось каким-то образом избежать с ним встречи, а вечером на дискотеку она не пришла. Идти к ней домой и пробовать звонить в дверь? Нет, на это Винди не решился. Как ни отважен он был порой, а иногда и безрассуден до чертиков, такой отчаянный шаг в его арсенале не значился.
   Родители – это было табу для любого школьника, будь он из младшей, средней или старшей группы. Вмешиваться в дела взрослых считалось у них последним делом. Это, когда уже другие меры не помогают, и под ногами последняя ступень перед падением в пропасть, перед катастрофой.
   Между тем слухи о вчерашнем инциденте в «Люцифере» разнеслись мухой по коридорам школы, что-то просочилось в город, и даже в печать. Скупая строчка в ежедневных «Городских вестях» сообщала, что вчера в одном из баров города произошла поножовщина. Один человек, извещала горожан газета, пострадал и был доставлен в городскую больницу, сейчас он в реанимации.
   Винди, прочитав заметку, сплюнул в пивную кружку, хотя еще из неё не допил.
- Вот, уроды, - сказал он в гневе. – Им бы только жареное быстро приготовить и подать красиво на блюде. Чтоб пахло, чтоб было вкусно и следов не найти, откуда окорок родом. Борзописцы проклятые.
- Так это везде так, - сказал слоноподобный Макс, возвышаясь над стойкой бара. – А что там написано?
   Он не любил читать газеты, ему все новости приносили многочисленные и болтливые посетители, легкие на язычок. А если в баре никого не было, он мог включить телевизор над стойкой и настроить на новостной канал. Но вряд ли даже при работающем телевизоре он мог что-либо уловить из беглой речи корреспондентов. Забот у него хватало и без того. Да и включал он ящик только для посетителей: ему было уже давно наплевать на весь мир с его проблемами.
   Так он всем и говорил: «Вы как хотите, а мне не до вас. Разбирайтесь сами. Главное, чтоб в баре все было тихо».
- Пишут, вруны, что Фоб в реанимации, - сказал Винди.
- А что? Что-то не так? А где он вообще?
- Да всё, Макс. Всё не так, - ответил Винди. – Всё не так, как пишут и болтают. Фоб давно уже как дома. Жив здоровёхонек. Уже второй раз за пиццей в супермаркет мальчика посылали.
- А ты откуда знаешь?
- Уж поверь, знаю, раз говорю, - нахмурился Винди. – Видели, как курьер дважды доставку оформлял.
- Ну, тогда всё в порядке, - заключил бармен и внешне успокоился, во всяком случае, сделал вид, что успокоился. – Всё с ним будет в порядке, раз аппетит вернулся.
   И он в очередной, наверное, в тысячный раз протер сверкающую чистотой отполированную тряпкой стойку бара.

   А разговоры в школе между тем не смолкали и беспрерывно крутились вокруг кандидатуры Сюзи, как главного действующего лица. Частично они затрагивали и Винди. Впрочем, он был второстепенным персонажем и на роль главаря не годился. С такой смазливой мордашкой, как у него - только в артисты. И, конечно, они не могли обойти стороной братьев Дерик. Им-то досталось сполна на орехи.
   Странно, но это было не такой уж редкостью. В упомянутом заведении постоянно происходило нечто подобное: не мордобой, так драка или кровопускание. Ничего нового вчера там не произошло, по общему мнению.
   Ничего нового, что могло поразить или шокировать публику. Новостью можно было разве что обозвать инцидент с «королевой».
   Это стоило чего-то и могло привлечь внимание школьной общественности. А всё потому, что тут попахивало революцией и, что особенно настораживало и электорат и плебисцит, попахивало тут, и очень конкретно попахивало, преддверием новой коронации. Такое не часто происходит в жизни. Может быть, раз или два за всю историю. Ну, может и больше, но тогда нужно прожить очень долгую и любопытную жизнь. Что не каждому удается.
   Ни кому не хотелось пропустить жареное, как сказал Винди Максу. И уж, конечно, никому из них, да и никому из ныне живущих на белом свете не было дело до того, откуда родом окорок.

18. Пресса и полиция не прочь попробовать жареное.

   Разговоры разговорами, но как только дело заходило о новой ученице из их школы, вдруг приобретшей статус неприкасаемой в свете заметных - на фоне рядовых и будничных - событий прошедшей ночи, все школьники, до единого, почему-то выбирали странную и весьма подозрительную тактику.
   Даже при одном только упоминании её имени они сразу же предпочитали замять опасную тему, свернуть либо перейти на другую дорогу, нейтральную и не такую остросюжетную. Или - точно проглотив язык, причем все разом, - они просто-напросто отмалчивались. Как немые рыбы. А что, рыбы – умные твари. С немого и спрос невелик.
   Имя несло вслед за собой какое-то проклятие, или что-то такое, чему объяснения не находилось. Своя голова дороже, справедливо считал при этом каждый, и что особенно наглядно: даже выделить из них зачинщика было непросто – все, как один, сошлись на такой обыденной и прозорливой простонародной истине. Лучше иметь голову на плечах, чем её же, но в кустах. Да, умный был этот народец – не по годам сообразительный Жиронский молодняк.
   И что-то еще додумывал каждый, но вслух не произносил. Отныне Сюзи стала недосягаемой для толпы. Красавчик тот был с вершины Монблана, а Сюзи в один миг вознеслась еще выше. До самых небес.
   От этого подробности драки и удачного концерта остались за скобками.
 
   Никому не удалось восстановить все детали минувшего вечера, включая сюда и приезд скорой помощи и последовавшее затем всенародное обсуждение перед барной стойкой.
   Оно закончилось массовой потасовкой. Так как между посетителями бара и в частности дискотеки, которая как раз входила в программу вечерних развлечений в этот день, образовались значительные расхождения во взгляде на картину батальных действий. Всех особенно задевал тот факт, что инициатором скандального происшествия оказалась обезумевшая девчонка с Седьмой улицы. Тем более что до сей поры она была для всех незаметным птенчиком, чуть оперившимся, и почти никому не была известна. И неожиданно, вдруг вот так взлетела.
   Раздор возник в процессе спора относительно справедливости неверной оценки итогов быстротечной компании воинствующей Сюзи и вырос в результате в еще более потрясающее, особенно по масштабам, побоище.
   Казалось бы, совершенно беспричинно и спонтанно возникшая, буквально на ровном месте и не понятно из-за чего вспыхнувшая неразбериха вынудила в обычной обстановке уравновешенного и даже слегка флегматичного Макса прибегнуть к непопулярным методам. Что он и сделал незамедлительно, опасаясь за своё имущество. Он обратился к независимому арбитру в лице городской полиции.

   Не удалось это сделать и вездесущей прессе, не упустившей шанс позубоскалить и примчавшейся раньше всех на горяченькое. Не удалось и полиции, как всегда задержавшейся и прибывшей чуть позже пятой колонны, как будто она добиралась до «пожара» на перекладных, а не в ревущей смерти на колесах, увешанной вспыхивающими, как фосфор, мигалками. Несмотря на все их старания, добиться вразумительных результатов расследования не получилось. Ну, не вышло, так что с того взять. Взятки гладки, как говорится. Так бывает иногда, когда стены не говорят, молчат, а люди... ну, а люди – тем более.
   Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Будто всё в тот злополучный вечер происходило в искусственно созданном вакууме, либо в естественном безвоздушном пространстве, где звуки, стало быть, в одночасье растворились, а глаза ослепли. Не бар, а комната смеха, сказал один из пары полицейских, направленных по вызову к месту «преступления» для проведения обычных в таких случаях спецмероприятий.
   Но и утаить ничего оказалось невозможным. Свидетели-то были. Были, все-таки. Правда, показания их были крайне противоречивые  и не постоянные, но все ж таки они были. Некуда они теперь не исчезнут, и некуда от этого факта не денешься. Значит, существовало то, за что можно уцепиться, за какую ниточку схватить и потянуть.
   И пока второй полицейский осматривал место и опрашивал свидетелей, до тех пор, пока все не разъехались по своим делам, первый время даром не терял, а кое-что собрал для улик.
   За неё-то этот сметливый полицейский и потянул, пока она не размоталась до конца. Его еще звали за глаза злым полицейским. И, конечно же, другого – напарника – все звали добрым полицейским. Не полиция, а комната смеха.

19. Порядки в школе и городе.

   Группировки подростков в школе по аналогии с взрослыми преступными объединениями назывались «кланами». Или просто Бандами. У каждой группировки имелся свой «король», более-менее авторитетный. От его положения зависел статус клана.
   В эти, описываемые нами дни все до единого кланы находились в отпуске. Так называли дни, когда ни одна группа не смела предъявить претензии другой. Это было время перемирия. И оно было продиктовано жесточайшей необходимостью, ибо город нуждался в передышке от бесчисленных кровопролитных разборок.
   Кто кого нагрел с перепродажей зелья, кто кого поимел, кто поимел больше, а кто меньше - от продажи наркоты и прочей высокорентабельной продукции, сейчас об этом не было и речи. Спор не стоил тех денег, из-за которых затевался. Не стоил свеч, или «выеденного яйца», как говорил младший Дерик, когда еще был во здравии, и его голова не напоминала раздробленный пассатижами грецкий орех.
   Во всяком случае, ни спор, ни даже голова одного из главарей не стоили так дорого, чтобы за них платить такой дорогой валютой, как междоусобная война между кланами.
   И каждый главарь это понимал.
   Понимал это и Мо Дерик.
   Вероятно, понимали это и другие, не менее кровожадные и амбициозные главари шаек. Но, тем не менее, никто из них не решался сделать первый и решающий, да просто опрометчивый,  шаг к перемирию. Все боялись.
   Пока не нашелся прозорливый и дальновидный стратег, кто затушил разросшийся конфликт, и при этом оставил за собой право на ответный ход в отношении противника, соблюдая внешне все атрибуты дружелюбия. Он сдержал эмоции и разумно взял паузу, чтобы оставить на потом кровожадные замыслы о мести. Надо признать, что он был очень умен. И дальновиден.
   Но это был не Мо. Он вообще не имел никакого отношения к Бандам. Он был, как царь... или Бог, который руководит свыше. И при этом ни за что не отвечает. Хотя никто его не знает, никто не может его поправить и ослушаться его приказов. Он могущественнее всех в Жироне. Так, кто же он?

Директор школы?

Сноб, отец Фризи?

Начальник полиции?

Кто?


20. После драки.

   Макс хоть и вызвал копов, но никто не посмел осудить его. Потому что каждый понимал: в подобной ситуации иначе поступить было невозможно. И это даже считалось полезным делать время от времени. Это как обновить свежую кровь. А полиция выступала обычно в качестве донора. Черная кровь бандитов, проституток и наркоманов разбавлялась красненьким. И жизнь вроде вновь била ключом.
   Это случалось и раньше: драки и кровопролитие, и изредка полицейское внедрение в жизнь бара, несмотря на негласное правило не вмешивать в дела притона правоохранительные органы. Оно же утверждало, что каждый в городе должен заниматься своим делом: полиция - охранять и соблюдать права добропорядочных граждан, а сами граждане эти права использовать по своему усмотрению и вполне справедливо требовать от представителей власти защиты собственных интересов. Что касается обязанностей, никто особенно в них не заморачивался. Если вообще о них вспоминал. Своих скелетов в шкафу предостаточно.
   Нет, конечно, о них знали, но как-то не очень их придерживались. Это как-то было не принято. Учить их наизусть и исполнять в точности, в соответствии с буквой закона. Тут, конечно, было над чем поработать. Вообще, лень – это неискоренимый недостаток всего человечества. Особенно, когда речь заходит об обязанностях. Тут любой поневоле становится глухим и слепым. Кому хочется платить по счетам?
   Все же о них знали, о своих обязанностях. И этого было достаточно. Знали примерно следующее: что нужно соблюдать законы, вести примерный образ жизни, образцовый, короче говоря. Вот, собственно, и всё. Чего голову забивать пустяками. Об этом образе горожане имели не совсем отчетливое представление. Даже можно сказать расплывчатое. Что за образ такой? Как он выглядит в натуре? И как, собственно говоря, эти порядки должны укладываться в рамки поведения каждого индивидуума в отдельности? Три сакраментальных вопроса, так и оставшиеся без ответа.
   Но, однако, при всей туманности и неопределенности в понимании норм поведения, такое основополагающее правило, как соблюдение законов, никем не оспаривалось. И понятие «порядок» трактовалось более-менее правильно.

   На территории же Макса царили иные порядки – тут правила бал вседозволенность, тут не было границ, которые не позволялось преступить...
   Несмотря на предостережения и многочисленные запреты, наложенные администрацией школы, многое, что скрывалось за её стенами, все-таки вылилось в прессу.
   В связи с тем, что информация передавалась с искажениями, ведь история пересказывалась на все лады, и каждый считал своим долгом внести что-то своё, специальное и оригинальное, свой колорит и видение картины в целом, то на выходе она сильно деформировалась. Что выглядело нормально и естественно. Кому не захочется, пользуясь случаем, почесать язык? Хотя, еще один аргумент в пользу досужих сплетников, от такого неосторожного обращения еще никто за всю историю школы не пострадал. А их, этих историй, было великое множество.
   Если поначалу первоисточники – очевидцы, а не «фальшивомонетчики» - придерживались достоверности, то второе или третье лицо, или ухо, привносило много дополнительных деталей. История обрастала, как ком, новыми подробностями, обретала новые оттенки, звучание. Так что к концу уже было не разобрать, где там своё, а где сочиненное, чистой воды выдумка.

   Одно являлось неоспоримым фактом – героиней вечера все назвали Сюзи. Без вариантов. Ей присудили высокую оценку, наградив за беспримерную, отчаянную храбрость, за представленное на суд зрителей исполнительское мастерство, и даже отметили её остроумие, хотя никто не мог вспомнить, где и когда она его продемонстрировала. Никого такая мелочь уже не интересовала.
   Ведь многие аплодировали Сюзи не из-за солидарности с обезумевшей публикой. Ими двигало иное чувство: поддавшись магии и ни с чем несравнимым обаянием певицы, они потеряли голову и способность здраво рассуждать.   
   Интересовало их другое: если даже конфликта между «королевой» и Сюзи не было, то тот простой факт, что Сюзи находилась в обществе высокопоставленной особы, многое что значил. И этого-то никто не сумел бы оспорить. Потому что этого факта просто невозможно было не заметить. Он был на виду. Просто быть допущенной в общество влиятельных старшеклассников, коими являлись Фризи и Винди, известный как Красавчик, означало, что Сюзи поднялась в глазах школьников, и соответственно её авторитет высоко подскочил.

21. Начало войны.

   Красавчика не трогали. Фризи вела себя также странно, если не сказать очень странно. Будто она ни на кого не держала злобы, и не сердилась. Будто ничего с ней в баре не приключилось, и все, что произошло накануне, сущие пустяки и вздор. Иному, не осведомленному в перипетиях ночного конфликта индивидууму, могло показаться, что для неё, для Фризи, события предыдущей ночи были не чем иным, как вещим сном, или они стерлись из её памяти, как сон. Вот, она проснулась утром... и нет вчера, нет того, что было вчера. Есть только сегодня. А вчера тут и не пахнет. Растворилось вчера. Сгорело жаркое, и его выбросили в мусорное ведро, не попробовав.
   Она больше не смеялась, как привыкла. Не хохотала во все горло, точно её рвало. С лица её пропала та лошадиная улыбка, которая так восхищала и веселила публику «У Люцифера».
   Авто Красавчика покоилось на школьной парковке. А школа напоминала потревоженный муравейник.
   Красавчик все же добился аудиенции с «королевой», несмотря на отговорки и откровенное избегание встреч. Готовясь к самому худшему, он был ошарашен, когда на попытку заговорить с ней дружелюбно и даже с ноткой благолепия, получил в ответ благорасположенность вместо агрессии и хамства. Такого подарка от «королевы» он не ожидал.
   Она встряхнула своим рыжим богатством, и на его жалкую и раболепную попытку заговорить с ней ровным голосом, как бы ставя точку в разговоре, сделала ручкой вот так...
   Впоследствии кто-то из рассказчиков настаивал на том, что именно этот её жест оказался роковым, или знаменательным. Он, как отмашка стартового флажка, или выстрел пистолета на старте послужил сигналом, или толчком, который дал разгон разрушительной силы машине, начавшей давить на своем пути вся и все. Началась самая настоящая война. Жиронская школа в квартале на Седьмой улице запылала всепожирающим огнем раздора и междусобицы.

   Первым, как ни странно, пострадал ни Красавчик, которого считали подходящим экземпляром для расправы, ни даже братья, а все тот же известный учитель права. Молодящийся стиляга с грязными привычками и вечно сопливым носом – должно быть страдал хроническими простудными заболеваниями – некрасивый, неопрятный, с нелепыми смешными усами и баками, заканчивающимися острыми косичками, старомодными и подчеркивающими и без того безобразный вкус, был найден во все том же заурядном туалете, который всплыл вначале рассказа в не вполне романтичном ракурсе.
   Учитель лежал навзничь у унитаза, широко раскинув руки, как Иисус, только без гвоздей. Как бы принимая в посмертные объятия всех кралей, что добровольно решат последовать за ним в такой нелегкий и небезопасный путь на небеса. Своей раскрепощенной и даже бесстыжей позой он как бы призывал всех дев последовать за собой, всех тех, кто рискнул бы последовать за ним. По его пятам. Он и после своей смерти учил, наставлял и призывал. Похотливый малый. И славу богу, что таких послушниц не нашлось во всей школе.
   Но Бог все же наказал его, и по заслугам. Лицо его было обезображено страшным шрамом, нос переломлен и превращен в какую-то красную кашу, а на лысине наискосок выведено остро-заточенным лезвием матерное слово. Подтеки свернувшейся крови на щеках, перемешавшиеся со слезами и соплями, оставляли неприятное впечатление у любого, кто был в состоянии взглянуть на его изуродованное лицо.
   Учитель был в сознании – умер он в дороге, - а пока он лишь смотрел отстраненно на все, что делали с ним санитары, как укладывали его на носилки, как они пеленали его, как несли по крутым ступеням, и взгляд этот был невинен и чист. Он был у него, как у обиженного ребенка. Лицо залито засохшей кровью, сплошная рана, а  взгляд, как у младенца.
   Он не промолвил ни слова, когда его несли, только постанывал изредка, также несмело, словно боясь навлечь на себя еще большее наказание, сверх того, что заслужил. Он раскаивался. Запоздало, но все же. Он тихо про себя молился, чтобы Бог отпустил ему все его грехи, пока он окончательно не отдаст ему душу, и не испустит дух. Может быть, Бог его и услышит, кто знает? Но очень мало в это верилось.
   Выплеснувшая из классов стая ребятишек провожала его криками, свистом и улюлюканьем. Никто не додумался даже прикрыть его голову кепкой или другим головным убором, хотя бы и просто любой тканью. Так и несли его головой вперед, срамом напоказ, как бы в наставление подрастающим поколениям.
   Примчавшаяся по вызову скорая помощь, зачастившая в последнее время на Седьмую улицу, увезла первую жертву в больницу. Вместе с потерпевшим укатил полицейский инспектор, вызванный телефонным звонком директора. Тот добрый полицейский, пожилой, с отдышкой господин, который состоял в приятельских отношениях со школьным мэтром.
   Ходили даже слухи, что его разместили на той самой койке, что занимал бедный малый Фоб Дерик, который выписался за день до этого. Но кто этому поверит? Тем более, что умер-то несчастный не переступив больничного порога. То они молчат, как рыбы, то болтают без устали и несут всякую ересь. Кто им, этим продажным школьникам, после всего этого поверит.

22. Страхи и ожидания.

   Винди убрал машину с парковки, опасаясь нападения и акта вандализма. Как бы высоко он не ценил собственную жизнь, судьба родного авто интересовала его не меньше. А может и больше.
   Некоторые из учителей и наиболее состоятельные ученики последовали его совету. Добирались до школы они теперь на рейсовом автобусе, трясясь и подпрыгивая на ухабах, а кое-кто, скрепя сердце, вынужден был преодолевать этот путь и пешком.
   С этой минуты каждый из них осознал одну непростую для принятия решения вещь: им всем крайне необходимо переждать трудные времена. Да им просто придется это сделать. И премудрость тут заключается даже не в том, чтобы выйти из предстоящей бойни невредимым, то есть сухим из воды. Что также не реально. Это как, подпрыгнув перед препятствием, домчаться до луны. При том, что в это же самое время за тобой гонится по пятам не какой-нибудь безопасный тип, а взбесившийся не на шутку бультерьер. Громко дышит, брызжет слюной и пытается укусить за ляжку.
   Подпрыгнуть-то не вопрос, но вот до луны... это проблема. А, если не на ней спрятаться, а где-нибудь поближе, то это тебя не спасет: все одно достанут. Не зубами, так руками опустят на землю. У них длинные руки. И ноги, как ходули, ха-ха-ха, шутил кто-нибудь, чтобы разрядить обстановку. Чтобы стало не так страшно.
   Всё это могло обернуться явью и приняло бы серьезный оборот, конечно, при условии, что война начнется. Но вот беда: то, что она начнется, в этом никто не сомневался. Каждый как раз-то понимал всю перспективку этой необъявленной открыто, но наклевывающейся так называемой войны: и опасность положения оказаться меж двух, если не трех огней, и маячившие впереди последствия. Да всё-то они понимали и знали, эти мудрые не по годам школьники.
   Понимал это и знал также каждый родитель, исходя из своего, собственного опыта, и судя по рассказам очевидцев, побывавших в «горячих точках». Главное было выйти из неё как можно с меньшими потерями.
   Для себя и своих близких.
   За этими мыслями прятались совсем не беспочвенные опасения. Потому что в войну могли быть втянуты не только семьи непосредственных участников событий, но и семьи их дальних родственников. А за ними могли последовать и соседи. Смотришь, а уже невольными участниками событий оказываются посторонние люди, очутившиеся в ненужное время в ненужном месте. Например, на свою голову забравшиеся в чужой квартал каким-нибудь особенно пасмурным вечером и переходящие дорогу на неправильный свет светофора. Жирон – город большой по размерам, но почему-то на его улицах всегда тесно и порой тут невозможно ужиться. Жить в мире и согласии, в гармонии! О, это было бы чудесно! Что может быть прекраснее идиллии. Но почему-то людям не всегда это удается. Да, что там говорить: почти никогда им это не удается.
   Кровавый эпизод с учителем в туалете тому свидетельство: никто отныне - после такого уж не редкого, но вопиющего случая, потому что произошел инцидент с одним из членов преподавательского состава, а не просто с рядовым школьником, - никто с этого часа не решился бы выписать индульгенцию. Ни себе, ни кому другому. Никто не знал, чем обернется дело. Никто не мог дать зарок, что останется чистеньким и не пострадает в ситуации хаоса и неопределенности.
   Это был закодированный знак, еще один сигнал в дополнение к выходке Сюзи в баре «У Люцифера». Маленький, но увесистый щелчок по носу. Сигнальчик, как звоночек. Но неконкретному лицу в отдельности, а предупреждение каждому. Но особенно страшно становилось оттого, что, несмотря на незначительность происшествия в рамках огромного города, прозвучало оно, как громогласное и угрожающее действие. Точно ударили не в школьный звоночек, а в полновесный, отлитый из меди колокол, в набат. Его можно было счесть, как вполне оформленное объявление войны: одно государство делает его другому, прежде чем начать масштабные зверства на территории, в скором времени подчиненной воле завоевателя и им порабощенной.
   Даже не посетив в тот злосчастный вечер «Люцифера», то есть будучи, по сути, практически невинным, невиновным ни в чем человеком, любой смертный, однако, так сказать априори, становился той самой потенциальной, предполагаемой жертвой, участи которой не пожелаешь никому и в страшном сне.
   Что может быть ужаснее для здравомыслящего человека, чем сознавать себя потенциальной целью неразборчивого в средствах и сошедшего с катушек маньяка, последнего из последних негодяев, посмевшего поднять руку на безобидного старичка. Старичка, не обидевшего и мухи. Сознавать себя дичью на охоте, как будто находясь под его постоянным прицелом, и ежечасно, ежеминутно, ежесекундно ощущать, что состояние страха и ожидания непоправимого не пройдет никогда.
   Донесение содержало дополнительную информацию. И еще какую: пропустить не получится, потому что она была даже не зашифрована и лежала на поверхности. А еще оно несло в себе ужасное и неизбежное начало, или конец, потому что выглядело, как самая настоящая смерть. Это было откровенное и демонстративное послание смерти. Ничем не менее страшное и интригующее письмо, о котором ходили слухи и которым пугали маленьких детишек, учеников младших классов.
   Вот придет тебе письмо домой на Хэллоуин, ты его распечатаешь, а там черная метка, пугали старшеклассники. Там окажется сообщение от директора школы, что ты исключен, или извещение, что родителей вызывают к нему на аудиенцию в кабинет. С тем, чтобы передать, что ты исключен, или находишься в черных списках на исключение, что одно и то же. А все потому, что ты пописал мимо цели и, уходя, не спустил за собой в туалете. Может быть, и учитель права пострадал за свою неопрятность и забывчивость, кто знает? Такими вот бесшабашными и забубенными шутниками были эти старшеклассники. Без башенными. Им бы всё шутить, да пугать. Хлебом не корми, дай поиздеваться над доверчивыми детишками.
   Донесение можно было расшифровать следующим образом: мол, теперь каждый школьник, впрочем, как и учитель, да вообще любой человек, независимо от возраста, места жительства, работы или учебы, положения, привилегий, меры вины или невиновности, суммы оплаченных долгов, или неоплаченных... да, бог ты мой, независимый от всего, чего только можно вообразить и что только может прийти в голову... - так вот теперь, дескать, никто не застрахован ни от чего. Может подвергнуться незамедлительному покушению. Может оказаться в эпицентре разборок, выйдя утром из своего тихого и уютного домика, не подозревая, что его ожидает к концу дня.
   Конфликт вышел за рамки единственной ссоры и принял катастрофические размеры. Ожидалось столкновение между кланами.   

23. Любовь.

   Винди все же поймал Сюзи. Когда на большой перемене он схватил её за руку, она вскрикнула от неожиданности, а может быть от боли: так сильно Красавчик сжал её локоть, боясь выпустить добычу, способную ускользнуть ужом из силков.
   Он принудил её зайти в один из пустующих классов, вёл себя грубо, обращаясь с ней, как с вещью, принадлежащей ему. И только ему одному.
   Но Сюзи не сопротивлялась. Она и без принуждения пошла бы с ним куда угодно. Куда бы он ни пошел, куда бы он ни повел. Даже с закрытыми глазами.
   Винди усадил её напротив себя. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Сюзи не держит на него зла, но чем-то серьезно расстроена, даже рассержена. Касается ли это его, задал себе вопрос Винди? Или он тут ни при чем, и кто-то другой причина её настроения.
   Ну да, подумал почему-то Винди, конечно это не я, не я всему виной. Конечно не я. Но кто тогда, если не я?
   И он тут вспомнил, как взял её прямо в машине, и долго затем ерошил свои прекрасные волнистые, как море, волосы. Недоумевая. Она оказалась невинна. Как такое возможно в их школе, при нравах, царящих в ее стенах? Кажется, дети вступают в близость очень рано, едва перевалив  младшую группу. И неважно кто будет первым: одноклассник или одноклассница, или всё произойдет в другом месте. Лично он, Красавчик, хорошо помнил свой первый урок. И его избранницей, конечно же, была не Фризи. Она и не могла в то время ею быть. К той, первой, он не испытывал ничего похожего на то чувство, которое зажгла в нем Сюзи. Он не знал пока, любовь это, или что-то другое. Но был уверен, что то приключение ничего не имело общего с его нынешним чувством, которое не давало дышать, когда он видел рядом с собой Сюзи, смотрел на неё и дотрагивался до неё. То было грязное чувство, а это – иное. Благородное, что ли. Пока он не разобрался.
   Но, конечно, это чувство не могло ни в коей мере сравниться с его отношением к Фризи. С их отношениями друг к другу. Скорее они напоминали то, давнее, о котором неприятно было вспоминать. Потому что в нем было что-то постыдное. Хотя, что в этом такого, думал Винди. Может быть, всё дело в том, что это было впервые и от этого остается на душе неприятный осадок и ощущение брезгливости. Как будто в первый раз попробовал горькое на вкус лекарство, еще не распробовал, а потом во второй раз и в другие понравилось. Это, вспомнил Винди, как впервые попробовать спиртное. Ну, или примерно так. Смотря как на это посмотреть.
   Винди встряхнул своей головой, отгоняя грустные мысли.
   Она даже не вскрикнула тогда. Может быть, ей было не больно, ведь закричала же она сейчас, когда он схватил её за руку. Не издала ни единого звука, будто на приеме у врача. Только после вскинула высоко и гордо подбородок в безудержном порыве, который Винди не сумел разгадать. Прищурила по-совьи округлившиеся глазки, сморщила вздернутый носик. И, дотронувшись ладонью до своего красивого, точенного и блестевшего от выступившего пота лба, точно защищаясь от лучей слепящего солнца, или от пристальных, осуждающих взглядов, которые, показалось ей, устремились на неё и подглядывали теперь сквозь также запотевшие стекла автомобиля Красавчика, проговорила:
- Не думай, что я фригидна.
   Глухо хлопнула дверцей и выскочила в ночь, начавшую проясняться.
   Винди увидел ее движущуюся фигуру за стеклом. Сжатая пружина входной двери дома выстрелила в пустоту улицы напротив очень резким звуком, так что вспугнула гулящую кошку у бордюра. Тень Сюзи метнулась вглубь черноты слабо подсвеченного подъезда. В сущности, эта фигура, эта тень была всего лишь тенью маленькой девочки, еще подростка. Худые, но стройные не по годам ноги, узкий зад в короткой юбке, не развитые, по-детски хрупкие плечи в накинутой на них блузке, сверху покрытые распущенными волосами, поблескивающими на свету одинокой лампы, как смоль гривы жеребенка, лопатки, выпирающие при движении в такт походке и играющие под мягкой тканью. Он услышал, как раскрылись створки лифта, не услышал, а скорее увидел, как скользнула она внутрь, словно лесная лань, тихо, беззвучно, раненная, но всё равно грациозная.

24. Прерванный диалог.

- Ты почему прячешься?
   Винди не сдержался, чтобы не накричать на Сюзи. Как только они остались наедине, он плотно закрыл дверь и задвинул её стулом.
- Я... который день ищу ее по всей школе, да что там по школе: я перерыл все притоны и расспросил всех уличных подростков, которые торгуют на Седьмой и не только на ней, а и во всем квартале, а она, понимаете ли... – перешел на третье лицо Красавчик, - не изволит объявиться, прячется.
   Сюзи молча наблюдала за ним и терла ушибленный локоть.
- Вот скажи мне, где ты пряталась все это время? Ты нарочно это делала. Нет, скажи, почему ты избегала меня. Нарочно, да?
   Сюзи медленно приходила в себя. Она уже догадалась, что Красавчик выдохся. Больше кричать он на неё не будет. Он больше вообще ни на кого кричать не будет. Не окончательно же он обезумел, думала она. Просто чем-то встревожен – нервы. У всех нервы. Все напряжены, не понятно о чем думают, и черт знает, что делают. Не ведают, что творят, припомнилась ей поговорка, невесть, где подслушанная. Нет, она не такая. Она не будет пороть горячку и напрасно метать бисер. Пусть делают это другие. А Красавчик, так что ж, у него есть оправдание: он переживает и волнуется за неё. Или все это он себе придумал?
- Идиот, - сказала всего лишь Сюзи, оправляясь, не проявляя излишней суеты, с чувством собственного достоинства, и даже как-то величественно.
   Винди тут же остыл. Эта девчонка умела поставить на место самого буйного и, наверное, никого не боялась, и может быть даже не испытывала подобного чувства никогда в своей жизни. Рассудительность и хладнокровие, казалось, ни при каких обстоятельствах не покидала её разум. Уже спокойнее, с твердостью в голосе он спросил вновь:
- Так что, ты не хотела со мной встречаться? Правильно я понял? Отвечай.
- Что ты взбесился, не понимаю. Сцены закатываешь, как в спектакле.
- Хорошо, - совсем успокоившись, заговорил Винди. – Давай условимся, если я тебе безразличен, тебе на меня наплевать и растереть, то скажи это прямо здесь, мне в лицо. Здесь и сейчас. И я уйду. Обещаю твердо: никогда, нигде обо мне ты не услышишь. Приставать больше не буду.
- О, какие мы быстрые. А если не скажу?
   Сюзи кокетничала. Ей хотелось чем-то отомстить Красавчику за причиненную боль. Ей вообще хотелось в последнее время чем-нибудь насолить Винди. Он для неё стал тем предметом, одушевленным или неодушевленным, всё равно каким, но на него у неё безумно чесались кулаки. Как будто их натерли жгучим перцем. И вот подходящий повод нашелся.
   Сюзи безуспешно старалась скрыть за ухмылочкой настоящий неподдельный интерес к решению, которое примет Красавчик. От этого ужимки её еще больше стали напоминать поведение выгибающей спину кошечки.
- Перестань кривляться, - сказал Винди. – Я серьезно. Не шучу. Мне сейчас не до шуток. Ты прекрасно это понимаешь, но почему-то по-прежнему продолжаешь меня злить. Тебе это доставляет моральное удовольствие?
   Сюзи нахмурилась, цыкнула – возвращаться к излюбленной привычке сплевывать сквозь зубы ей не хотелось. Особенно не хотелось в присутствии Красавчика.
- Нет, почему же. Ты мне нравишься, - ответила она, оставив улыбку, не задумываясь. – Не знаю, как ты, а удовольствий никаких я давно уже не получаю. Одни только неприятности. Сплошные несчастья сыплются мне на голову в последнее время. Прямо как из рога изобилия.
- Так-то лучше, - сказал Винди, и присел рядом с Сюзи.
   Не понятно было, по какому поводу он сделал замечание: то ли говорил о том, что это хорошо, когда неприятности сыплются на голову, то ли о том, что ему понравилось признание девушки.
   Он уже спокойно, без волнения вытянул под короткой школьной партой свои длинные ноги, которые не умещались в согнутом положении.
- Давай поговорим. Есть о чем. Не возражаешь?
   Он почему-то в последнее время постоянно спрашивал у неё разрешение. На всё, и даже о том говорил, о чем иной раз и спрашивать не следует.

25. Винди и Сюзи наедине в классной комнате.

   Сюзи молчала и искоса, сбоку – Винди повернул голову – наблюдала за ним. Она смотрела на его хорошо знакомый профиль, не изучала, а как бы рассматривала портрет, который стал по-родственному близок. Как портрет отца, матери, или брата, которого у неё, конечно, не было. Портрет очень близкого человека. И который сидел сейчас напротив неё очень близко, так что она почти касалась губами его поблескивающих и отливающих серебром волос.
   «Задумчив, устал, бедненький, - думала она. - Вот эта тонкая синяя жилка у виска, совсем не страшная, не противная, как у Джермы. Так близко от её глаз, – Сюзи присмотрелась, - так отчетливо видна. Видно, как она бьется, пульсирует. Только одна и живет в эту минуту. Очень тихо, покойно сидеть вот так, как сидят они. Рядом. Не прижимаясь друг к другу, даже не касаясь. Существует небольшое, совсем крохотное расстоянице между ними, а будто его и нет вовсе. И тепло его тела по-прежнему согревает  её».
- Век бы сидела так! - не удержалась, чтобы не вскрикнуть Сюзи.
- Ты что-то сказала? – спросил Винди.
   Он оторвался только на секунду от своих мыслей, чтобы задать этот ничего не значащий вопрос. Уверена, подумала Сюзи, ему все равно, что она только что произнесла вслух. Даже больше: ему наплевать, что она скажет и впоследствии, когда он, наконец, очнется от задумчивости и выйдет из своего такого странного сна. Больше похожего на летаргию, или другое проявление больного сознания, чем на поток здорового.
   «Ставлю сто к одному, что он даже не вспомнит о чем, спросил? – размышляла Сюзи про себя, благо Винди позволял ей это делать. – Не вспомнит, факт. И ему все равно, чтобы она не сказала, чтобы она не произнесла в ответ. Он просто не ждет его. Ответа. Он ему не нужен. Так зачем мне отвечать?»
- Я просто сказала, что век бы так сидела, - сказала как можно громче Сюзи. – Сидела бы и никуда не уходила.
- А-а, - сказал Винди.
   Он никак не мог решиться на начало разговора, который сам затеял и к которому призывал её, Сюзи. Странный малый, подумала она. И устроилась удобнее, продолжая разглядывать милое лицо.
   А Винди все еще собирался с мыслями.
   «Видать, много их у него в голове развелось, - подумала Сюзи. – А вот эта прядь серебристых волос, которая падает косо на лоб, слегка завивается, а под ней прячется такая маленькая, чуть обозначившаяся, совсем почти не заметная, если не приглядываться, продольная морщинка. Её раньше не было, когда при свете луны и уличного фонаря она читала его лицо. Кто же первый наконец-то прервет эту затянувшуюся паузу и разрушит тишину, которая начинает уже раздражать, нервировать?»
   Сюзи передернула своими худыми, еще по-детски угловатыми плечами, как бы от озноба.
   «Нет, только не она».
   Сейчас тут не существовало той прежней Сюзи, тут не было той взбалмошной девчонки с прической «я у мамы дурочка» или с другой разновидностью – укладкой «взрыв на макаронной фабрике». С этим откровенно вызывающим жестом или маской детской агрессии по отношению ко всему, такому непонятному и оттого ими отторгнутому, взрослому миру, который демонстрируют или которую надевают на себя дети, когда хотят показать характер и открыто сопротивляются. Она вообще не делала накануне никакой прически, а хоть и немытые, но гладко зализанные волосы связала сзади обычной резинкой из магазина канцелярских принадлежностей.
   Сейчас тут не было той хулиганствующей и воинствующей особы женского пола, которую остерегались трогать задиристые мальчишки из школы на Седьмой. Особенно после рассказов о происшествии в баре «У Люцифера». А сидела тут на стуле за школьной партой в безлюдном классе, не считая их с Винди, всего-навсего благовоспитанная, молчаливая девушка, правда с улыбкой мадонны и манерами графини. Можно было сказать, что выглядела она сейчас, как солидная дама, знающая толк в заигрывании с кавалерами и умеющая покорять не только легкоранимые, но и строптивые сердца. Эх, жаль, подумала Сюзи, что Красавчик в этот момент отвернулся и не видит её всю. Не видит её во всей красе и шарме. Ей богу, ему бы тогда не устоять.
   В классе находилась девушка с Сюзиной внешностью, которая вела себя тише воды, ниже травы. И не важно, какие мысли роились у неё в голове, и какие планы она все же продолжала строить в подсознании, не в силах справиться со своим характером и развитым чувством самосохранения. Кому нужны мысли, здраво рассудила она. Всем нужно только то, что демонстрируют люди. А на то, чем они руководствуются, или, наоборот, от чего отказываются, вынуждены отказаться, перед поступком, наплевать и растереть. Вроде она, но, на самом деле, не она, другая. С таким же вздернутым курносым носиком, с такими же карими чуть раскосыми глазами, и глубиной в озерках, наводнивших два глазных дна, каждое из которых обрамлено черными берегами из карандашной обрисовки. С припухлой нижней губой и упрямо задравшейся верхней, открывающей, обнажающей ровный ряд зеркальной белизны зубов с частыми промежутками (говорят, к богатству). Всё как у Сюзи, всё как всегда. Но не она. Глаза блестят не так. Не так, как прежде. И какая же из них лучше? А может, они и не нужны, эти странные минутные метаморфозы, произошедшие с ней? Кому вообще это нужно?

26. Ты мне нужна.

   Винди повернул к Сюзи своё красивое, немного продолговатое с заостренным подбородком лицо. Лицо киноактера, проснувшегося перед началом съемки или очнувшегося от задумчивости, но еще не переключившего свое драгоценное внимание на внешнее окружение. Отчего оно продолжало хранить еще отстраненное выражение человека, витающего в облаках, но которого вдруг, неожиданно для него побеспокоили на самом интересном месте мечтаний, и он оказался опущенным на землю, и всё благодаря какой-то внезапной, некстати случившейся поломке в механизме летательного аппарата.
   Может быть, это я его побеспокоила, не без основания подумала Сюзи и встревожилась. Нет, сказала она себе, когда внимательно поглядела в его обалденно красивые, приковывающие навечно, стоит только начать в них смотреть, завораживающие своей необъяснимой магией голубые глаза. Нет, не я. Ах, как жаль.
   Это турбулентное приземление немного выбило Винди из седла. Нечаянно для себя Сюзи даже улыбнулась своей догадке, ей померещилось, что Красавчик сделал некоторые странные движения на своем стуле, подозрительно напоминающие сбитого наездника: поерзал что ли, ища опору понадежнее. Смешной, - сказала она себе. Он – такой неуверенный сейчас, такой противоречивый. Бедненький.
   Казалось, его мысли наконец-то выбились из проложенной им колеи. И та дума, которой он был озабочен долгое время (ну, может быть и не такое уж долгое: всего несколько минут) и которая сковывала его закрепощенное тело и омрачало такое милое и родное лицо, рассыпалась, раскрошилась в порошок, как будто её в ступке потолкли. Ему полегчало от этого, но теперь ему нужны были уже новые усилия. Надо было приложить их, чтобы собрать верткие детали стройной модели в увесистую кучку, в полноценную горсть, с помощью которой можно засеять новое поле деятельности. Он наконец-то решился на действия, и готов был их озвучить.
   Было заметно, с какой тщательностью он подбирает подходящие слова. Все-таки много напряженной работы он проделал, чтобы выстроить свой план заранее. И он сначала медленно, а затем все живее возвращал ему, а больше себе, уверенность, и слова в его устах обретали всё больше и больше крепости.
- Будь моей девчонкой, - сказал он, еще тихо, почти шепотом, но Сюзи расслышала движения его губ. Как можно было их пропустить?!
- Ты мне нужна, - говорил теперь быстро и громче Винди. – Я порвал с Фризи.
- Это как? Это как понимать? – ответила Сюзи, до неё не дошло послание, что пытался донести до неё Винди. – Как это: быть твоей девчонкой?
   Наверное, подспудно подумалось ей, она просто не хотела понимать смысл сказанного Винди, не хотела уловить суть сделанного им предложения. Опять вступало в действие выработанное защитное чувство самосохранения. Как же порой она сильно страдала из-за этого своего железного, непробиваемого щита. Он казался ей непосильной обузой, которую ей предстояло нести по жизни. Она еще сравнивала эту ношу с навешанной на неё, навязанной без её согласия цепью, с кандалами, которые сковывали движения и не давали полностью раскрыться, наслаждаться жизнью и дышать полной грудью.
- Как, как... – замахал на неё руками Красавчик. – Ну-у, брось, не притворяйся. Ты всё прекра-а-сно понимаешь.
   Понимает. Да она ни черта не понимает, хотелось ей кричать, голосить от отчаяния! Из неё рвались наружу слова, множество слов, которые едва сдерживались на её губах, она едва могла себя унять, чтобы не выплеснуть их из себя, чтобы они не вырвались изо рта вместе с брызгами: со слюнями и всклокоченной пеной. Выплеснуть на волю всю боль от горького чувства одиночества, которое было глубоко спрятано у неё в груди, и которым она ни с кем не делилась прежде. Да и вряд ли когда поделится. Разве что с ним, с Красавчиком. А он говорит не о том... или не то, что она хотела бы услышать. Какой бестолковый!
   У Сюзи выступили на глазах слезы.
- Это как понимать, - повторила она, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Она плакала, наверное, только раз в жизни, когда... когда... она попыталась вспомнить, когда же это произошло, но не вспомнила. – Это понимать так, - повторила она, - что я должна бегать за тобой, как собачонка. Вылизывать твои ботинки, во всем тебе потакать и удовлетворять любые твои извращенные привычки и предпочтения. Трахаться, например, в твоем дорогущем кабриолете, когда нет свидетелей. Принадлежать только тебе одному и никому больше. А если будут приставать на танцах, или тискать сиськи в темном углу, говорить грубиянам, что занята. Что их поезд ушел. Правильно я ВСЁ поняла?
- Дура! – закричал Винди.
   Он опять не удержался от сомнительного комплимента. Что-то часто стал повторяться. Нервы у него действительно в последнее время расшатались. Предыдущее оскорбительное восклицание на дискотеке «У Люцифера» окончилось совсем не так, как ему бы хотелось. Все обернулось проблемой и головной болью, как избавиться от этой проблемы. Перспектива получить Фризи в качестве врага, а не как любовницу, никого не соблазнила бы, и ни при каких обстоятельствах никто в школе и во всем городе не рискнул бы променять «королеву» на какую-то никому не известную девчонку. Не равноценный обмен. Сглупил Красавчик, высказались бы на эту тему завистники.
   Может быть, он посчитал позволительным такое обращение с Сюзи, такое поведение, когда уместны непристойные выражения? Посчитал, что она не обидится, не посмеет. А если обидится, то обида её не опасна: это как пнуть щенка или котенка. Ничего тебе за это не будет. Сойдет с рук. Маленькие девочки не умеют за себя постоять. Ну да, она же не королева.
   Винди даже повторил:
- Какая же ты дура!
   И добавил:
- Хоть думаешь, что говоришь?
- Можно подумать, что ты думаешь, - огрызнулась Сюзи. – Думаю, не сомневайся.
- Сомневаюсь, - сказал Винди.
- Не сомневайся.
- Ладно, - стукнул по столу Винди. – Давай иначе. Раз так не получается. По-хорошему. Скажи мне честно, только откровенно, прошу тебя: я обидел тебя чем-то в ту ночь...
   Сюзи растерянно захлопала ресницами. Он еще спрашивает?! Она вдруг испугалась за себя. Что стояло за этими словами Красавчика? Сюзи вся подобралась, а затем обмякла и задрожала всем телом. Она не могла унять начавшуюся дрожь и справиться с подступившим к горлу комком. Как провинившаяся малолетка перед грозным учителем, она ковыряла ноготком порезанную перочинным ножиком грань школьной парты. Сюзи почему-то вспомнила в эту минуту, как стонала в туалете Джерма при каждом толчке наседавшего сверху лысого преподавателя права. И чем закончилось эта интрижка для неудачного старого ловеласа?
- Тебе это так важно знать? – спросила у Винди Сюзи.
   Совсем так же спросила, как делала это, когда Красавчик интересовался её любовными приключениями и привязанностями после конфликта вначале с Фризи, а затем и с обоими Дериками в баре. А сама подумала, какой же интересующийся человек выискался на её голову, всё-то ему интересно, всё-то он хочет знать и держать под контролем.
   И словно подхватывая мотив, и подражая их былому разговору в автомобиле, Винди ответил:
- Конечно, важно.
   И прибавил:
- Всё, что с тобой связано, мне интересно и очень меня волнует. Это естественно, потому что я уже рассматриваю тебя, как свою девушку. Независимо от того, придерживаешься ли ты той же точки зрения на наши взаимоотношения. Я достаточно понятно выразился?
- Вполне. И давно тебя это беспокоит?
- С той самой ночи.
- А, теперь понятно: чувство долга. Обязанность. Учти, я со своей стороны, не считаю себя быть кому-либо обязанной. Даже тебе. И также, со своей стороны, освобождаю тебя от каких-либо обязательств по отношению ко мне.
- Пусть будет так, - сказал Винди. – Но я себя не освобождаю.
- Понятно. Добровольная кабала. Самоистязание. Какой же ты правильный, даже противно.
   Винди пропустил укол Сюзи мимо ушей.
- Пойми, - сказал он. – Пойми, мне важно знать о твоем отношении ко мне не ради праздного любопытства. Я много думал... о тебе, о себе, о нас двоих. С тех пор... И понял...
   Ага, он еще и думал, хмыкнула Сюзи, но промолчала.
- И что же надумал на досуге? – спросила она, как можно беззаботнее.
- То, что ты не такая, какой кажешься на самом деле.
- Вот это уже интересно. На самом деле. С этого момента, пожалуйста, поподробнее.
- Я хотел сказать, что ты – это ты...
- Глубокая мысль, - не выдержала Сюзи и рассмеялась.
- Не прерывай меня, - не обиделся Винди. – Я не всё сказал.
- Окей, продолжай.
- Ты – это все та же Сюзи, которую я знаю, но во сто крат лучше, чище что ли...
- Ну вот, я же говорю: становится все интересней и интересней. Как это понимать? Твои слова. Мыться мне надо тщательнее, так что ли?
- Не язви, всё ты понимаешь.
- Еще повтори: прекра-а-сно понимаешь.
- Прекрати, Сюзи. Оставь свои колкости. И не перебивай.
   Винди изо всех сил пробовал сохранять хладнокровие и не обращать внимания на попытки девчонки сбить его с толку. Главное в ином, а не в глупых обидах. Он знал, что это напускное, а внутри таится настоящий вулкан страстей и эмоций. Истинных чувств, а не этой демонстрации детского, такого неумелого и поддельного хамства.
- Хотя нет, - стукнул он себя по лбу в порыве эмоционального подъема, как будто нашел, что искал. – Почему бы и нет. Мыться, милая, конечно же, мыться. Обязательно мыться. Умойся, – и с мольбой в голосе. - Смой с себя эту уродливую маску. В конце-то концов, не родилась же ты с ней на лице? Уверен, она смоется легче легкого. Без мыла.
- А ты уверен, что она не с рождения на мне? – оскалилась, как волчица, Сюзи. – Что она – не моё истинное лицо. А то, что под ней и есть напускное. Почему ты считаешь меня девочкой-паинькой? Не можешь вообразить меня чудовищем? Да я оно и есть.
   Сюзи на глазах Винди превратилась в ведьму. Не растрепанную, а с перевязанным сзади хвостиком волос.
- Смеешься? – сказал он спокойно.
   Ему нужно быть уравновешенным и трезвомыслящим, подумал Винди. В противовес ей. Иначе – беда.
- Ха-ха-ха! – рассмеялась Сюзи и сплюнула сквозь зубы себе под ноги.
- Брось эту отвратительную привычку плеваться, - сказал Винди. – И перестань скалиться. Тебе не идет. Противно видеть, как ты опускаешься на глазах до уровня Дериков.
- Противно? – вскипела Сюзи. – Так чего ты трешься тут. Валандаешься со мной, как нянька. Воспитываешь.
- Нет, нет, нет... - испугался Винди её разгоряченного, раскрасневшегося лица. В нем будто что-то щелкнуло и переключилось.
   Он бессознательно сгреб в обе свои руки, испачканные какой-то въевшейся в кожу школьной грязью, ладони Сюзи и стал гладить, успокаивать её. Но внезапно осекся на полуслове. Отмахнулся от рук Сюзи, отодвинул их в сторону, как отказываются, пресытившись, от лишней тарелки супа. Или душистого бульона. Вкусно, но спасибо – уже сыт.
- Да что с тобой говорить. Ты не понимаешь человеческий язык.
   Сюзи еще больше задрожала.
- Не такому ослу, как ты, судить об этом, - сказала она, судорожно сжимая только что отвергнутые ладони и прижимая их к волнующейся груди. - Подумаешь – Красавчик! Велика роскошь – дружба с тобой. Самонадеянный тупица, болван. Как можно быть настолько в себе уверенным, чтобы безапелляционно считать, что любая девчонка от одного твоего имени растает, как конфетка, или завизжит от восторга, или упадет, несчастная, в обморок и в экстазе забытья отдастся тебе за первым же попавшимся углом.
   Сюзи с трудом перевела дыхание, но остановиться уже не могла.
- Вот и не угадал, простофиля. Ошибся, мой миленький. Не на такую напал. Я гораздо сильнее их всех, и сильнее тебя. Поэтому со мной тебе не справиться. Понятно?
   Она бросила на Винди долгий взгляд, так ей показалось. Но он молчал и хмурился. Просто наливался свинцом.
- Да, - сказала она. – Да и еще раз да. Ты мне нравишься, но что из этого следует? Да ничего. Не один ты мне нравишься, многие другие... По храбрее, и которые не будут хвататься за бабью юбку и плакаться в подол. Другой на твоем месте уже бы давно...
   Сюзи не договорила. Звонкая пощечина оборвала порывистый монолог.
   
27. Пощечина – не подарок.

   На щеке медленно проявлялся пунцовый подтек. Она захлебнулась в словах, и сейчас напоминала рыбу, выброшенную на берег безжалостной волной. Так же хватала ртом воздух, ей нечем было дышать.
   Сюзи по рыбьи округлила глаза – два мыльных пузыря, и в каждом по набухшей капле.
   Винди отвернулся, он не просил прощения, молчал, точно окаменел. И его окаменевший профиль не выглядел уже так мило, как раньше. Взгляд его уперся в дальний угол, будто там было что-то запрятано, и он сосредоточено искал это. Искал, но не находил.
- Вот значит как? – обрела дар речи Сюзи и заплакала. Навзрыд, как маленькая девочка, растирая слезы, родившиеся из двух капель. А вместе со слезами и последовавшие за ними сопли. Уже не стесняясь, открыто, не прячась от объекта обожания.
   Винди сидел-сидел, как неприкаянный, но вдруг поднялся рывком, обнял её, прижал к своей груди. Склонив её голову к себе на плечо, погладил ласково по волосам. Сюзи не сопротивлялась и позволила делать всё, что ему хочется. У нее не осталось сил. Пусть проявляет жалость, если ему так хочется. А ей хотелось реветь белугой. Только и всего.
- Почему всё так гадко устроено, - неизвестно кого спросил Красавчик.
   Кому на свете в такую минуту придет в голову спрашивать обессилившую расплакавшуюся девчонку? У которой не осталось физических сил не только на защиту, но даже на слова. Конечно же, он спросил не её. А кого тогда? Нет, он действительно странный, этот Красавчик Баул.
   Пустая комната не отвечала, только плач Сюзи, провинившейся неизвестно в чем девчонки, вкрался в тишину.
- Ответь мне: что ты хочешь? Чтобы я навсегда покинул тебя, или чтобы был рядом. Всегда-всегда.
- Я не знаю, - сквозь слезы, душившие её, ответила Сюзи. – Я не знаю, чего я хочу.
- Зато я знаю, - сказал Винди. – Ты хотела этого. А теперь либо испугалась, либо что-то задумала. И теперь сомневаешься. Ты и выглядишь растерянной, как человек, стоящий на перепутье. Я не хочу быть причиной этих сомнений, и не хочу, чтобы ты когда-нибудь обвинила меня в этом. Что именно я – тот человек, который помешал сделать тебе правильный выбор. Только скажи: да или нет. Это всё, что мне нужно. И я отстану.
- А что будет после? – слезы Сюзи разом высохли.
- Когда?
- Когда я скажу.
- Я же не знаю, что ты скажешь.
- А какая разница. Да или нет. Так ли важно, что я скажу. Если я скажу «нет», ты уйдешь. Навсегда. Если – «да»,  через день-два, максимум через месяц ты все равно бросишь меня одну.
- Никогда.
- Все так говорят. Когда окончишь школу, все равно уедешь и забудешь обо мне, как будто меня и не было в твоей жизни. Забудешь через год, ну через два, а может и раньше. Какая разница.
- А может, и ты меня забудешь. Что задумываться об этом. Заранее себя хоронить. Никому неизвестно, как устроен завтрашний день. Нужно жить сегодня, сейчас. А сейчас ты мне нужна. Нужна, как воздух. Понимаешь? Очень.
- Что ж, понимаю. Только ты говорил о «всегда», а теперь завел речь о сегодня.
- Не придирайся к словам, отвечай.
- Наверное, родители приготовили тебе прекрасное будущее, - в раздумье заговорила Сюзи, растягивая слова.
   Она тянула их, как обычную жевательную резинку, которую любила держать во рту во время уроков. Учителей бесило это, но она находила в их бешенстве какое-то особое очарование. Ей нравилось злить и задирать взрослых.
- Ну-ка, скажи мне: какой университет они для тебя выбрали? – говорила она, мечтательно покачивая головой в такт словам и закидывая её кверху.
   Зрачки её плавно перемещались под верхними веками. Туда-сюда. Большой ребенок с коварными мыслишками.
- Принцстингский или Рокфорский? Ну, конечно же, самый лучший, самый достойный их любимого дитяти. Можешь не отвечать. Я не настаиваю на этом. И бесспорно, что он будет одним из самых престижных в стране. А как может быть иначе для такого пай-мальчика, для такого красавчика, как Винди Баул. Имеющего к тому же такую шикарную голливудскую внешность, царские манеры и выгодные знакомства.
- Сюзи...
- Нет, нет. Ты меня, пожалуйста, не прерывай. Дай высказаться. Ты же просил, вот я отвечаю тебе.
   Сюзи вдруг перестала обращать внимания на суетливые, беспокойные телодвижения Красавчика. Ей для этого не потребовалось даже малейшего усилия. Ей нужно было всего-навсего высказать всё, что наболело у неё в душе. И только. А муки других людей сейчас её интересовали меньше всего.
- Ты далеко пойдешь, в этом нет сомнений, - говорила она, и уверенность вселялась в неё с каждым новым словом. – Может, сделаешься шишкой в Жироне, как ты смотришь на карьеру, допустим, политика, дипломата или бизнесмена? Ну, а например, успешный Голливудский актер – как тебе такая перспективка, а? Покоритель сердец и соблазнитель юных глупеньких девочек. А я буду, конечно, а как иначе, следить за твоим ростом и движением, буду наблюдать по телеку, как ты шикарно разодет, как блестяще двигаешься по сцене и говоришь томным баритоном. Отчего все женщины мира падают штабелями у твоих ног, просто ложатся костями друг на дружку, вот до чего ты их доводишь – до полного исступления и самопожертвования.
- Сю...
- Нет, нет. Молчи, пожалуйста. Сейчас я говорю. Так вот, все, все, без исключения, от тебя без ума. Не спорь, пожалуйста. Так и будет. И, конечно, никто не поверит какой-то невзрачной старушенце, смеющей утверждать невероятное: что когда-то давным-давно, может быть в прошлом веке или эпохе, она якобы имела связь с этим божеством, с этим эталоном красоты и великолепием мужской силы. И, конечно же, этой дряхлой старушенцией буду я, ведь к тому времени я в неё превращусь, не так ли, мой милый, мой молодой и не стареющий любовник?
- Ну, знаешь ли...
- Я, наперекор всеобщему мнению, буду утверждать и настаивать, что этот хват был моим... моим единственным, первым и последним парнем. Буду говорить всем - а что мне терять, - что спала с ним, только с ним одним, и в благодарность, в качестве подарка изредка получала от него увесистые пощечины. Это так, маленькая ремарка насчет ответных чувств у мужчин, замечание об их безмерной доброте и пылкости.
   Сюзи остановилась. Казалось, она выдохлась. Но тут она сверкнула своими сумасшедшими глазами и наградила Красавчика колючим и злым, надменным взглядом, не сулящим ничего хорошего для него.
- Зря ты, Красавчик, - сказала она. – Зря ты, Красавчик, порвал с Фризи. Ой, зря...
   Винди побелел. До этого момента молчавший и сохранявший выражение крайнего отвращения и даже брезгливости на лице, он предпринял попытку стряхнуть с себя оцепенение, которое вызвала в нем речь Сюзи. Он встал, прямой, как палка, точно пораженный столбняком, и на не сгибающихся в коленях ногах прошел до двери. Он до неузнаваемости изменился.
   Винди тихо прикрыл за собой дверь. Сюзи осталась сидеть в одиночестве, сразу сникнув и утратив вмиг всё своё красноречие. Она как бы оглохла, и не понимала отчего: толи от своих безумных слов, во множестве излитых на Красавчика, толи от его ответа, который поначалу потерялся в тишине комнаты, но со временем Сюзи смогла все-таки разобрать, что он сказал ей напоследок. Все же что-то он сказал, не просто ушел, без слов, не прощаясь. Что-то сказал, но вот что это было? Что за слова?
   Она вздрогнула, точно её пронзили насквозь огненным жалом, или раскаленным докрасна на кузнечном горне железным прутом. Ей было больно, ужасно больно. Но хуже всего было то, что – она это знала – от этой боли ей теперь не избавиться никогда.
   Сюзи разобрала, что сказал Винди. Он сказал:
- Что-о-о?
   И эти растянутые буквы в слове были еще не самым страшным. Если б на этом всё закончилось! Но, увы, жизнь очень жестока.
   Винди произнес:
- Змея, настоящая гремучая змея, гадюка.
   И эти слова точно обращались к ней, к Сюзи. В этом у неё теперь не было сомнений, как не было сомнений у неё, что Красавчик станет в жизни успешным человеком, его будут любить много самых красивых женщин, и он сделает головокружительную карьеру. Такую, какой ей и не снилось. Только ей отныне будет все равно. «Какая разница», любила повторять она.
   Сюзи еще долго сидела – ждала. Надеялась, что вернется. Если б сейчас Винди вошел в классную комнату, постучался бы и вошел. Впрочем, можно даже без стука. Если б вошел, взял бы её за руку, как он умеет, и увел, ничего больше не говоря, ничего не объясняя, она бы подчинилась, сдалась бы, и как раба, последовала бы за ним, хоть на край света. И, наверное, навсегда, как они и хотели, на всю жизнь осталась бы с ним. С ним одним в целом мире. Как преданная собачонка, она бы шла, ковыляла за ним. Само отречённая и преданная ему до гроба.
   Но он не вернулся.

28. Толли.

   А между тем события развивались своим чередом. Второй жертвой стал Толли, мальчишка, который дал наркотик Сюзи.
   Докапываться до причин, почему он это сделал, совершил этот «благородный» ритуал, сродни рыцарскому, не имело смысла. Зачем он продемонстрировал беспримерный жест щедрости, на который никто из школьной братии не был способен? И дело было даже не в деньгах. Не в том, что Толли не взял с неё денег. Ну, не взял и что с того. Может быть, они как-то иначе рассчитались. Другой монетой. Кто знает.
   Просто сами по себе такие поступки никем в школе не одобрялись. Когда мальчик что-то дарит девочке, это выглядит неестественно. Всё на свете покупается и продается, а не дарится.
   Тут не было альтруистов, или воспитанных оригиналов, и великосветские манеры и мужское благородство были не в ходу. Разве что «королеве» всё прощалось. Но на то она и царская особа, чтобы демонстрировать пример, которому не стоит следовать. Если имеешь голову на плечах, а в ней мозги.
   Да и сама Фризи понимала это. Она предпочитала не выпячиваться и ничем особенным из арсенала правил этикета не удивлять свою непритязательную свиту. Не шокировать её. Напротив, её поведение и манеры скорее напоминали то, что никак не назвать царским или королевским. Она ругалась, как шаромыжник, плевалась, ржала на каждом шагу, как табун лошадей, не особо следила за опрятностью своей одежды, маникюром и чистотой тела. Разве что волосы. Вот, волосы у неё, ярко рыжие, копной сваливающиеся по плечам, всегда были ухожены и тщательно вымыты.
   Сам мальчишка, занимаясь таким опасным, но прибыльным делом, не очень-то разбогател. Во всяком случае, пока. А родители его так те и вовсе влачили жалкое существование. Поэтому-то всех особенно удивил поступок Толли, за которым раньше не замечали добрых дел. Но никто не ругал его за безграничное транжирство. Возможно, считали некоторые, если не все драгдилеры-малолетки, он просто-напросто хотел подсадить девчонку на наркотики и сделать из неё дойную корову. Или овцу. Если овец доят, конечно.
   Не, их стригут. Вот и ему захотелось постричь бабло. У родителей Сюзи - все это знали - немного, но какое-никакое богатство имелось. Вон, мамаша, например, нигде не работает, а жрать им есть что, говорили они. И новинки из одежды появлялись на Сюзи нет-нет, а раз в год, а то и в полгода регулярно. Значит, деньжата водились. Так делись, если есть чем, считали все. И Толли, наверное, также считал. Но просчитался в итоге.
   Среди мусорных контейнеров, разбросанных в беспорядке по примыкавшему к угловому дому на Седьмой улице двору, заброшенному и захламленному, источавшему всевозможную гамму запахов, в которой выделялись острые ароматы испарений мочи и блевотины, он лежал на боку и корчился от боли. У него была сломана рука в локтевом суставе, поврежден один глаз, и веко дергалось на красной нитке, как надорванное матовое крыло стрекозы. Кровь залила щеку, но уже спеклась и на пострадавшем глазу тонкой хрустящей корочкой покрывала обширный жирный синяк.
   Толли стонал. Но никто не откликнулся. Двор был безлюден в этот вечерний час.
   Ближе к ночи его обнаружила служба уборочной машины. Она нашла его лежащим в луже дерьма, в какой-то вонючей жиже, вылившейся из опрокинутого помойного бачка. Он был уже без сознания, но жив. Почти не дышал, и не подавал никаких признаков жизни, но пульс прощупывался. Поэтому один из мусорщиков крикнул напарнику-водителю:
- Эй, Аль, он еще жив. Похоже на то, что жив. Давай прихватим его с собой и довезем до больницы.
- Ты что, осел, Грин?
- А в чем дело? Что не так?
- Нет, ты в самом деле ненормальный, - повторил Аль. – Привезешь ты его к медикам, а те скажут, что это мы его убили.
- Он жив.
- Ну, ранили, побили. Привяжутся, не отмажемся.
- Что же, бросить его тут подыхать?
- Зачем? Я совсем не против того, чтобы помочь бедолаге. Просто связываться не хочу. Позвони в полицию. Скажи, что видел драку, как парня чуть не убили, когда проезжал мимо. И всё. Хватит. Вот это, я считаю, и есть помощь. Такие, брат, времена сейчас. Своя голова дороже.
   Грин развернул тело Толли лицом кверху, взглянул на него, и его тотчас всего передернуло от внезапно нахлынувшей брезгливости. Картинка была не для слабонервных.
- Нет, ты посмотри, как его отделали. Жуть.
- И смотреть не буду, - сказал, не вылезая из кабины, Аль. – Еще чего выдумал? Мертвяков по ночам рассматривать. Что я дурак?
- Он жив, - настойчиво повторил Грин.
- Пусть так. Но смотреть на него мне не к чему. Я на маму родную не смотрел на похоронах, когда её в гробу несли к могиле. Не люблю я этого.
- Какой ты упрямый, Аль, - сказал Грин. – Тогда хотя бы помоги мне отволочь его ближе к свету, чтобы, когда за ним приедут, сразу нашли, а не бегали тут с фонариками всю ночь.

29. Хандра директора.

   Директор школы по долгу службы обязан переживать за каждого подопечного и вверенного ему ученика. Особенно, если тот пострадал, будем надеяться не по собственной вине, и находится в больнице, а не в стенах школы под наблюдением бдительных воспитателей, или дома, когда ответственность за него несут уже родители. Душа его в обоих случаях, когда ребенок под опекой и присмотром, покойна насчет ребенка. Не в пример этому ситуация с госпитализацией подростка, которая требует нервов и бессонных ночей от преподавателя. Как он там? Каково самочувствие?
   Но  директор был спокоен и сейчас, спокоен как никогда. Ни один нерв не дрогнул на его лице, а сердце не колотилось, когда он узнал о беде, постигшей ученика. Оно шло, как всегда. Как ему и положено: медленно и ритмично. Кардиолог сделал бы ему комплимент за такое хладнокровие и похвалил бы за выдержку и трезвый подход к проблеме. В отличие от несчастного Толли, подумал директор.
   А зачем ему волноваться, продолжал рассуждать он? Преждевременно и, скорее всего, напрасно. Всё произошло не на территории школы, а вне её, поблизости, на Седьмой улице, где подобные случаи не редкость, и детей поджидают всякие напасти. Говорят, он пришел в себя, и будет жить, сказал сам себе директор. Так что ему еще повезло. В отличие от преподавателя права, опять усмехнулся про себя директор.
- Да, - сказал он вслух и развернулся в своем кожаном кресле от окна лицом к секретарше, которая протирала стол, промокая тряпочкой лужицу, образованную перевернутым стаканом с чаем. – Да, - повторил грустно он. – Осень нынче холодная и мерзкая. Сырость. Наводит хандру.
- В октябре всегда такая погода, - поддержала разговор женщина средних лет, одетая в строгом стиле, с туго стянутыми резинкой волосами на затылке. – Спасибо, что дождя нет. Только туман.
- Да, спасибо, - сказал директор задумчиво, непонятно по какому поводу. – Вы можете идти. Я сам уберу.
   Когда женщина удалилась, он поднялся и прошел к окну. За стеклом хмурое утро не прибавило ему веселья.
- Нет, надо вызвать Сюзи к себе в кабинет и хорошенько расспросить обо всем, - сказал он громко.
   Ему было известно о драке на дискотеке, и что зачинщицей её являлась девчонка.
- Эта девчонка способна взбесить и вывести из себя кого угодно, - заметил он. – Даже меня. Не мудрено, что хулиганы отреагировали соответствующим образом и разожгли самую настоящую войну в городе. И теперь она перекинулась к нам сюда, проникнув внутрь. Через толстые стены школы. Преодолеть их оказалось также легко, как пройти сквозь паутину. Она принесла мне неизлечимую головную боль, - не удержался, вскричал он. – С этой девчонкой одни неприятности. Зачем я только принял её в свою школу? Меня же предупреждали.
   Последние дни ему непрерывно докладывали о том, что родители, встревоженные и обеспокоенные судьбой своих чад, прослышав о беспорядках в школе, забирают детей домой на вынужденные каникулы. Эти сведения носили устрашающий характер, так как влекли за собой последующие санкции уже в отношении него, директора школы, который не сумел создать условия для спокойной и размеренной деятельности учебного заведения. По существу ему грозило увольнение в случае провала учебного процесса. Допустить этого он не мог.
   Но что он мог? Что было в его силах сделать, чтобы дети вернулись за парты, а в школе воцарился мир и порядок?
   Он не раз возвращался мыслями к этим вопросам, и мозг продолжал вырабатывать только один план. Спасительный план. И он был связан с этой взбалмошной девчонкой. С Сюзи. Только она одна могла всё изменить.
   Он устал отвечать на беспокойные звонки и был готов на любые ультимативные заявления, лишь бы они были на пользу и сдвинули ситуацию с мертвой точки. Он согласен был рассмотреть любые предложения, которые помогли бы урегулировать, или хотя бы замять разросшийся конфликт. Но никто не шел ему навстречу. Никто не протягивал руку помощи. Во всяком случае, пока, безвозмездно ниоткуда сигнала не поступало. Все как будто затаились. Набивали себе цену. Ждали, когда вслед за отдельными происшествиями польется река крови. Пока она не перельется через берега. А если и звонили, то только ругались в трубку и требовали немедленных и безотлагательных объяснений.
   У директора не получалось докопаться до источника беды, чтобы выйти на непосредственных участников беспорядков. Сюзи, хоть и могла многое изменить, если не всё, была все же всего лишь разменной монетой в этой войне. Он знал это так же хорошо, как и то, что школа принадлежит ему. Пока что принадлежит и подчиняется его воле. Но сколько это будет продолжаться, если он не найдет выхода из создавшейся ситуации? Кто знает?
   В его цели в обстоятельствах, в которых он оказался со всеми участниками конфликта, не входило предотвращение или пресечение ответных действий пострадавшей стороны. Упаси меня боже, говорил он сам себе. Он прекрасно понимал всю бесполезность такого намерения. Отдавая себе отчет, что ничего не добьется, идя в этом направлении, и даже больше: зная это по опыту, он стремился не наказать зачинщиков – для этой миссии его полномочий явно не хватало, - а выступить посредником между ними и пострадавшими. Третьим лицом, заинтересованным разве что в том, чтобы решить все проблемы мирным путем, без кровопролития и ненужных жертв. Или, в крайнем случае, убедить их перенести боевые действия за пределы его ведомства.
   В городе достаточно площадок для разборок, убеждал он себя, тренируя предстоящий монолог. Конечно, у него имелось досье на все кланы, ему были известны все авторитеты на улице. Не хуже, чем в полицейских участках, на него работали расторопные осведомители. Но до сих пор на его просторный письменный стол с зеленным сукном не легли все карты, а те, что были раскрыты, к окончательному решению не подводили. Директор знал о драке в баре. О Сюзи. Но этого было недостаточно, это было не всё, что он хотел знать. И так как зацепиться больше было не за что, он начал разрабатывать предстоящую операцию, планировать её, имея на руках один главный козырь – Сюзи.
   Директор решил вызвать её к себе в кабинет.
- Но прежде надо позвонить приятелю-полицейскому, - сказал он себе напоследок.

30. Сюзи на приеме у директора.

   Перед ним появилось остроглазое существо женского пола. И с хамской миной на лице бесцеремонно принялось за процедуру, хуже которой выдумать было нельзя: оно стало рассматривать босса с такой тщательной скрупулёзностью, что мэтр впервые в жизни испытал себя не в роли начальника, а в прямом смысле - подопытного кролика. И которого, к тому же, препарируют. Возможно, даже на его собственном столе из зеленного сукна.
   Директору эта процедура показалась непривычной; он ощутил некоторую мимолетную дрожь, пробежавшую по членам, как бывало в давнюю пору студенчества. Что-то подобное он испытывал в те минувшие безвозвратно времена, о которых, он, впрочем, не очень-то и сожалел. А нынешнее состояние ну ни в какую не совпадало с тем давним и давно забытым испытанием. Да оно ему было и ни к чему: это запоздалое напоминание о предыдущем унижении.
   Оно, это существо, совершенно не стесняясь и не тушуясь официальной обстановкой высокопоставленного кабинета, ковыряло как ни в чем не бывало  длинным тонким пальцем с пикообразным ноготком, отсвечивающим умопомрачительного цвета зеленным лаком, в ранке раскрытой и растопыренной ладони. Под цвет зеленного директорского сукна на столе.
   Казалось, что девчонка хотела расковырять ранку, незначительную и малозаметную, до размеров строительного котлована. Первое, что она предприняла, когда вошла в кабинет, так это занялась ковырянием своей болячки. Как будто у неё других дел больше не нашлось. Какая же она дурище, подумал директор, но смолчал. Он был воспитанный человек, и попросту не швырялся оскорблениями в адрес учеников.
   Сюзи была другой. Во всем. Она буквально во всем отличалась и расходилась во мнениях с директором. Они были, как кошка с собакой. Кто из них был кем, сложно было сказать, но то, что различие было катастрофическим, это бесспорно.
   Юбка Сюзи не дотягивала до нормы, до ученической нормы, то есть она была катастрофически коротка. Мягко говоря. Хотя показывать там было особенно нечего. Пока. Девочка была еще не в соку.
   Худые по-детски ноги торчали прямо из блузки, смыкаясь в коленях, а на бедрах – повязка. Белоснежная шарфетка.
   «Какое красивое личико и какое грубое, уродливое обличие... Какая разнузданность в поведении и какая неожиданная кроткость и послушание, когда её приперли к стенке. Вот она, вся на виду двуличность и фальшивость этой дамочки, такой послушной в миру и такой жестокой, коварной и беспринципной в безвыходной ситуации, когда на кон поставлена жизнь и смерть».
   Так думал директор, он не переставал удивляться новым открывшимся ему фактам. Что было не удивительно для умудренного жизнью человека. Век живи – век учись. Он повидал на своем веку достаточно, но за время работы в школе старый господин, безнадежно старомодный и консервативный, не уловил тот простый момент, что жизнь скоротечна, но тенденции и правила, по которым движется спираль истории, всегда не измены. Стоит забыть о том, что было вчера. А назавтра случится то, что и должно было случиться. Забыл ты об этом, или нет, оно все равно случится. И ты первый сообразишь об этом: бог ты мой, да это и должно было случиться. Разве не так.
   Вот так. Все просто. И всё сложно. Кому как. Каждый решает для себя.

   Директор построил их диалог остроумно, хитро и, как ему показалось, дальновидно. Но столкнулся с такой наглостью со стороны щупленькой девчонки, что на минуту опешил, растерялся, а затем впал в транс.
   «Да это самая настоящая бестия!», - вскричал он, наконец, когда она позволила открыть ему рот.
   А ведь до этого самого момента он держал нить в своих руках и говорил о том, что готов её защитить всеми возможными с его стороны способами, что знает о готовящейся мести, что не даст её в обиду, что все эти Дерики давно сидят у него в печенке. При этом показал почему-то на горло.
- Вот они где у меня сидят, - сказал он, и как будто перерезал себе горло поперек раскрытой ладонью.
   Про Красавчика и Фризи ни слова. Ни полунамека. Как будто их не существовало во всей этой истории. И во всем виноваты были только братья Дерики... и сама собой, разумеется, простушка Сюзи.
- Не надо было нарываться на скандал, - сказал с укором директор. – Знаешь, что за фрукты эти Дерики. Так зачем тебя понесло на конфликт с ними. Нельзя было всё уладить по мирному?
- Да я про этих Дериков ни слухом, ни духом, - начала было оправдываться Сюзи. Но директор притормозил её одним движением вытянутой в её сторону руки.
- Стоп, детка, - сказал он. Сказал почти, как Красавчик. На что Сюзи не обиделась. Что дозволено Юпитерам, не дозволено... ну сами знаете кому.
   «Да и пусть издевается, - сказала себе Сюзи. – Уродливого только могила исправит, - не без злорадства переврала она известную поговорку


31.  Удрал из больницы.

   Личность Толли в полиции выяснили очень скоро. Откуда они узнали, что бедняга, тот самый, кто пострадал на Седьмой улице темной ночкой, был именно Толли? Неизвестно. Как хорошо сказал кто-то из учителей на одном из уроков, возможно словесности... или права: «Существует в природе тайна, окутанная неизвестностью... Или мглою». Сейчас уже и не вспомнить, как он сказал и что точно, дословно, но то, что хорошо  сказал – это правда.
   Это впечатление поразительной точности фразы и сейчас осталось и закрепилось в памяти многих учеников. И гораздо позже никуда не исчезло. Уже после уроков. Все-таки умели эти хитрые учителя донести до учеников суть и смысл ими задуманного. В чём учителям было нельзя отказать, так в этом.
   А вот кто полицейским поведал, что тот тип, который пострадал ночью, был Толли, а ни кто другой: например, какой-нибудь подросток, перебравший хмельного на вечеринке? Вопрос из вопросов. Мало ли подростков шатается в столь поздний час по закоулкам Жирона в поисках приключений на свою пятую точку.
   И в тот злосчастный вечер на Седьмой их было немало, и почти каждый из них засовывал свой сопливый нос во все... - на самом деле, рассказчики употребили другое слово, применили другое выражение – во все злачные места, какие попадались на пути. Так причем тут Толли, спрашивается, а не какой-нибудь попрошайка, или один из тех многочисленных бомжей, которые побираются по помойкам?
   Но факт остается фактом: попался на крючок именно этот субчик, и по всем признакам неудачливым он был по жизни. Значит, наследил, пацан, раз ищейки привязались к нему, а не к кому-либо другому.
- Они, ведь, никогда не ошибаются, - уверил своего собеседника завсегдатай бара «У Люцифера», знаток уголовного кодекса и процессуальных действий. Знания свои, иначе «сведения», как он их называл, он черпал из газетных заметок на криминальную тему. – У них нюх, как у собаки. У лягавых то есть. Кость учуют за квартал от места преступления.
- А ведь мальчишка тщательно замел следы. Не сомневаюсь, что всё продумал, - парировал вышибала. – Каждый шаг просчитал.
   Было видно, что спор у них продолжался очень долго, и никто не хотел уступать.

– Знаешь, о чем судачили злые языки в МакАртуре, когда утром я заглянул в эту тошниловку... по делам, конечно?
- Нет, не знаю, - сказал завсегдатай, хлопая ресницами. – Откуда ж мне знать. Я эту забегаловку стороной обхожу, посчитай сколько не заходил... – он пересчитал по очереди свои жирные пальчики, загибая каждый, - скоро будет как аж... пять лет. С тех самых пор не заходил, как этот малый, как, дай бог памяти, его зовут, а: Гуимплен, рассказал, из чего там делают местные гамбургеры.
- А из чего?
- Ты будто не знаешь?
- А-а, то-то, вижу, полиция прям слетелась... как мухи. На жареное. Зачастила в это гиблое место, - засмеялся охранник во весь рот, не стесняясь гнилых зубов. – Будто впервые кого-то порезали или избили на заднем дворе! Эка невидаль. Никак учуяла горяченькое.
- Ха, а как же - подмигнул ему дружок. – Запахло собачьими котлетками, дворняжки и сбежались.
- Знаешь, по поводу чего меня там просветили?
- Ну?
- Что Толли так классно замел следы, что на первый взгляд к нему и не подкопаешься... на первый взгляд... да, пожалуй, что и на второй. И что он, мол, вовремя сделал ноги с места преступления, иначе... ему бы не сносить головы.
- Хм, он её и не снёс. Можно подумать, что голова осталась при нём. Ходят слухи, что у него от головы мало что осталось. Полголовы ему в больнице отчекрыжили. Так, говорят, и ходит с половинкой, и та забинтована. Только один глаз торчит. Ходячий труп.
- Осталось кое-что, - успокоил охранник. – Не скажу, что много, но ему больше не нужно. Зачем бестолковому целая голова?
- Так кто тебя просветил?
- Нашлись умные люди. Я думаю, они из тех, кому Толли должен.
- Ага, как же, иди-ищи теперь ветра в поле, - проворчал завсегдатай бара. - Ишь ты, не подкопаешься, - он спрятал мелькнувшую хитрую ухмылочку за серьезностью, с какой обдумывал слова дружка. – Накоси-выкуси. Я считаю, эту басню сочинили совсем не те, кому он должен. Скорее как раз наоборот, это выгодно тем, кто ему должен. Всё указывает на то, что его выдали с потрохами. Если следы по-хорошему замести, а не наспех, человека так быстро не зацапать.
- Человека – да. А несмышлёного мальчишку... Какой из него преступник, подумай своей головой.
- Его бы целый год искали, - уперся завсегдатай, настаивая на своём, - и не нашли...
   Видя недоверие, исказившее лицо собеседника, он смягчил последнюю фразу:
- Разве что  в другом городе. В Кризеле, например. Или в такой глуши, куда простому смертному не добраться. Разве что на аэроплане, или морем, скажем.
- Ага, или в могиле, - мрачно пошутил вышибала.
- Чур меня, чур. Такого никому не пожелаешь. Не-а, бегай, не бегай, все равно поймают. Лучше сразу сдаться.

   Подозрительно быстро легавые вычислили и адрес, где жил незадачливый мальчишка, и его особые приметы. И это особенно насторожило всех, кто его знал. Всех, с кем он имел дела. И тех, кто ему был должен и тех, кому он, наоборот, задолжал.
   К нему нагрянули на дом.
   Толли рос в малопривлекательных условиях, семья жила очень бедно. Он был старшим ребенком, достаточно молчаливым и неразговорчивым. И это среди голосистой беспорточной команды, которая вечно шныряла под ногами как родителей, так и редких, заглянувших на огонек гостей.
   Чем-то семья напоминала птичий выводок, вечно крикливый и просящий жрать, копошащийся в тесной квартирке, как в гнезде. Нет, ничем таким не сумели его родители разжиться, прожив долгую жизнь в одном единственном городе и никуда из него не выезжая. Ни денег не скопили, ни какого-нибудь скарба. Разве что обзавелись многочисленным потомством. От которого проку, честно говоря, было мало, если совсем никакого не было. Одно расстройство и обуза.
   Обходилось семейство малым, буквально перебиваясь с каши на хлеб. Влачило жалкое существование... на гроши... ну и все такое: что полагается в таких случаях говорить. Короче говоря, то есть говоря не сложным, бесхитростным, простым и народным языком, так она просто балансировала на грани выживания. Как канатоходец на плохо и ненадежно натянутой веревке.
   И особенно удивительно было то, что при всем при этом ни отца, ни мать ничуть не беспокоило такое шаткое положение семьи, которое грозило опрокинуть их всех в пропасть. Их как будто совсем не волновало ни собственное благополучие, ни обеспечение всем необходимым своих детей, и вопрос о каком-нибудь хоть бы мало-мальски сносном достатке в семье даже не стоял. На повестке дня. Как будто это была вовсе не их забота, не родителей, а чья-то еще – чужого дяди или тети, например. Неоправданное спокойствие, равнодушие, доходящее до крайней степени безразличия.
   Их вообще ничто не беспокоило и не заботило, кроме как обеспечение собственного спокойствия. Тут они готовы были стоять на смерть, отстаивая то малое, что имели. Чтобы никто их не трогал, не нарушал заведенного ими порядка и покоя, в котором «своя рубашка (а по-простому говоря: шкура) ближе к телу».
   Во всяком случае, создавалось впечатление при  взгляде со стороны на это семейство, что ничто на свете не может их напугать: ни бедность, ни болезни, ни укоры соседей. Эти люди, казалось, были застрахованы от всех напастей и бед. Они полагались на чью-то высшую волю, которая довлела над ними и управляла всеми их силами и желаниями. Они, как безвольные послушники всецело отдали себя в чужие руки, которые – в этом бедняки были уверены на все сто – обязательно оберегут и спасут их при необходимости.
   «Ничто не сможет внести в их жизнь нестабильность, - произносили они слова, повторяя фразу, как молитву, которую даже не рисковали подвергнуть сомнению, настолько безупречной казалась им открывшаяся однажды и ставшая манией истина. Будь они смелее, открыли бы Америку. - Появились на небе тучи, значит время дождю. Пошел снег, значит скоро весна: за зимой всегда-всегда следует весна, разве не так? Убили учителя, значит, не будет урока. Только и всего». Поразительная логика!
   Никто и ничто не в состоянии был возбудить в них страх за свое будущее. Свое и своих детей. Уверенность им придавал неизменный порядок, который существовал в жизни города, а из-за него и всей их семьи, и которому следовали также все жители в близлежащих окрестностях. Это как закон, не записанный в конституцию, но незыблемый. Все его исполняют, но не знают его природы, и откуда он проистекает.
   «Пошел дождь, стало быть, так нужно. А вот, если на небе появились тучи, а дождя нет, всё нет и нет, и, в конце концов, окончательно не будет, значит, что-то случилось. Пошло не так, как надо".
   Сознание того, что мир устроен, как вздумалось кому-то, кто выше и кто живет очень-очень высоко, куда и доступа простому смертному, простому и земному существу нету, было сильно укоренено в умах горожан. Кто-то уверял, что их этому научили в школе. Настолько хитро этому обучили, что зараза не могла подвергнуться уничтожению. Не выводилась, и разучиться от неё не было никакой возможности.
   Она, как татуировка, нанесенная на теле. Нельзя удалить. Остается только нести её по жизни. И разве что только сожалеть о содеянном, что тоже видиться глупостью. Или срезать до мяса кожу. Тот участок тела, который испорчен безвозвратно. Или, что еще лучше, выжечь каленым железом. Навсегда стереть то чертово место, где поселился грех. Не больше, не меньше. Третьего не дано.
- Мордой не вышли, чтобы постичь сей парадокс, - настаивал на своем глава семейства Гумплен. - И мозгами. Раз везде мир устроен таким образом, а не иначе, значит кому-то это нужно. Чтобы существовал именно такой порядок и справедливость. Иначе всё было бы по-другому. Не так, как сейчас. И не нам судить об этом.
   В том, что порой во всем доме невозможно было отыскать куска хлеба, он себя не винил.
   «На все воля божья, - успокаивал он себя и семейство, находя еще одно правило, еще одно оправдание. – Сегодня есть нечего, а завтра всевышний принесет изобилие. Нужно только суметь дождаться. Надо ждать и верить в чудо».
   А если появлялся кусок, то его мгновенно поедали, деля на крохи, на множество крох, по количеству едоков в семье, которые налетали как стая саранчи. И опять ничего не оставалось в доме. Кроме охов и вздохов. А также одни надежды и ожидание чуда.
   Только в последнее время старший ребенок каким-то необъяснимым образом превратился вдруг в это самое чудо, которого они всегда ждали. Ждали и дождались. Так, по крайней мере, считали родители. «Выбился, наконец, в люди. Слава богу».

   Толли валялся на постели. Не снимая грязной одежды, с ботинками на босу ногу. Лицо его было перевязано испачканным в крови бинтом, прикрывавшим один глаз. Он не сразу расслышал шаги матери, проковылявшей по коридору. Только, когда увидел за её спиной возвышавшегося в дверях на две головы выше матери громилу-полицейского, сообразил, что на сей раз бежать ему некуда. Да и незачем, подумал он. Всё равно найдут.
   Толли умел подкупить многих непревзойденным талантом обольщения, мастерством привязывать к себе людей не только падких до сострадания, но и жестокосердных, безразличных к чужому горю. В чём в чём, а в этом у него не было соперников. Чем он только всех подкупал? Невзрачный маленький мальчишка, грязный, неумытый и неопрятный, он привлекал взрослых и детей не своей внешностью, а внутренней силой, которой обладал, характером и, вероятно, культурными манерами, которые неизвестно где подчерпнул, из каких источников. Но на этот раз он запаниковал.
   «А ради чего мне бежать, - рассуждал он, разглядывая одним уцелевшим глазом представителя закона. – Я ничего противозаконного не совершал. Меня не в чем обвинить. Так зачем же мне скрываться от правосудия. Наоборот, как раз очень кстати, что этот тип в униформе наведался ко мне. Сам пришел, а не вызвал меня к себе. Пусть разбирается по существу, если ему так хочется. Скорее, это я жертва перед лицом закона, нежели виновный. Я ни в чем не виноват. И вести себя мне следует, как пострадавшему, а не как нашкодившему мальчишке».
- Привет, парень, - сказал громила, вертя в руках фуражку, и не зная, куда себя деть посреди пустой комнаты с линялыми и разрисованными фломастерами обоями.
   В комнате с одной кроватью и парой расшатанных стульев, с трудом, наверное, выдержавших его вес, рискни он опуститься на какой-нибудь один из них, держался не выводимый застойный запах сырости и плесени. Казалось, тут никогда не убирались, не мели и не мыли пол, а, очень может быть, и не утруждали себя походом в туалет в дальний конец квартиры. Полицейский с удовольствием зажал бы себе нос двумя пальцами, защищаясь от смрада, но он был добрым полицейским и считал себя воспитанным человеком. Поэтому он повертел еще раз в руках фуражку и надел её обратно себе на голову, пряча лысину.
- Ладно, парень, - повторил он. – Можешь лежать. Я вижу, что тебе не хорошо, что ты очень болен. Но совсем не оправдываю твое поведение и твой побег из больницы. Будь ты покрепче и на ногах, так просто тебе от меня было бы не уйти. Правильно я говорю, напарник?
   Только теперь Толли различил в темном коридоре фигуру еще одного полицейского, поменьше ростом, но широкоплечего и грузного. Его тень прикрывал тщедушный силуэт матери. Она, как застенчивая девочка, робко жалась к покореженной годами дверной коробке, почти сливаясь с ней в своей худобе. Старушка хотела было пропустить внутрь и второго, но тот не торопился войти.
   «Вот бы им обоим поработать на нашей фабрике. На разделке мясных туш, - подумалось Толли. Так, между прочим, подумалось. Размечтался. Может быть, он вспомнил, как его колошматили по ребрам и черепу неизвестные типы в темном переулке. Где же в тот момент были эти мордовороты с их фуражками и дубинками. – Каждому в лапу по топору, идеальные мясники из них получились бы. Даже Макс по сравнению с ними желторотый птенчик».
- Нет, я вовсе не собирался удирать из больницы, - сказал Толли.
- Тогда почему мы тебя там не наши? – спросил громила с таким добродушным и милым выражением на лице, что Толли захотелось прямо тут же расплакаться, в свою очередь, от умиления.
- Я бы вас подождал, уверяю вас, - поспешил с ответом Толли, боясь, что благожелательное настроение полицейских моментально улетучится или разрушится его упорным сопротивлением допросу. – Но...
- Вот как? – удивился громила. – Ты слышал, напарник? Этот парень очень любезен. Он нас подождал бы, - спародировал он интонацию Толли. – Как тебе это?
   В комнату вошел второй полицейский, в руке в него был блокнот с ручкой.
- Да? Это правда? – сказал он без тени насмешки.
- Точно. Точно так, - ответил Толли. – Если б...
- Если б мы тебя немножко подождали? Не так ли?
- Нет, не так. – Толли даже взмок под своими бинтами. – Я хотел сказать, что дождался бы вашего прихода, но я очень сильно был напуган и боялся, что эти типы, которые отделали меня в подворотне, нагрянут и в больницу. Я не был уверен, что там я в безопасности. Понимаете меня?
- Как не понять, - согласно кивнул добряк-громила. – Там же все двери нараспашку, в этой больнице, не больница – а проходной двор. Зато тут у тебя – крепость, - он окинул насмешливым взглядом грязную неубранную комнату, в которой лежал парнишка, и хмыкнул. – Не квартира, а настоящая неприступная крепость с железными засовами.
- Нет, конечно, это не крепость, - погрустнел Толли. – Но все же я тут себя чувствую в относительной безопасности по сравнению с общественным местом, наполненным посторонними и подозрительными людьми.
- Всё, хорош устраивать балаган, парень, - не выдержал второй полицейский. – Шоу будешь давать в другом месте, и когда нас рядом не будет. А сейчас изволь рассказать, что с тобой произошло в ту ночь. И не торопись, я записываю.
   Толли стоял на своем, он был упрям от природы, и упирался, как бычок, которого ведут на бойню. Нет, я не знаю, кто это были, говорил он, лиц не успел рассмотреть. Что не мудрено, поди, разгляди, когда тебя огреют по башке сзади, неожиданно, утащат в подворотню, причем мордой по асфальту постучат, да попинают там, как футбольный мячик. Не знаю, как вы, ребята, а я думал об одном: как бы уцелеть. Поэтому поглубже прятал голову в плечи, чтобы и её не отфутболили к едрене фене.
- Ты кого-то подозреваешь?
- Кого я могу подозревать? – возмутился оказанным недоверием Толли. – Поймите сами, на кого мне думать? Напали совершенно неожиданно, со спины, без предъявления каких бы то не было претензий, беспричинно, понимаете, совсем без каких-либо причин. Коварно и нагло. Методично избили и скрылись, бросив, как использованную половую тряпку. Было бы еще чем поживиться. Так, ведь, у меня и гроша ломанного в кармане не было.
   Полицейские насупились по-бычьи и нетерпеливо покачали своими тяжелыми головами с бритыми затылками.
- Парень, мы защищаем твои права, хочешь ты этого или нет, - сказал, закипая от бешенства, тот, что пониже. – И тебе все равно, рано или поздно придется держать ответ. Придется рассказать нам все, что ты знаешь. Всё, ты понимаешь, всё без утайки. И если пока ты этого не понимаешь, то наступит день и час, когда это, наконец, до тебя дойдет. И в твоих интересах, чтобы этот момент наступил как можно раньше. Иначе, подумай об этом на досуге, нам придется запрятать твою сраную башку за решетку вместе с твоими дружками.
- Да, пацан, - прибавил, прежде чем уйти, громила с добродушной улыбкой, - учти, что то место, где ты очутишься, будет настоящей крепостью. Это не будет общественным местом, там тебе будет спокойно и комфортно, там не будет посторонних и подозрительных лиц, там ты будешь чувствовать себя в совершенной безопасности, потому что там никого рядом с тобой, кроме крыс, не будет. Не расстраивайся, тебе там понравится.
       
32. Какого черта, не ваше это дело.

   Толли все время отлеживался в кровати. Лежал и молчал, смотрел в потолок. Несмотря на то, что рука давно срослась, а рана на лице затянулась, Толли не поднимался.
- Лежит, как придурок, целыми днями напролет, - каждый вечер жаловалась мать отцу, когда тот возвращался поздно с работы в забегаловке МакАртура, что на Седьмой улице. Её еще называли тошниловкой. – Лежит пластом и молчит всё, или пялится в небо. О чем думает, неизвестно. А может, он... того... часом не свихнулся? - испуганно посмотрела она на мужа, уставшего, безразличного ко всему на свете, кроме чашки супа и теплой постели.
   Мужа звали Гумплен, он работал уборщиком. Лысый с клочками рыжих волос над ушами и на затылке, он походил на клоуна в цирке. Да, назвать его красавцем язык не пошевелился бы.
   Гуимплен покрутил пальцем у виска и сказал шепотом, чтобы не разбудить дремавшего Толли:
- Ты, наверное, мать, сама с ума сошла. Раз об этом заговорила. Такие деньжищи сынок зарабатывает. Тебе бы тихо радоваться, а может и молиться на него надобно, а ты говоришь о нем, как о психе. Если б мне хоть один единственный разик заплатили бы такую сумму, какую он иной раз приносит в своих дранных штанах, я бы с удовольствием хоть сегодня в психи. Вместо него. С годик бы походил. А может и того больше: два прихватил бы. Что тебе нужно, старуха? Скажи спасибо тому, что есть...
   Женщина замахала на него руками, не дав договорить, запшикала:
- Тише ты, громыхало, разбудишь кормильца. Пошли отсюда. Пусть смотрит куда хочет, если ему так вздумалось.
   Гипс и бинты Толли больше были не к чему, и за ненадобностью он их выкинул в окно. Чтоб не мешали, но чтобы соседи видели и понимали, насколько опасны были его раны.
- Пусть полежат там, на асфальте, - сказал он матери на вопрос, где перевязка. – Не трогай её. Уберут, кому нужно. А может, как трофей домой унесут. Пусть похвалятся. От нас не убудет, а может еще больше достанется.
- Этой славы твоей мне до конца дней хватит... – то ли с благодарностью, то ли с упреком сказала мать, прижимая платок к губам и как можно громче всхлипывая. – До гробовой доски. Уж на ней-то, на славе, можно не экономить. Денег бы лучше прибавилось, а то на ней, на славе, много не заработаешь, не разбогатеешь.
- Погоди, мать, - ответил Толли. – Всё еще будет. Всё у нас будет. То ли еще будет.
   Может быть, из-за этих самых слов его и назвали Толли.

   Глаз у него стал видеть лучше. Словом сказать, не хуже, чем раньше. Толли теперь и не мог вспомнить, как тот функционировал прежде. Главное, что был на месте, никуда не делся и после удара не болел, а картинка, что теперь маячила перед Толли, не расплывалась, была отчетливой. А когда он целился им, глаз не подводил. Впрочем, он был не основным в этой работе. Другой важнее, считал Толли.
   Полицейский был не прав, ему было хорошо, и чувствовал себя он младенцем. Как в первые часы после родов в окружении домашней челяди. Всем хотелось с ним повозиться, сменить, если не пеленки, то повязки, напоить водой, или подоткнуть одеяло или простыню у него на кровати, будто это он сам сделать был не в состоянии.
- Как с инвалидом со мной возитесь, - бурчал Толли, внешне недовольный излишком внимания. Ему к такому обращению приходилось привыкать. Это как учиться заново ходить. Лежа под одеялом.
   И дети, и взрослые крутились вокруг него, точно вокруг кормушки или идола-божка, не давая ему ни минуты покоя. Часто они переусердствовали в своих стараниях, но не замечали этого, поглощенные только собой и упиваясь открывшимся в них милосердием, как новой игрушкой. Толли хмурился, но терпел их назойливость и не высказывал явного недовольства. Он находил некоторые преимущества в своём новом положении, и испытывал чувства, которые раньше его не посещали. А всем хотелось ублажить больного. Больного, который уже, по всему видно, выздоравливает, но еще не встает на ноги. Всем хотелось приласкать всеобщего любимца.
   Всё выглядело так, будто родных устраивало такое положение вещей, и они не желали скорейшего выздоровления Толли, возвращения его к обычной жизни. Жизни здорового человека, не нуждающегося в помощи родичей и ухаживании каждый божий день.
   С тех пор, как он угодил на больничную, а затем и собственную, в родных стенах койку, его статус невероятным образом вырос в глазах всех, кто его знал и любил, во всяком случае, он надеялся, что любил: родителей, братьев и сестер. Да и не только в их глазах он вознесся. Толли для всех без исключения приобрел какое-то значение. Возможно, даже во всем городе теперь с ним будут считаться. Так он полагал. А ведь раньше его никто не принимал всерьез, не замечал, почему-то подумал Толли. А ведь, чтобы кто-нибудь раньше реально оценил его по заслугам, об этом и речи не шло. Все только насмехались и задевали его шуточками, подумал он, и ему стало грустно от этих воспоминаний.
   Это выглядело так, точно его сразу, сию минуту, без задержек и лишних объяснений, без каких-либо не нужных экзаменов, без оценок и вообще без аттестата зрелости (кому он нужен?) выпустили из стен школы. Просто выкинули. С пинком вослед. И тут же зачислили клерком в какой-нибудь преуспевающий банк с полагающимся ему по штатному расписанию вполне сносным, если не сказать приличным жалованием. Чего как раз не хватало их семье, а особенно, судя по частым напоминаниям, скупой на похвалы матери.
   Мать, не переставая, носила и ставила к его изголовью на придвинутый ближе один из двух стульев оловянную миску с дымящейся перловой кашей. Толли однажды не выдержал и, когда мать удалилась после очередного захода, смахнул содержимое миски под кровать.
- Что случилось, сынок? – спросила старушка лет сорока, когда не нашла на прежнем месте блюдо.
- Что-то мне вдруг поплохело, мама, - соврал Толли. Он и не заметил, всецело поглощенный своими думами и мыслями, о таком пустяке, как ничтожная миска, что он закинул её вместе с едой подальше от себя. – Я не знаю, как она там очутилась, как туда угодила. Не носи мне больше эту перловку. У меня от нее уже глюки начались. И желудок почему-то сводит. Не ровен час сблюю на пол.
- А что ж мне принести? – сказала мать. – У нас больше ничего нету. Разносолы давно закончились. Ты же вторую неделю болеешь, а кроме тебя денег никто не приносит. Отец вчера получил жалование, так часть тут же пропил, а остальное я отдала Дерикам за квартиру.
- Неужели ничего не осталось. Я же давал в прошлом месяце деньги на еду.
- Давал, давал, милый. Как же, как же, я помню. На них и живем.
- Принеси просто водички в кружке, - ответил Толли. – И на том спасибо. И горбушку с кочерыжкой, как я люблю.
- Пойду, отрежу. Может, еще чего? Ах, да ладно.
   Вернее было бы сказать, что они, домочадцы, думали, что помогают ему выздороветь, что ему будет так лучше: когда рядом с ним постоянно присутствуют близкие люди. И вокруг него столько проявленной доброты, заботы и внимания. Но назойливые приставания, несмотря на все их благие намерения, изредка все же бесили мальчишку. Доводили его до белого каления. Не привык он к добрым делам.
- Как докучливые мухи кружат вокруг меня, - злился в редкие минуты Толли. – Будто что-то выискивают, или выслеживают. Может, скажу что или во сне что-нибудь брякну. 
   Когда знаки внимания со стороны родственников перебарщивали дозволенную в таких случаях норму и преодолевали планку приличия, он вставал и начинал бродить по пустующей без мебели комнате, обходя бочком единственные два стула, кружа вокруг них, рисуя восьмерки.
   Отношения в семье, по его мнению, между ним и остальными домочадцами все более и более стали облекаться в странную, не привычную форму и приняли, наконец, на его взгляд, откровенно паразитический вид. С их стороны, конечно. Этот факт уже невозможно было игнорировать. И Толли не смолчал.
- Как же – главный кормилец! Отец будто не в счет. Что-то долго я его не видел со своими вздохами и причитаниями. Лучше б, как раньше, ругался и оскорблял. Взяли моду любезничать и сюсюкать, как с малым ребенком. Запоздали, родители. Раньше надо было сюси-пуси разводить, когда мне это требовалось. А теперь-то это к чему? Зачем бисер метать. Когда поросеночек уже вырос и демонстративно от каши отказывается.

   Пока Толли лежал и строил догадки о природе волшебного преобразования, которое случилось нежданно-негаданно в кругу «неисправимо потерянной для общества, испорченной семейки», как судачили длинные на язычок соседи, над школой витал дух всеобщей ненависти, подозрительности и мщения. И с каждым днем он укреплялся, а не ослабевал.
   Полицейский инспектор, что записывал показания в блокнот, напрасно истратил время, уйму времени. Приставание к незадачливому учителю права и словесности, когда тот был жив, расспросы свидетелей конфликтных ситуаций и их случайных жертв, ни к чему не привели. И этот бессмысленный диалог с мальчишкой, который прикидывался дурачком, и откровенно потешаясь, укрывал бандитствующих молодчиков. Воспоминание об этом проходимце Толли вывели из себя инспектора, он едва сдержался, и тогда, чтобы не разбить ему лицо в кровь, и теперь всё внутри у него клокотало. У него не просто чесались, а горели адским пламенем кулаки. С каким великим удовольствием, несмотря даже на малый возраст хулигана, он поработал бы сейчас над его физиономией. Докончил бы работу, которую не доделали торопыги из подворотни. Мальчишке следовало бы преподать урок, несомненно.
   «Но, - решил благоразумно полицейский, - это нужно делать не сейчас, пока что рано. Но, конечно же, он еще вернется к этому разговору со строптивым школьником. Тем более что об этом просил его сам... Очень важный и авторитетный для него человек. Он даже упрашивал, настаивал», - вспомнил инспектор подробности их разговора.
- Я с удовольствием исполню его просьбу, - произнес полицейский вслух. – Даже не просьбу, а поручение.
   Инспектор сразу сообразил, что этот высокопоставленный чиновник как никто заинтересован в показаниях непослушного и хитрого подростка.
   «Каким боком он перешел ему дорогу? - недоумевал полицейский. - На вид – вошь вонючая, таракан. Раздавить такого никакого труда не составит. Может, нужен ему в какой-то игре? – предположил он. – Запутанной и туманной, как аттракцион-лабиринт в осеннем Жиронском парке. Кто их поймет, богатых?»
- Я научу его жизни, - опять вырвалось сгоряча у инспектора, так что напарник в кабинете участка на этот раз встрепенулся и, подняв лысеющую голову от журнала комиксов, откликнулся.
- Это ты о ком? – спросил он с любопытством.
- Это я об одном сорванце, который нагадил большому и уважаемому человеку в ботинок, а отвечать за свою проделку не хочет. Но ничего, он у меня узнает, кому нужно говорить правду, а от кого её следует скрывать.
   «Какого черта, это не ваше дело», «не знаю, не видел, не слышал» - вот перечень, не полный тех ответов, что он получил от мальчишки, от него и ему подобных, когда проводил опрос в школе, ничего не добившись в комнате у постели раненного Толли. Он злился. Его расследование не продвинулось ни на йоту после встречи с директором. Это его мало сказать что беспокоило, это его злило и задевало его профессиональную гордость.
   А тем временем в городе также было неспокойно. О спокойствии можно было даже забыть на время. Казалось, стойкий горчичный запах крови, что была разлита и в школе, и в баре «У Люцифера», и в подворотни тошниловки МакАртура, да во многих местах на Седьмой улице, проник всюду. Казалось, что над школой в утренние часы поднимался не рассвет, а стелился по небу невероятных размеров замысловатый кровавый след – предшественник и предзнаменователь жестоких событий. Низкие тучи, окрашенные снизу багряным восходящим солнцем, будто подсвеченные им, громоздились над школьной крышей чудовищными сгустками крови. А затем их сносило порывами ветра в сторону других крыш Жирона.
   Каждый, глянув вверх, в праве был надеяться на живительный глоток свежего ветра и дождь, готовый пойти сию минуту, потому что ни одна туча не в силах держать такую толщу воды на весу, в воздухе. Каждый в тайне надеялся и ждал всепримеряющей влаги, способной унять жару и возбуждение разгоряченных масс, перемешавшихся в порывах ветра. Но тучи всё набухали и набухали, чернели, провисали от тяжести, но не изливались потоками прохладной воды. Они были покрыты прочной сухой коркой, как засохшей кровью, которая сдерживала буйную энергию внутри. Они не выжали из себя в итоге ни капли.
   А в доме у Толли царили другие настроения. Особенно после посещения полицейских, которые ничего, что искали, не нашли. Они вообще ничего не нашли, кроме грязного белья, и совсем, судя по всему, отстали от мальчишки. Потеряли к нему интерес. А вот соседи, напротив, его обрели.
- Боже милосердный, - умилялись те немногие соседи, кто рискнул своей головой и посетил в эти дни дом Толли (передвигаться по улицам было небезопасно в это тревожное время). – Боже, как меняются люди в часы близкой опасности, как объединяются семьи перед лицом всеобщей угрозы и насколько полно и щедро раскрываются души, казалось бы, безнадежных грешников. Не иначе, как тут сыграло роль само провидение. И уж никак, без всякого сомнения, не обошлось тут без божественной руки, без его, божьего, благословения и направления. Аминь.
   Отныне семья Толли стала примером и назиданием всем жителям Жирона. Из завистливой и ненавидящей себе подобных, семейство превратилось в дружное и заботливое. Оно подобрело и стало восприимчиво к постигшей его беде, забыв о прежних распрях и ссорах, что было не редкостью до чудесного и масштабного, потому что коснулось каждого, исцеления.

33. Винди выходит на сцену. И не один.

   Винди появился у «Люцифера» с новой девчонкой.
   Она была не с Седьмой. Длинная, с ногами от ушей, красивая. Как с картинки. Манекенщица, не меньше, подумалось всем, кто её разглядел. До чего обворожительная и блистательная бабенка. Таких во всем баре не сыскать. Даже симпатяшек-стриптизерш Макса рядом с ней не поставить. Напрасная затея. Всё равно и так ясно, кто выиграет. Да, Красавчик умел находить шикарных дамочек, заводить приятельниц, поражающих своей внешностью. И достойных его. Чего у него было не отнять, так это.
   Они появились в самый разгар веселья, ежевечернего веселья. У Макса, то есть у «Люцифера», всегда было весело и шумно. И днем и вечером, но особенно по вечерам. Они вошли через парадные двери тихо. Даже «чрезвычайно тихо», как сказал о них один завсегдатай, перебивая вышибалу-охранника.
- Не тихо, а чрезвычайно тихо, я бы сказал, - сказал он.
- Не понимаю, что ты имеешь в виду под словом: «чрезвычайно», - сказал вышибала, - но их и впрямь было ни слышно, ни видно в толпе. Будто не желали привлекать к себе внимания.
- Вот об этом я и говорю, - повторил набравшийся до чертиков завсегдатай. – Проскользнули, как мышки.
- Хватит врать, - оборвал их Макс за стойкой. – А ты брысь отсюда, - и он махнул тряпкой на пьяницу-болтуна. – Плетут незнамо-что. И ты, гардемарин, заткнись. Присматривай-ка за дверями и гостями, которые уже назюзюкались, а домой не хотят. И гони, умоляю, гони ты этого дьявола бестолкового, иначе я сам его выкину на улицу за шкирку.
- Слушаюсь, босс, - сказал вышибала, и бросился в погоню за удиравшим со страха обманщиком.
   Конечно же, нелепостью было предположить, что эта парочка пряталась. Или стеснялась привлечь к себе внимание окружающих. Оба светились, как новобрачные, или как на иконе. Излучали такие потоки блистательного очарования, что мерк яркий свет от ламп и прожекторов вдоль площадки для стриптиза, и тут, хочешь, не хочешь, а обратишь свой взор, и невольно залюбуешься.
   Что и сделали все присутствующие, то есть обернулись, кто сидел задом, а кто – передом, тому и надобности поворачиваться не было. Все взгляды устремились на вновь прибывших. Все позабыли о своих делах, побросали их и занялись рассматриванием нежданной достопримечательности, коей их осчастливили, и которую позволили великодушно лицезреть. И денег за это зрелище никто не взял. Во, как неслыханно повезло! Красота – она, ведь, как подарок, не каждый день ею одаривают.
   Молодые же люди, как две кинозвезды первой величины у парадной лестницы с ковровой дорожкой Каннского фестиваля, проследовали рука об руку до отдаленного столика. Прошли мимо под любопытными взглядами с сознанием своей значимости и своего - особенного - превосходства.
   Недоставало, разве что, чтобы по пути их следования каждый стоя или в почтительном поклоне поприветствовал бы незаурядную парочку возгласом: «Рады вас видеть, ваши превосходительства...»
   Да, и аплодисменты. Конечно же, и они тоже должны быть. Должны были бы быть, если честно рассказывать всю эту историю. И желательно, чтобы их было много аплодисментов, просто множество, нескончаемое и продолжительное. И овации, раздавшиеся вдруг громогласно, после умолкшей и вновь зазвучавшей музыки. И взрыв от включенного, опять же неожиданно, просто сказочного света софитов-ламп под высокими потолочными конструкциями. Радостное подкидывание шляп в воздух, как на параде, и лепестки роз, сыплющиеся на головы, как на свадьбе. Всё в одну кучу. Сойдет и конфетти и другая праздничная атрибутика... И свист и рукоплескания и смех и... Да, хорошо пофантазировать, чтобы было, если себя не сдерживать. Но существуют - даже в баре с таким грозным названием, как «Люцифер» - строгие рамки, поэтому... умолкаю.

   Присели там, расположились удобнее, и дама принялась прихорашиваться. Хотя куда еще больше?
- Нет, - сказал неизвестно откуда вынырнувший завсегдатай, не убравшийся восвояси, а оставшийся, укрывшийся, чтобы наблюдать: когда еще такой счастливый билетик выпадет. – Нет, - сказал он, - у красоты нет границ.
- Нет не только границ, но и предела, - согласился с ним расчувствовавшийся вышибала, утирая слезу, и прибавил: – Нет предела совершенству.
   Эта, еще одна яркая парочка на мероприятии, казалось, никогда и нигде не расставалась.
   Ничто в поведении Винди и его спутницы не выдавало намерение, с которым они посетили заведение Макса. Разве что цель их путешествия – отдаленный столик – давала всем понять, что им захотелось здесь уединиться, или хотя бы по возможности максимально отстраниться. Что в условиях бара сделать непросто. Настолько отстраниться от остальной публики, насколько это возможно, насколько это реально было сделать в шумном и переполненном людьми зале бара.
- Если б мне приспичило уединиться, - перешел на шепот завсегдатай, и разлился в мелком рассыпчатом смехе: «хи-хи-хи-хи-хи», - то я бы не стал далеко идти, а расположился бы прямо на центральной площади города. Задрал бы подштанники и...
   И получил подзатыльник от вышибалы.
- Еще одно слово, и ты...
- А зачем они сели вон там, - обиделся завсегдатай. – Нарядились, как на парад, и в темный угол, чтобы никто не видел. Всё молчу, давай наблюдать тихо.
   Но не удержался и опять хихикнул, зажимая себе нос и рот.
- Чрезвычайно тихо. Как мышки.
 
 
   
 


1982г.
 

   






   
   
Персонажи:

Учитель права и словесности: лысый с выпуклыми глазами.
Директор!
Джерма:                старшеклассница, проститутка
Сюзи:                героиня               
Винди Бол (Баул):                её парень, старшеклассник
Толли:                ровесник Сюзи, хулиган
Мо и Фоб Дерики:                бандиты, старшеклассники
Фризи:                бывшая подружка Бола, старшеклассница «Королева»
Макс:                хозяин диско-бара «У Люцифера»
Отец Фризи:                богач
Корреспондент:                представитель СМИ
Два полицейских:                мордовороты.

Иерархия школы:

Жирон

Школа

Директор

Учитель права и словесности

Отец Фризи         Хозяин «Люцифера»       Корреспондент       Полиция
 «банкир»       коммерсант                пресса

Старшеклассники Бандиты
Бол, Фризи, Джерма       Мо и Фоб Дерики

Сюзи, Толли






ВИВАТ КОРОЛЕВЕ!

1. Сюзи.

   Её звали Сюзи. Она была родом из Жерона, но в раннем детстве семья перебралась в другой город – в Кливел. У отца возникли какие-то сложности на старой работе, и семья вынуждена была переменить место жительства. На другую квартиру, другой город.
   Кливел – это небольшой городишко. Десяток тысяч жителей, в основной массе среднего достатка, безбедно, но и не роскошно существующих. Строгие пуританские правила, в коих преобладание затасканных религиозных догм считалось нормой, составили основу жизни этого предместья. Ежевечерние службы под золотым переливом иконных окладов, богослужение с церковных подмостков, неяркий свет с колыханием пламени над оплывшим свечным огарком – вот куда окунались с головой и куда прятались с головой от неприятностей  быта люди города Кливел. Города со строгими пуританскими правилами.
   Теперь же её родиной стал город с жесткой, даже жестокой моралью. Но разве мы сами выбираем места, где хотели бы жить? Вот куда вынуждена была переселиться молодая девушка. Ныне именуемая королевой.
   А раньше, когда только начинала обживаться в здешних местах, и была еще совсем маленькой и несмышленой девочкой по имени Сюзи, она считалась недозрелым и неперспективным ребенком... Но времена меняются.
   Жирон – полная противоположность дальнему соседу. Город-монстр, прожорливый, как людоед, злостный безбожник, развратник, хулиган – одним словом, город-человек без предрассудков и угрызений совести.
   Сюзи, так звали её родные дома, впоследствии и в школе друзья и знакомые, росла нервным, неуравновешенным ребенком, подчас обидчивым, капризным, раздражалась по пустякам, бывала тиха, задумчива, а иногда точно сфинкс безмолвна и неподвижна в своём величественном раздумье. О чем она думала? Что скрывалось за симпатичной мордашкой, за тонкими чертами лица, принимавшими в такие минуты неожиданно для девочки взрослую строгость и даже суровость?
   Иногда – раньше чаще, теперь реже – она ластилась к родителям, безотчетно, по-детски подстраиваясь под добрую и ласковую руку отца или матери, ну прямо маленькая послушная кошечка. Тогда, видя её природную доброту и невинность, кто-нибудь из соседей не без доли зависти говорил о ней: «Она точно ягненок, такой же ласковый, беззащитный и очаровательный». Да и то правда, а с кем ещё крестьяне или мелкие лавочники могли её сравнить? Таких девочек давно никто не видел в этих местах.
   Полное её имя было Сюзанн, вполне приличное и достойное имя для девочки. Но по какой-то необъяснимой причине, не зависящей от ситуации и настроения Сюзи, буквально каждый назвавший, окликнувший её этим именем, тотчас становился её заклятым врагом, яростно ненавистным ей. Маленькая кошечка мгновенно превращалась в свирепую тигрицу, и её обкусанные ноготки моментально вырастали в смертельно опасные и остро-наточенные коготки-ножи.

   Память у Сюзи была потрясающая, она помнила едва ли не каждую деталь, мелочь, незначительную закорючку из прошлой, прошедшей жизни. О будущем она не задумывалась. Однако, только из собственной жизни: исторические события, общественные катаклизмы, все, что происходило рядом, но не касалось лично её, было ей безразлично. «Своя рубашка ближе к телу». Чужой судьбой она не интересовалась. Её не волновали чужие несчастья, тяготы людей. Да что говорить, ей, казалось, были безразличны даже близкие – родственники и родители, о них она думала в последнюю очередь.
   Когда речь заходила о сочувствии кому-либо, она говорила: «Хватает своих забот». И сплевывала сквозь зубы по своей обыкновенной привычке.
   В школу она пошла рано. Когда переехали на новое место, она потребовала от родителей, чтобы её немедленно устроили в учебное заведение. И это в то время, когда еще не были распакованы тюки с вещами, не расставлена привезенная мебель, а квартира не обжита. Училась она неплохо, но и недостаточно хорошо, чтобы родители могли ей гордиться. Напротив, иной раз им приходилось стыдиться её выходкам, и они были вынуждены, как могли, приструнивать дочь. Настолько она была не управляема.
   Сюзи отличалась самостоятельностью не по годам, сама выбирала, когда следует поднажать, выучить урок, показать прилежность, а когда в этом нет необходимости. Её крохотный мозг хранил тайну еще нераскрытых дальновидных планов и намерений, смутных, не осознанных до конца, в полной мере на этом этапе развития, но уверенно и последовательно ею преследуемых. Этой маленькой и сильной девочкой.
   Наверное, в голове её созрел целый мир, связанный с надеждами, некое царство, не для любого, но для неё определенно. Друзья среди сверстников нашлись быстро, слишком быстро. Появились в новой школе буквально после первой перемены. И уже окружили, стали увиваться вокруг неё, как стайки воробышков, подпавших под её обаяние, разглядевшие в толпе слабых и зависимых школьников её скрытую, не подвластную никому внутреннюю силу.
   Отец, наконец, нашел для себя занятие. Он был сметлив, расчетлив, деловит, но имел и недостатки: ему были присущи излишняя горячность, иной раз доходящая до безрассудства, что, казалось, не может ужиться с холодным расчетом, твердым умом. Однако, это было так. Избавиться от привычки вспыхивать, как свечка, он не мог. Часто, ох как часто подводила его эта безудержная вспыльчивость. Некоторые дела, так тщательно им разработанные и доведенные до последней черты, оставался лишь последний штрих, заключительный аккорд, звонкая, вибрирующая точка, вдруг разрушались. Как карточный домик. Из-за какого-либо нюанса, пустяка, закавыки. Который отец не мог замять, перетерпеть, а нужно было всего-то смолчать. Которым он не мог пожертвовать. И все из-за своего неукротимого характера.
   В Жироне ему повезло, во многом благодаря рекомендательному письму одного делового человека, который когда-то воспользовался слабостью отца, его крутым неудержимым нравом и сделал на нем ставку на будущие успехи в делах. Уже на новом месте. У него были связи, и ему почему-то захотелось иметь своего верного и преданного человека в отдаленном и престижном районе. Отцу же он сказал, что считает прямой обязанностью позаботиться о дорогом ему человеке и его семье, и что он рад отплатить хоть чем-нибудь за добро. На том и порешили.
   Мать нигде не работала. Была домохозяйкой. Семья имела одну единственную машину, потому что мать поездкам предпочитала пешую ходьбу. На автомобиле разъезжал отец. Он всегда утром отправлялся на ней на работу и возвращался поздно вечером.
   Когда «не обивала пороги магазинов», как говорила мать о своих вылазках, она целыми днями слонялась по пустой квартире, скучая и тупея от безделья. Но отец упорно отказывал ей и запрещал искать какое-нибудь занятие, кроме домашних дел. В молодости она была безумно хороша: этакая жгучая брюнетка с яркой внешностью. Но без каких-либо выдающихся способностей, кроме как гордо и величаво нести по жизни собственную красоту, после получения образования она очутилась на перепутье дорог. Ни к чему не стремясь и не имея навыков хозяйки, вообще ничего не умея делать, она возложила все свои туманные надежды только на красоту. А что еще могла она придумать?
   Работала какое-то время манекенщицей, потом едва не опустилась до вульгарной профессии, но в этот момент появился будущий отец Сюзи, который выцепил её из хаоса как жизни, так и мыслей. Сумбур сменился размеренностью и покоем. Внешне это выглядело так.
   Тогда у отца всё было в порядке, уравновешенно и прочно. Может быть, они даже были счастливы. Тогда. Кто знает? Теперь эти времена прошли и казались такими далекими, нереальными. Будто их и не было. Приснились. По вечерам отец часто заглядывал в лицо жены, надеясь прочитать в её глазах напоминание о былом счастье, вернуть его. Но они оставались такими же необъяснимо отстраненными, холодными и пустыми, продолжали пугать своей глубиной, как карее озеро со слезинкой на дне. На дне хрустальной чистоты глазного яблока.

   Сюзи была единственным ребенком в семье. Нельзя сказать, что лелеяным, избалованным, так повелось, что каждый был поглощен своими думами, своими личными переживаниями. Друг о друге вспоминали при редкой жизненной необходимости, будь то приготовление пищи, урегулирование вопросов общего семейного бюджета. Разве что в самом раннем возрасте хлопоты о Сюзи связывали семью, придавая домочадцам одно направление, а чувствам – схожие симптомы.
   С тех пор многое изменилось. Сюзи выросла и превратилась  в самостоятельное остроглазое существо. Как и взрослые, она стала открыто заявлять о своих правах. Последняя связь, ниточка, соединяющая троицу – отец, мать, дочь – была порвана. Смышленая девочка перестала быть тем  связующим звеном, на котором держались семейные отношения. Каждый теперь плыл на собственном обломке разваленного корабля в океаническом просторе жизни.

   Прошло пять лет, и Сюзи превратилась в девушку со всеми очевидными для взрослой женщины формами, почти сформировавшимися и так много напомнившими отцу о былых, счастливых годах, проведенных вместе с супругой в их лучшие годы. С милым личиком, с красивыми смоляного оттенка волосами она вызывала в матери такие нежные чувства, что та не могла не удержаться, чтобы не провести рукой по жесткой голове дочери каждый раз, когда девочка пробегала мимо неё. Парни бегали за ней, напропалую ухаживали, но делали это как принято на современный лад.
   Однако, несмотря на свою хрупкость, Сюзи умела нанести болезненный удар в нужную минуту и охладить наиболее рьяных и настаивающих ухажеров. Она улыбалась, охала в такие минуты и громко сожалела, цедя сквозь зубы: «Пшел прочь!»
   Она любила гримасничать, кривляться по поводу и без, сводить томно очи с длинными наложенными ресницами, и уже давно освоила искусство макияжа.
   Как ни странно она не терпела женского общества, предпочитала кампанию мальчишек, но вела с ними как хорошо обученный осторожный дрессировщик. В клетке с дикими зверями.
   В семье отношения оставались прежними. Мать все больше увядала, пополнела, стала открыто пренебрегать своей внешностью, демонстрировала апатию и отстраненность от жизни, проводя всё время в кресле у окна. И наконец, стала похожа на мумие.
   Отец теперь работал простым служащим. Получал много меньше, чем раньше. Дела у него не ладились, он сдался.
   В противовес им Сюзи с крепостью организма приобретала так  необходимые в жизни моральные силы. Все крепче и крепче осязала она в руках эти силы, как нечто вещественное, подвластное её воле, будто держала в руках вожжи, коими и управляла судьбой, как послушной и податливой лошадью.
- Фи, какая гадость, - говорила она. - Развели тут слякоть, некуда ступить. Того и гляди – поскользнешься. 
   Чувство жалости (к родителям, к кому-либо) было у неё атрофировано напрочь. Она просто не знала этого чувства. Странно, но она как будто была из другого мира, в котором не существовало чувств соболезнования ближнему, переживаний по поводу чужих бед. Сердце её не было черствым, просто оно было безразличным и спокойным вне зависимости от обстоятельств. Да простит ей Бог! Как может человек дать то, чего у него нет и не было никогда.

2. Случай в туалете.

   Как-то так случилось, что ей понравился парень из старшего класса. С уличными подростками и одноклассниками она старалась не якшаться, чуя, угадывая, или подсознание подсказывало: от них ждать нечего – рваные карманы, сопливые носы. Она всегда стремилась к сильным. В фильмах и рассказах, которыми напичкана любая школьная девица, потому что не пропустит ни одной киноновинки или популярной книжки, жили столько сильных молодых людей, красивых и с завидным характером, настолько привлекательных, что Сюзи теряла покой, ища хоть одного, похожего на них. Но всё было напрасно. Всё не то, что ей нужно, - убеждалась на каждом шагу.
   Сюзи уже знала – неизвестно из какого источника подчерпнула, – что рано или поздно ей будет нужен парень. Парень не для слюнявых поцелуев в темноте подворотни или в припаркованной подальше от глаз машине. Ей нужен будет мужчина, мужчина для регулярной половой жизни. Ага, вот откуда эти наблюдения: подглядела за ночной жизнью родителей.
   Но где найти такого? Из фильмов и книжек такого не вытащить, не выудить. Это не выдумка – жизнь. И здесь всё совсем не так, как в фантазиях. Тут всё намного прозаичнее, и даже страшнее, противнее и грязнее. Участвовать в оргиях и разврате, чтобы сделать свой выбор среди мужского «материала»? Но так недолго и пропасть: скатиться в пропасть.
   Ей нужен такой человек, который всегда будет рядом, будет только её парнем, а не слоняться от одной продажной девки к другой. И, конечно же, с ним будут считаться. Все. Все до одного. Чтобы никто-никто не посмел приставать к ней, потому что она – его девушка.
   Тогда она еще не узнала того сладостного чувства, того необъяснимого блаженства, от которого теряется сознание. Она еще не знала ласк, вызывающих конвульсии обнаженных тел, разве что видела все это многократно мелькающим на голубом экране и совершенно не трогавшем её. Хотя подружки рядом, на соседних креслах млели от увиденного, закатывали глаза и, сползая по краю сидений на пол, точно их кто тянул вниз за голую пятку, терли острые коленки друг о дружку. И выли, и мычали, как не доеные коровы.
   Правда, Сюзи была уже знакома со спиртным, который принимала на какой-нибудь вечеринке, с назойливыми приставаниями мальчиков, с их липкими, потными ладонями, с шустрыми пальцами, поглаживающими и пощипывающими её худые ляжки под скомканной юбкой. Ей уже довелось испытать всё это. И надо честно признаться всё это не доставляло ей никакого удовольствия. Блаженством тут и не пахло. Её тошнило. И она не могла сказать от чего больше: от алкоголя, или от мальчишек.
   Ей надолго запомнился один случай, который произошел с ней год назад, и который имел для неё большое значение.
   Это случилось в школе. Она отпросилась из класса посреди урока и в прокуренной мгле туалетной комнаты (женской комнаты!) увидела отвратительную сцену. Сюзи разглядела у подоконника учителя... о, боже мой!.. учителя права. Немолодой, уже лысый, с причудливыми привычками, как например, вечно сморкаться в застиранный, в блеклый цветочек платок. Он был без штанов в таких же, в цветочек, трусах, спущенных до колен, до его жирных безобразно круглых колен. И подбрасывал толчками вверх разбросавшую голые с синими прожилками ноги стонавшую девицу.
   Эту девицу Сюзи видела несколько раз на переменах в кругу старшеклассников, рослых и широкоплечих парней. Девица весело щебетала с ними, как перелетная птичка порхает с ветки на ветку, поворачиваясь то к одному, то к другому лицом. Сюзи знала о ней кое-что – ходили разные слухи. Но отказывалась верить в такое. Её мир был совсем еще непорочен... в цветочек, что ли? Так думала она.
   Сюзи даже знала её по имени. Кажется, Джерма?
   И вот теперь видела собственными глазами её полуобмёрший профиль, обострившийся, как девичья коленка, её всю, зажмуренную и полумертвую, как на картине или на иконе, изображавшей грешницу в момент грехопадения. С мукой в чертах.
   Вот значит, как это происходит! Это и страшно, и больно, и любопытно, и, видимо, сладко.
   Издав хриплый стон, учитель замер, дергаясь, а затем оба обмякли, как две слипшиеся выжатые мыльные губки.
   Да, именно так ей все это представилось тогда. Смешно. Сейчас смешно, что пришли такие ассоциации: они были, как в бане! Мокрые, потные, как две прилипшие друг к другу губки.
   Сюзи убежала, хлопнув дверью. Не беспокоясь, потревожила она их, или нет? Нарушила ли их уединение, вспугнула ли их, отвлекла ли их внимание друг от друга.
   В конце концов, эти люди ей безразличны, думала она. Как, наверное, и она им. И внимание их настолько ослабело в минуты близости, что вряд ли они её заметили, и скорее всего, просто не обратили на неё никакого... Но её переполняло страшное переживание, что она вляпалась во что-то неприятное, мерзкое и гадкое, как бывает когда наступаешь на собачье дерьмо. Как будто она сама запачкалась, и чуть ли не сама совершила этот грех. Сюзи никак не могла забыть, стереть из памяти увиденное. Как ни старалась.
   У неё остро щипало в носу, голова кружилась, в глазах стоял туман и её тошнило. Она ушла тогда домой, пройдя мимо класса, как будто его не существовало, и она передвигала негнущимися ногами вдоль одной слошной стены без окон и дверей. И эта стена тянулась и тянулась. Без конца и края.
   Сюзи ничего не объяснила ни отпустившему её преподавателю, ни родителям. Она ничего не рассказала. Не выдала тайну, хотя тайна вроде бы была не её, а чужая, и никто не требовал от нее её хранить. Если б даже к ней пристали с расспросами, настаивали бы на признании, или хотя бы требовали одного лишь намека, что же там произошло в этой загадочной и таинственной комнате – в дамском школьном туалете. Натолкнулись бы только на грубость. Оторвавшись от раздумий, Сюзи взглянула бы на них со странным потусторонним выражением лица, про который говорят: «гуляющий», и от непонимания и гнева, внезапно налетевшего на неё, лишь выдавила бы из себя, шипя и картавя: «Придурки!»

3. Красавчик.

   С тех пор она стала относиться  к ухаживаниям мальчиков по-иному.
   Что удивляло и пугало её одновременно, так это удовольствие, которое ей доставляли прежде казавшиеся наглыми бесцеремонные приставания. Она стала позволять то, что раньше отвергала: прижимание в тесноте, руки, шарящие в горячих местах, жавшие её мягкую и несформировавшуюся грудь.
   Парень, который привлек её внимание, выделялся ростом, светлыми волосами, самыми светлыми во всей школе, идеальным лицом актера с кинематографической открытки или с рекламной афиши, и, конечно же, несомненно, её поразили его неподражаемо аристократические манеры. Как будто он вырос в семье царственной особы. А откуда еще он мог их подчерпнуть? Не в подворотне же Жирона? И уж тем более не в опустившимся и погрязшем в грязи Кризеле.
   А чем Кризель отличается от Жерона, подумала она? Оказывается, два города не очень-то и отличаются нравами. И люди там и тут имеют погрешности, как у людей с травмами: вроде родимых пятен или проказы. Внутри, а не снаружи.
   «Красавчик» звали его приятели и многочисленные, увивавшиеся вокруг него девицы постарше и погрудастее. Он имел своё авто и после уроков раскатывал по школьному двору, как Орфей, со сворой орущих и улюлюкающих друзей за спиной. Он щеголял за рулем, крутя его одной рукой, другой закручивая свой неукротимый курчавый вихр волос, не поддающийся под порывом ветра.
   У него не было постоянной компании, хотя везде его принимали радушно и за своего. Единственной его привязанностью была рыжеволосая девушка, высокая и экстравагантная, которую невозможно было пропустить мимо взгляда. Она была его ровесницей. Одноклассницей. И её трудно было не заметить среди серой массы школьниц.
   Она всегда и везде сопровождала Красавчика, как придворная дама, отколовшаяся от царицы и примкнувшая к тому, кто покорил весь мир школы. Так казалось Сюзи. Она верила, что мир повернулся или перевернулся и обратился лицом только к нему – к Красавчику. Она была точно придаток к его автомобилю, и всегда сидела на пассажирском сидении рядом с ним. Но держала себя гордо, даже высокомерно. Будто все, мимо кого она проезжала, или кто проходил мимо, относился к числу вассалов. А она была госпожой. Неоспоримой и незыблемой. Ей была дарована власть, которая не подвергалась сомнению. Вот так! Не много не мало. Так думала Сюзи, дурочка.
   Это высокомерие девицы проскальзывало и в разговоре со сверстниками и даже с учителями. Точно она знала то, что другие не знали. Или не желали знать. Или боялись знать.
   Не только благодаря росту смотрела девушка свысока на всех. Сюзи скоро узнала всю правду о ней и её положении в обществе, точнее о положении её отца, самого богатого человека в городе.
   Воистину это был сноб. На его деньгах подкармливались многие преподаватели школы. Внешне альтруистические, бескорыстные денежные вливания в фонд развития школы подняло её статус среди городских общеобразовательных учреждений на вершину рейтинга. Она считалась обеспеченной и перспективной. Репутация школы поднялась до планки лучшей в городе, и это несмотря на массу упущений в образовательном процессе и дисциплине.
   Никто в школе не смел обозвать эту денежную куклу бранным словом, хотя эпитеты, вроде шлюха, тварь, дерьмо входили в лексикон обращений среди подростков, как обычная вещь.
   Красавчик, у которого также было настоящее имя – Винди Баул – открыто целовал девушку в её полные крашенные губы, алевшие на бледном фоне земляного оттенка щеках. Он делал это у всех на виду, когда притормаживал перед школьным подъездом. Девушка визжала от восторга, как поросенок, никого не стесняясь, громко хохотала и при этом разевала свой рот до такой степени, что можно было рассмотреть все её внутренности, желудок и даже то, что она съела на завтрак. Так думала Сюзи, когда наблюдала эту ставшую привычной картину.
   Девушке же, напротив, было безразлично, как на неё смотрят другие и что они при этом думают. Она всегда вела себя таким образом, что посторонних, не знакомых еще с её обычным поведением, подобные выходки первоначально шокировали и приводили если не в бешенство, то в оцепенение. Она всегда вела себя так, как будто у нее отсутствовали элементарные понятия о приличии и правилах поведения в обществе.
   Может быть, она делала это намеренно, думала о ней Сюзи? Как бы там не было, её поведение в общественных местах совершенно не вязалось со слухами о содержимом её кошелька. Любому, кто имел куда меньше денег и не мог похвастаться толщиной своей мошны, согласно общепринятым правилам дозволялось вытворять подобные безобразия, какие позволяла себе взбалмошная богачка. С таким капиталом необходимо быть девочкой-паинькой с аристократическими замашками, кои напрочь отсутствовали у представительницы высшего класса, затесавшуюся невесть каким образом в среду школьников ниже среднего достатка. Всей своей жизнью Фризи, так звали наследницу солидного состояния, старалась сломать опостылевший стереотип. Пока ей это удавалось сполна.

4. Школа и её «королева».

   Школа, как и многие школы Жирона, была государственной, не частной. Существовала за счет налогоплательщиков, финансировалась органами власти. Частные школы, в которых учились в значительной степени дети влиятельных и богатых лиц, стояли особняком от широко разветвленной сети государственных, из стен которых выходили выпускники – дети самых разнородных слоев общества: служащих, рабочих, мелких торговцев. Случались исключения, как Фризи.
   Оборудованы школы государственного сектора были в достаточной мере хорошо. Преподавательский состав и его подготовка соответствовали среднестатистическому уровню по городу и стране. Всё это контролировалось муниципальными органами, комиссиями, многочисленными и проводимыми регулярно в строго назначенные сроки проверками. Но, как результат принципиальных отличий в жизненном уровне подопечных частных и государственных школ, жизнь внутри этих учреждений весьма сильно отличалась.
   Всю неустроенность жизни вне пределов школы дети из недостаточно благополучных семей переносили в стены учебного заведения, где в итоге получался невообразимый коктейль из перемешавшихся в одной бродящей массе разносторонних интересов и наклонностей. Не позавидуешь отчаянному храбрецу, кто рискнул бы выпить такой напиток. Бурду, на самом деле. Потому что школьная среда скорее это пойло и напоминала, а вовсе никакой ни коктейль. Об этом не раз задумывалась Сюзи и даже неоднократно обращала внимание на это обстоятельство своих друзей. Но те молчали, игнорировали её или отшучивались: «Не хочется, не пей».
   Школа, где училась Сюзи, находилась территориально в одном из самых беспокойных районов города и Седьмая улица, на которой стояло здание из трех этажей и примыкавшей к ней пристройки, славилась криминогенной обстановкой не только в ночные часы. Тут бурлила деятельность не совсем законная, если не сказать – преступная, и всё вокруг просто кишело выползшими из своих щелей, как тараканы, ворами, сутенерами, проститутками и торговцами нехорошими товарами.
   Государственная – значит дешево, а за дешевизну родителям приходилось расплачиваться развратом своих чад.
   В школе на Седьмой в полной мере нашла отражение жизнь по ту сторону. Занятия любовью среди подростков – всего лишь толика в перечне ежедневных развлечений подрастающего поколения. Одинокие, не массовые драки – это уже редкость, анахронизм, это не актуально в наше время, не модно. Вот битвы за сферы влияния между группировками подростков – это уже что-то. Особенно за распространение наркотиков, ведь ширяются огромное количество школьников, даже младших классов. Можно стать миллионером еще до окончания школьного обучения. Словом, поле деятельности в стенах школы велико, многогранно и доступно всем, любому, каждому, кто пожелает, только дерзай, выбирай из представленных на выбор вариантов, постигай новое, учись.
   Любимым пристанищем школьников с Седьмой была дискотека «У Люцифера». По вечерам тут собирались все старшеклассники, ну или почти все, почти ежедневно, причем никто не опаздывал, как бывало на уроках. Тут они завершали то, что не успевали за длинный, длившийся бесконечность день, проведенный в школе. 
   Привыкший за не менее долгие двадцать лет к подобной клиентуре хозяин дискотеки и бара, которого многие из завсегдатаев звали просто Макс, позволял деткам многое. Или даже слишком многое. Ну, кто его осудит? Где тут мерка, стрелка на чашке весов? Клиентура всегда приносит деньги. Это аксиома, а не теория. И даже математикой тут не пахнет, а пахнет другим... деньги, как водится, не пахнут.
   Тут, на другой чашке весов, правила  бал и царствовала рыжеволосая, пользуясь статусом «королевы», расплачиваясь по счетам и даря чаевые щедро и без сожаления, как только одна она могла себе позволить. Потягаться щедростью в тратах никто с ней не мог. Просто не хватило бы силенок, то есть деньжат.
   Внешностью блистать ей, конечно же, не приходилось. И соревноваться здесь было не с кем. В свете софитов, в лучах ярких прожекторов, ослеплявших публику у стоек бара и танцпола, блестевшие лаком, нанесенным на белую кожу, девушки-стриптизерши затмевали её малозначимую красоту (ну, если только рыжие волосы!). Крутобедрые пышные красавицы приставали к посетителям, заполняя все столики и проходы в зале, садились им на колени, целовали в шею, шептали привораживающие слова. Среди них сложно было выделиться. Если только не раздеться донага и зажечь свечку, или фальшфейер в волосах. Чтобы видно было издалека. Даже с окраины Жирона.
   Но вдруг среди полуобнаженных тел Фризи встряхивала своей головой и, растрепав по плечам рыжие локоны, запрокидывала её назад. Так, что волосы рассыпались полу грязного бара. Они блестели в огнях и сияли, как зажженный факел рыжим огнем. Раздавались рукоплескания, вначале робкие, а затем они сменялись потоком, да просто взрывом оваций. Толпа ликовала и требовала продолжения аттракциона. Все, как завороженные, смотрели на красавицу и ждали нового чуда... Но Фризи делала прощальный реверанс, крутилась в обратную сторону на вращающемся стульчаке, и принимала окончательно спокойную и безмятежную позу. Как будто то, что произошло, было игрой и теперь всё окончено. Пора расходиться. Или хотя бы закрыть рты и вернуться к прежним делам. Game over. Пора по домам.

5. Джерма.

   Часто сюда захаживала и Джерма, вторая по значимости особа при дворе после «королевы». Но этот лакомый кусочек был доступен едва ли не каждому. До той поры, пока неожиданно и, как показалось всем, беспричинно, она не исчезла из поля зрения, с всеобщего горизонта. Точно её кто-то сглазил или растворил в соляной кислоте.
   Кто-то уверял, что видел её где-то, и что она просто, всего-навсего, выглядит ужасно, и что это является причиной её бегства от людей. А когда стало известно, что её уволили, просто выгнали из школы, выбросили, как нашкодившую собаку на улицу, поползли страшные и неописуемые по своей жути и неправдоподобности слухи о болезни. Каждый, кто когда-либо имел с ней связь или просто был с ней знаком, близко или не очень, вдруг замкнулся в себе, остро переживая её болезнь, а может быть и собственные опасения. Нервничал, переживал в одиночку, не делясь с кем-либо другим своими тревогами и сомнениями, втихаря ожидая чего-то неотвратимого, как расплаты, кары за грехи.

6. Дурь.

   Сюзи с некоторых пор стала появляться «У Люцифера». Вначале она робко жалась по стеночке, не привычная к нахрапистым ухаживаниям здоровенных парней из старших классов, которые тут обустроились давно и чувствовали себя, как завсегдатаи, а оттого набросившиеся на неё, точно на живятинку, которую стоит попробовать на вкус.
   Это недоразумение длилось недолго. Скоро она почувствовала (чувства всегда преобладают в мозгах детей над здравомыслием), или заметила, что пользуется успехом у неизбалованных вниманием и лишенным качественного выбора молодой и ограниченной «клиентуры». Наблюдательность была сызмальства чертой её характера, ей был свойственен холодный и трезвый ум, и никогда еще до этой поры острый глаз её не подводил. Она осмелела и стала требовать угощений.
   Однажды мальчишка по имени Толли дал ей попробовать белый порошок. На вкус, как сахар, только с кислинкой и ядовито остро медленно распирающий нос, как будто внутри него что-то взорвалось, а затем сладкая волна потекла вниз по желудку, вниз по всему телу. Растеклась приятной теплой волной и поглотила её всю, без остатка. Даже от алкоголя такого не испытаешь. Это как вдохнуть над костром, а затем погрузить туда в самое пламя всю голову. Голова горит, а тебе не больно. Странное чувство. Всё полыхает вокруг тебя, а тебе смешно и радостно, что ты в одно и то же время сама не загораешься. Не горишь. Или горишь, но внутри, а не снаружи.
   Зачем она решилась принять наркотик? Что толкнуло её на подобный шаг, который совершали всё новые и новые молодые люди, заходившие на дискотеку, как к себе домой. Или даже в более надежное или располагающее место, потому что домой большинство из них заходили с иным чувством. И чувство это было не из приятных.
   Каждый день появлялся кто-нибудь новенький, кто еще ни разу не пробовал дурмана. Его учили сообща, как принимать дурь, смеялись над ним, над его неумелыми попытками. И скорее всего Сюзи также испугалась насмешек, когда ей предложили щепотку. Совершенно бесплатно. Подарок. В знак расположения и уважения. В знак восхищения её красотой. В знак... Она уже и не вспомнит, какие словеса сопровождали предложение, и как настойчивы были парни, крутившиеся вокруг неё стайками с разгоряченными лицами и воспаленными глазами. Они все смотрели на неё, будто ждали от неё поступка, который перевернет мир, или который сделает её еще более красивой и недоступной для окружащих. И она поверила им.
   Она попробовала эту белоснежную пыль, вдохнула и запрокинула голову. Почти так, как делала это Фризи, рыжеволосая красавица, которая была примером и кумиром всех девчонок. Не исключено, что она осознанно желала окунуться в этот неведомый мир с его неизведанными ощущениями – ей так хотелось всегда новых и новых впечатлений, свеженького в этом мире, в этой тусклой, серой жизни, окутавшей всю её жизнь, всю её, всё её тело и душу, это бесконечное и неограниченное во времени пространство, которому нет пределов, потому что это будет длиться всегда, вечность: существование дома, в школе, в любом месте. Там всё было одинаково, и одинаково противно ей, и не было выхода. Иного выхода, разве что принять лекарство. И выйти вон.

7. Знакомство.

   Действие порошка, когда втянула его в обе ноздри – на взгляд мизерные порции, – оказало на неё грандиозное, восхитительное действие. Стало вдруг легко, свободно, точно обрела невесомость. Тот вечер в затуманенном воображении представлялся ей сумасшедшей пляской, она пила вино бокал за бокалом, словно воду, так и не утолив жажды. Еще воспоминания: плавающие круги перед глазами, сизая дымка, звон в ушах и голоса извне, потусторонние, шепчущие, булькающие...
   Очнулась она в туалете (боже, опять туалет!), переломленная пополам у раковины с головой под краном, ревущим, клокочущим, извергающим поток отрезвляющей ледяной воды. Её тошнило, она блевала и плакала от боли, от унижения, от бессильной злобы на себя, на всех вокруг, кто допустил такое постыдное, если не сказать срамное, позорное падение, у всех на виду, прилюдно. Это было впервые, чтобы она допустила слабость, и при этом были свидетели. Как же сильно она ненавидела себя в эту минуту!
   Она растирала косметику по щекам, носу, опухшим глазам, а рядом стояла рыжеволосая. Девица тыкала её в затылок и наклоняла глубже в раковину. Рычала:
- Дура, безмозглая! Птенец желторотый!
   Краем глаза Сюзи заметила фигуру у двери. А когда разглядела, кто это, чуть не захлебнулась струей из-под крана. От неожиданности она едва не проглотила то, что набралось в рот, а вместе с водой там скопилось немалое количество рвотных выделений.
   Усмехаясь и кривя половинку лица в характерной для него ухмылке, там стоял, подбоченись, Красавчик. Собственной персоной.
- Ну что, малютка, полегчало? – спросил он, еще улыбаясь.
- Я тебе не малютка, - огрызнулась Сюзи.
   Не помня себя, горя ярким пламенем, с румянцем на всё лицо, она все пыталась - и конечно бесполезно - привести себя в порядок: волосы неряшливо растрепались, подтеки краски на щеках, мокрая и растрепанная одежда, стоптанные туфли, на полу, всюду, куда не кинешь взгляд, вода, вот даже лужица под ногами образовалась.
- Ого! – присвистнул Винди Баул.
- Ребеночек показывает зубки, - вступила рыжая. Расставленные широко ноги в короткой юбке, голые, синие, с прожилками, такие же, как у Джермы тогда, в туалете. В другом туалете – в школе.
- Молчи, стерва.
- Что-о?! Да я тебе морду расквашу, - вскипела «королева», забыв о сострадании.
- Спокойно, дамы, - поспешил разнять взбесившихся подружек белокурый красавчик. Еще не подружек, но судя по всему, видимо, в будущем их много что объединит. Так подумал, Винди.
- С ней возятся здесь, ухаживают, как за прынцессой, а вместо благодарности... – насупилась остывшая спутница Красавчика.
- Никто не просил, - никак не могла угомониться Сюзи.
   Растрёпанная, со следами косметики, как будто цветной рисунок, или переводную картинку нанесли на оплывшее лицо, она напоминала нахохлившегося петушка перед драчкой, а не симпатичную девчонку-подростка, что часто пленяла мальчишечьи сердца, даже не замечая своей магии, своего очарования. В глазах её еще бегали зайчики, вспыхивая на удивление с равной периодичностью, будто кто следил за их ритмом.
- Что, успокоились? – спросил сразу обеих Винди. – Тогда пошли выпьем за знакомство. Да, кстати. Меня зовут Винди. Её Фризи, - он ткнул пальцем в сторону «королевы».
   Выждав паузу, спросил:
- А тебя?
- Сюзи, - просто сказала Сюзи.

8. Роковая ошибка Винди.

- Ну как, тебе полегчало? – спросил у Сюзи Красавчик, когда они втроем уселись за столик напротив стойки бара.
- Да, кажется.
- Ты сегодня была в ударе. Неотразима.
    Красавчик отхлебнул из бутылки пива. Сюзи посмотрела на него с подозрением и недоверием. Винди продолжил.
- Если рассказать кому-нибудь... да тебе самой... то, что ты делала здесь час назад, ты, наверное, не поверишь. Сама себе не поверишь.
- А что я делала? – с затаенным испугом спросила Сюзи, чувствуя, как холодеет внутри. После пожара, который исчез, исторгнулся из её организма вместе с рвотой. Остался только ужас, который сковывал тело.
   Она попыталась привстать, но новый приступ тошноты чуть не привел к непоправимому. Сюзи едва удержалась, чтобы вновь не опорожнить свой желудок. Хотя чему там изливаться? Кажется, он был пуст, как вон та бутылка пива рядом с Красавчиком, которая светилась радужным сиянием, отражая свет светильника на столе. Кажется, даже стенки желудка прилипли друг к другу из-за пустоты там: ничего в нем не переливалось, не хлюпало.
   Винди заметил её состояние и предложил:
- Нет, давай лучше я помогу тебе добраться до дома. Тебе нужно отлежаться. Так будет лучше, - сказал он. – Так будет лучше, - и прибавил, - и для тебя и для окружающих...
   У Фризи слегла искривился рот в усмешке.
- Ты где живешь? – спросил он.
- Я... я... – запнулась Сюзи, - я не понимаю...
- И я не понимаю, - вступила в разговор Фризи. - Ты что смеешься надо мной?
   Она казалась удивленной, даже шокированной таким предложением Красавчика.
- Нет, ты это серьезно придумал?
   Теперь пришел черед Винди делать удивленное лицо. У него это получилось здорово. Просто великолепно. Со стороны могло показаться, что он принял предложение Фризи начать своеобразную шутливую игру. И откровенно издевался над ней. Только одному ему во всем свете позволительно было издеваться и шутить над «королевой». Играть с ней в свою игру. Он знал об этом и поэтому ничуть не испугался, когда Фризи перешла в наступление и впала в бешенство.
- А я что же должна ждать тебя здесь, - закричала она, никого не стесняясь. – Сидеть здесь одна и ждать. Это предлагаешь?
   Винди медленно и плавно усадил обратно на место зашатавшуюся Сюзи, положив ей на плечо свою красивую ладонь с длинными, как у пианиста, пальцами.
- Фризи, прошу тебя: успокойся.
   «Королева» метнула в него град молний из своих горящих глаз.
- Подумай, прежде чем говорить, – внезапно сказала она, сменив гнев на милость.
   Для посторонних это было в новинку, если не в диковинку. То, что Фризи умеет сдерживать себя. Да и сама она крайне удивилась своей выходке. И почти одновременно восхитилась собой: вот, какая она молодец! Как ловко она руководит не только другими, но и способна себя направлять в нужное ей русло.
- Не видишь, ей плохо, - сказал тихим голосом Винди.
- Мне плевать, - ответила Фризи. – И на неё, и на всех, - она обвела зал с затихшей публикой.
   Посмеет ли кто возразить, проявить открыто своё возмущение её словами, своё негодование? Хватит ли у кого силенок сразиться с ней в открытой борьбе? Нет, пожалуй, слабоваты они все, эти отбросы, застойные явления общества. Ей тут равных нет. И не будет. Так думала Фризи. И находила среди гробового молчания, воцарившегося в зале, подтверждение своим мыслям.
- Я никого не боюсь, - кажется, добавила она тихо, но так чтобы её расслышали. – И всех презираю.
- Постой, - сообразил Винди. – Так ты тоже напилась до чертиков. Пожалуй, тебя тоже надо везти домой. Поехали вместе. Вначале завезем её, а затем – домой. Ты где живешь? – спросил он во второй раз у Сюзи.
- Ты что ей нянька? – сказала Фризи. – Нет, уж увольте. С ней я не поеду. Вот еще.
- Что же делать?
- Решай, - вновь усмехнулась Фризи.
- Черт побери, - чертыхнулся, потеряв терпение Винди. – Фризи, ладно тебе, перестань ломаться. Пять минут туда, пять – обратно. Что в этом такого?
- Ну да, совсем ничего, - обиделась Фризи. – Какого черта ты вообще с ней возишься? Брось её тут подыхать. Всего делов-то. Или хочешь попробовать малолетку?
- Дура! – вырвалось у Красавчика, и он понял, что совершил ошибку, допустил просчет.
   Он никогда не ругался с Фризи. Сдерживая себя всякий раз, когда между ними возникали какие-то споры, он ни разу не обозвал её неприличным словом. И даже в таких ситуациях, в которых с другой наверняка не сдержался бы. Но не с Фризи. С ней это было непозволительной роскошью. Да и просто опасно.
   Сегодня он потерял контроль над собой и допустил промашку. Промах. Нет, он допустил просчет. Именно так. Просчет. И неизвестно, как ему это откликнется.
   Но что мне было делать, говорил он себе, она сама довела его. До такого решительного шага, поступка. Как будто это являлось её целью. Да, это был и в самом деле поступок. Сильный и решительный, если не опрометчивый. На такое не каждый... Стоп, сказал он себе. А что дальше?
   А дальше, он знал, что будет дальше. Он прекрасно помнил, что произошло дальше с тем, кто был до него, когда еще он только заглядывался на «королеву», не осмеливаясь приблизиться и предложить ей свою дружбу.
   Винди знал, что последует за этим.

9. Опасения Красавчика.

   Когда-то давно Красавчик стал свидетелем сцены, подобной сегодняшней. Во всяком случае, её напоминающей. Не один в один, не точь-в-точь, но очень близко.
   Тот парень, тот, с кем у «королевы» был роман и который был до него, ну не роман, что-то вроде романа, да, конечно же, не роман, думал Винди, разве у такой девицы могут быть чувства и вообще испытывала ли она когда-нибудь влюбленность? Вот это вопрос. Вопрос из вопросов...
   Да, так вот, тот парень, продолжал думать, вспоминал Винди, то, что с ним случилось... нет, конечно же, его не убили, даже не побили, ни крепко, ни слабо, вообще никак не побили, даже пальцем не тронули. Он был старше их всех, высок ростом, крепкий, как спелый орех, и намного умнее и смелее их всех, малолеток, как скажет Фризи. Так что же с ним случилось? А вот этого никто в школе не знал. И не узнал никогда. Он расплатился с Фризой за свою грубость сполна. Он исчез из школы через неделю, вот так, был, и вдруг его не стало, и с тех пор Фризи с ним, с Красавчиком.
   Винди еще кое-что припомнил – время, казалось, остановилось. И замерло в ожидании реакции «королевы» на его вызывающие слова, точнее всего-навсего на одно слово, но какое!
   Он припомнил, что в туалете всего какие-нибудь полчаса, или того меньше назад Фризи даже позеленела и раздула щеки, как лягушка, нет, как жаба, до того неприятное зрелище увидел Винди, а уж ему-то приходилось лицезреть подружку в разных испостасях, ракурсах и сменяемых с клоунской поспешностью и легкостью масках. Ей не стоило труда наложить на себя гримасу злобы, даже гнева, и тотчас сменить её слащавой улыбкой, улыбочкой, с какой встречают у дверей «Макдональдса». Она была в этом сильна и бесподобно владела искусством лицедейства. Превосходно владела. Как какая-нибудь заблудившаяся и попавшая в отстойное место актриска, вынужденная сыграть перед публикой и показать на что способна.
   Да так вот, она позеленела. Винди в очередной раз удивился «королеве», хотя, казалось, давно перестал это делать, где-то на второй или третий день знакомства с ней, потеряв эту способность. Или ему только это казалось? Сюзи, жалкая оборванка, сопливая девчонка, одурманенная наркотиками и алкоголем, обозвала её стервой! Как только вырвалась из её лап, окунавших в заполненную водой раковину, первое, что сделал, так это выкрикнула: «Ты что это, стерва, себе позволяешь?» Это было неслыханно. Винди имел в виду такое обращение с Фризи.
   Этакое беспардонное и легкомысленное обращение, какое не позволял себе никто, в том числе и сам Винди. Общение с «королевой» на таком сленге могло закончиться плохо. Как для самой неразборчивой в выражениях девчонки, так и для остальных участников и свидетелей сцены. Фризи надела бы свою любимую маску Квазимодо и принялась бы кидать и метать молнии направо и налево, уничтожая всех и вся, кто попался бы ей под горячую руку. Уж это точно, к бабке не ходи.
   Так думал Винди, пока стоял, вначале посреди грязного, обосранного туалета, а затем у столика в баре. Рядом с ним находились все те же персонажи, как и в первом, так и во втором случае, но мыслями он был далеко от них, даже далеко от этого мрачного и злачного места. Эх, как ему хотелось в эту минуту оказаться действительно где-нибудь далеко от этого места. Пусть даже за партой, или у классной доски с мелом и указкой в руках, тогда как уроки им были не выучены.

10. «Королеве» нанесено оскорбление.

   Сказать, что нахальство только что вылупившейся девчонки не взбесило Фризи, значит не сказать ничего. Но она не была бы собой, не была бы достойной звания «королевы», если бы не простила провинившуюся. Что в этом было больше: истинного великодушия или коварства? Сложно сказать. Даже подумать сложно: очень уж многогранная и противоречивая личность была эта «королева», за которой числилось множество неординарных и неподдающихся оценке поступков. Да и то верно, кто был ей судья? Кого и чего могла она бояться? Кого и чего ей стоило бы остерегаться? В своем королевстве, обладая абсолютной неограниченной властью над детьми, она могла позволить себе все, что хотела.
   Что касается отношений с взрослыми... ну, тут свои, сложные и запутанные взаимоотношения, которые пока не стоит и затрагивать в повествовании. На то нужны особые причины и желание – писать новый роман. 
   Винди выплыл из своих воспоминаний, причем поднялся на поверхность омута одним рывком, или толчком, ибо из оцепенения его вывел окрик Фризи:
- Повтори, что ты сказал?
   Винди замешкался.
- Повтори, - Фризи переспросила, перебирая слова, как бы на ощупь пробуя каждую невесомую буковку и оценивая её на вес. – Что ты сказал?
- Чего добивалась, то и получила, - как можно спокойнее ответил Красавчик.
   Жест рукой, намекающий на равнодушие, а глаза выжидающе, настороженно окидывают примолкший зал. Вероятно, в уме всплыл тот факт, что только что, всего несколько минут назад Фризи уже снизошла до прощения. Почему бы не повторить трюк? А вдруг сегодня этот её прием, не сказать, чтобы излюбленный, но чем черт не шутит, опять подействует, подумал Винди?
- Мне уйти?
   Этот вопрос прозвучал, как ультиматум, но в нем угадывались нотки примирения. Если б обида была велика, Фризи могла бы и не спрашивать о таком пустяке. Собралась бы и ушла.
   Красавчик почти обрадовался ему, хотя на губах застыли не успевшие сорваться слова: «Как ты можешь об этом говорить?» Но тут произошло событие, менее всего ожидаемое им, да и публика была застигнута врасплох.
   Сюзи, хранившая молчание и не подававшая признаков жизни и вообще какой-либо активности, да и желание общаться у неё напрочь отсутствовало после перенесенных экзекуций над организмом, внезапно подала голос. И выдала фразу, которая, как пишут в романах: одним росчерком пера, казалось, навсегда перечеркнула надежды Красавчика на возобновление добрых отношений с «ее величеством».
- Хорошо бы, - сказала она без видимых угрызений совести.
   Это было неслыханно. Непривычно, необычно и совсем уж бестактно с её стороны: все-таки это именно Фризи спасла её и помогла выйти из пьяной комы. Пусть и намочив ей волосы и создав некоторые неудобства, но того требовали обстоятельства, так чего жаловаться. Да уж, благодарность никогда не была отличительной чертой характера Сюзи.
   Вид у неё был такой, какой бывает у вернувшейся к жизни больной, или мертвеца, открывшего крышку гроба и сказавшего: «Привет, я вернулась к вам!»
   Да и голос... голос был похож на могильный, неестественный и надломленный, будто в её горло вливалась не вода, а до этого виски, а пылающее огнем масло, или расплавленный свинец.
   Рыжая, встряхнув копной своих непокорных волос, резко встала, опрокинула с грохотом деревянный стул навзничь, звякнул разбитый бокал, рассыпался по полу сотнями крошечных осколков. Размашисто, неуклюже зашагала она к выходу. Как же сильно сейчас отличалась она от той красавицы, которая входила в зал часом ранее, в зал, гремевший от музыки, заполненный бесчисленной толпой молодежи, их устойчивым, неумолкаемым шумом, и которая точно по команде тотчас же разразилась восторженным криком-приветствием при ее блистательном появлении в дверях! Как сильно отличалась её походка, как ловко, показательно красиво виляла она прежде своим откормленным королевским задом, едва умещавшимся в короткой юбчонке! И как разительна была перемена, произошедшая с ней!
   Десятки глаз со всех концов бара: и от столиков, и от стойки, и от танцевальной площадки, где еще толкались глухие парочки, следили за ней и проводили её обратно до дверей, также как и встречали, только без прежнего энтузиазма и восторга. Казалось, что-то изменилось в них. То ли поменялись их предпочтения, то ли сместились приоритеты, которые накладывали на них некие обязанности, но теперь это были уже другие люди, другие подданные. С родившимся сомнением внутри и странными мыслями, которые явно не понравились бы «королеве».

11. Её зовут не детка, а Сюзи.

   Как только Фризи ушла, все взгляды переместились и тоже, как будто по команде, точно ими управлял кто, а всеобщее внимание захватила образовавшаяся вновь парочка: Сюзи и Винди. Было странно, что Сюзи вообще могла кого-нибудь заинтересовать, пусть даже это и происходило в компании с Красавчиком. Она и сейчас отказывалась верить тому, что видела собственными глазами. Возможно, мне всё это просто мерещится или представляется то, во что хочется верить, не без основания думала она. Особенно после всего выпитого и выкуренного за день. У любой голова закружится в такой ситуации и в таком состоянии, говорила она себе, успокаивая.
   Но она упорно чувствовала на себе множество любопытных и надо признать просто наглых и бесстыжих взглядов, осматривающих её безо всякого стеснения, да просто обыскивающих её глазами со сноровкой и скоростью полицейских. Без спроса и её позволения. Сюзи к такому не привыкла.
   Сюзи никогда прежде не оказывалась в центре внимания, и это новое, не испытанное раньше чувство сковывало её движения. Но не разум. Мозги были затуманены, но соображали быстро.
   Сюзи сидела за одним столом с Винди, сидела с туманной головой и взглядом, как у пьяницы (ну да, а кем еще она была, как не пьяницей), с отстраненным выражением на лице и чуть закатившимися зрачками смотрела на него в упор и не видела. Лишь смутное, расплывчатое пятно, видение: склоненная голова, светлые длинные волосы падают по бокам так, что лица не видно. Куда он смотрит? О чем думает? Ей было плохо, просто отвратительно. Тошнота не проходила. А что происходило у неё на душе! Но она заставляла себя сидеть, даже выпрямила, как могла, спину и расслабила шею: та затекла и еле удерживала отяжелевшую голову.
   Она не прекратила бы так сидеть, даже если б объявили Третью мировую и начали бомбить их город, а одна из этих проклятых и смертоносных штучек, которыми пугали на уроках в школе глупые учителя, упала бы сверху и угодила бы прямиком в их бар. Ну и что, ну упала бы и взорвалась, упрямо талдычила она, что-то в её голове перещелкнулось, и мысли стали зацикливаться. Ну и что? Пусть. К чертям собачьим эти выдуманные страхи! Пусть пугают малолеток, сказала она себе. А она уже взрослая и самостоятельная. Вот, и сам Красавчик пригласил её посидеть с ним. И выпить.
   Она пошарила вокруг, прошлась пальцами по столу. Нет, бутылок на столе нет. Бармен всё убрал сразу после того, как Фризи разбила бокал. Вот скупердяй.
   Сам Красавчик пригласил. Кра-сав-чик! Когда еще выпадет такая удача? Просто волшебное везение.
   А как она оказалась рядом с ним? Ей припомнилась рыжая. Каким-то невероятным, непостижимым образом она объединила в памяти и её и Винди. Она несомненно имела отношение к их знакомству. Только каким боком эта кукла  встала между ними, Сюзи не могла вспомнить.
   Ах, да, эта кукла, под блеском мишуры которой скрывается грязное тело, нечистая душонка. О, да, она знает всё о ней, и знает, что скрывается под её оболочкой, да это очевидно, должно быть очевидно каждому, любому, кто с ней знаком. Просто удивительно, почему никто этого не видит. Или, что ближе к истине, не хочет видеть. Ага, прояснилось у неё в мозгу, боятся!
   И он не видит? Неужели боится? Нет, Красавчик другой, он другой, умнее, изящнее, тоньше, галантнее. Пусть он и слегка пижонит, ему идет некоторое изящество, с которым он манерничает на людях. Но она простит ему все на свете лишь за то, как он умеет смеяться. За одну его улыбку она отдаст многое. И, конечно же, он не боится. Он ничего и никого не боится...
   Вот они уже и знакомы, а раньше он ей казался таким недоступным, недостижимым, как человек с другой планеты, или как вершина Монблана, или другая какая-нибудь вершина, до которой не достать. Разве что в мечтаньях. Или во сне. О, да! Она много раз видела его во сне. И какими же чудесными были эти сны!

   Сюзи даже всхлипнула за столом при этих воспоминаниях. Звук получился громким. Она машинально прикрыла пальцами рот, опасаясь, как бы со звуком не вырвалось наружу то, что она съела утром. Но желудок свело спазмом, и она вспомнила, что он пуст. Еще с утра. А жидкость, что она принимала в течение суток, уже давно как попросилась наружу.
- Да, детка, ты сегодня действительно в ударе, - донеслось до нее. Это был Красавчик, его слова, которые потревожили её слух.
   Ах, да, опять этот Красавчик, подумала Сюзи. И сладостная истома растеклась по её телу, рукам, ногам, заставляя её вздохнуть, глубоко-глубоко, и вслед затем едва не лишиться сил от нахлынувшей слабости.
   Сюзи напряглась, собралась и развернулась всем телом к Красавчику. Оказывается, она сидела к нему боком, мелькнуло в мозгу. И, стараясь говорить внятно, отчеканила четко и настолько громко, насколько смогла:
- Меня зовут не детка, а Сюзи.
- Ну, хорошо, хорошо, - заспешил Винди. – Сюзи. Конечно же, Сюзи. Любой это скажет. Кажется, теперь каждый человек, кого нелегкая занесла сегодня в бар, на всю жизнь запомнит твое имя.
   И уже ослабевшим голосом, устало предложил:
- Поедем, все же я отвезу тебя домой.

12.  В автомобиле Красавчика. Красавчик провожает Сюзи.

   На улице резкий ночной холод немного отрезвил Сюзи. У автомобиля с открытым верхом, плавно выгибающим заостренные крылья, как птица, готовая к взлету, Винди поспешил и, подсаживая девушку, поддержал её под локоть. Вполне объяснимый жест, но она удивилась мгновенно пронесшейся в мозгу мысли, что рука его холодна, как смерть. И содрогнулась сама.
- Что с тобой?
- Ничего. Просто замерзла.
- Возьми. Накинь на плечи, - он протянул ей свою куртку, которую скинул с плеч.
- Не надо. Уже прошло, - отказалась от помощи Сюзи.
   И одним движением отстранила протянутую руку с теплой одеждой.
- Что прошло? – не понял Винди. – Странная ты девчонка.
   Сюзи хмыкнула в ответ.
- Не больше, чем другие. Странными кажутся те, кто обижается на пустяки. И вздернув носик, убегают от парней.
- Давай оставим эту тему, Сюзи. Видишь, я уже играю по твоим правилам. Хоть в чем-то последуй и моим.
- Разве в этом есть необходимость, господин учитель?
- Пока нет, - ответил немного мрачноватый Винди.
   Ну да, подумала Сюзи, понятно отчего, в чем причина. Она почему-то отчетливо воскресила в памяти момент, когда рука Красавчика коснулась её оголенного локтя. До чего же холодной была его ладонь, просто ледяной, точно не он, не человек коснулся её тела, а сама черная промозглая ночь проникла сквозь кожу и заползла внутрь неё.
- Но скоро она потребуется, - несколько загадочным тоном сказал Винди, прежде чем завести мотор.
   И они тронулись в путь.

   Быстрая езда по светящимся неоном улицам в этот поздний час, когда движение на дорогах угасает вместе с дневным светом, а то и прекращается вовсе на безлюдных участках, пошла Сюзи опять же на пользу. В голове её прояснилось, тошнота отступила и вскоре совсем пропала, но о полном выздоровлении и речи не шло.
- Ты как себя чувствуешь? – спросил Винди Бол.
   Странно, подумала Сюзи, как это ей на ум пришла мысль, что фамилия его смешная и означает «мяч». Как это она вспомнила, что в школе его зовут то Бол, то Баул, что также смешно. Выглядит смешно, да и слышится также. Но при этом, однако, никто и никогда не смел смеяться в его присутствии. Да уж, пожалуй, вряд ли кому-либо захотелось бы при нем засмеяться в открытую, а не то, чтобы откровенно высмеять его в лицо. Где найти такого смельчака?
- Ты меня слышишь, или как, дет... Сюзи? – переспросил Бол-Баул. – Тебе плохо?
- Да, что-то мне нехорошо, - посмеялась над ним Сюзи. – А что, разве по твоему мне должно быть хорошо после всего, что со мной сегодня произошло?
- Нет, просто я посчитал, что чуть-чуть, но тебе все-таки должно было полегчать. Свежий воздух, встречный ветер. И всё такое. Ну, ты понимаешь.
- Нет, - вдруг озлобилась Сюзи. – Не понимаю.
- Что опять случилось? Что не так? Ей богу, с тобой не соскучишься.
- Да, все в порядке, Красавчик. Так, кажется, все тебя зовут.
- Точно. Так. Откуда знаешь?
- Да вся школа тебя знает. Страна знает своих героев.
- Почему же я тогда не знал о тебе раньше?
- Не хотел, наверное.
- Не хотел, потому что не знал. А если б узнал, то захотел бы, - сделал попытку пошутить Винди.
- Это ты типа пошутил? – сказала Сюзи и заерзала на сиденье. - Какой быстрый. Ты меня это тут что: кадришь?
- Ха-ха-ха. Это ты шустрая, на самом деле, бойкая на язычок, как я погляжу. Впрочем, это было сразу ясно и так. Слушай, почему я тебя раньше не встречал «У Люцифера»?
- Да, все по той же причине. Захотел бы, увидел и раньше.
- Думаешь? – погрузился в раздумье Бол. – А, впрочем, ты права. Если б захотел, то многое мог бы изменить и раньше.
- Ты о чем?
- Да так, о своем подумал.
- А! А то я поняла это, как претензия в мою сторону.
- А ты тут при чем?
- Ну, могла бы и раньше нарисоваться. Не так ли?
- Ха-ха-ха. Нет уж, лучше не надо. Раньше не нужно было.
   Бол вытянул руку навстречу ветру.
- А теперь что? – спросила Сюзи. - Теперь-то что изменилось?
- Ха, а теперь в самый раз всё получилось, - кивнул ей Бол и стал смеяться без остановки, как безумный. 

13. Интересующийся человек Винди.

   Да, говорить о полном выздоровлении Сюзи было преждевременно. Слабость и дурнота нет-нет да подкрадывались незаметно, подкарауливали, например, как притаившийся в кустах осторожный охотник на дичь. С ружьем-двустволкой. И вот он, казалось, ни с того ни с сего вдруг как пальнет, и сразу из обоих стволов, в небо на какой-нибудь кочке или колдобине, куда въедет колесо машины Винди. Отчего Сюзи подскакивала на месте, точно её кольнули иголкой в бок. Красавчик каждый раз смеялся, но вскоре ему это надоело, и он надолго замолчал, погрузившись в раздумья. Сюзи ему не мешала. Она глотала свежий, обжигающий холодом воздух, рвущий ее волосы, и ей становилось от этого лучше, точно она принимала лекарство порциями.
   Винди все молчал. Наверное, обдумывает свое положение, подумала о нем Сюзи. Анализирует свое новое положение, к которому еще не привык: положение брошенного девушкой парня. Наверное, строит в уме защитные редуты, так как знает, что Фризи так просто дело не оставит, без последствий. Нет, не простит. Не в её это духе. Не в её стиле. Да и свидетели! Куда ж их деть? Такое количество. Разве опять же ту самую бомбу сбросить на «Люцифера». Чтоб всех разом, одним махом...
   Сюзи даже рассмеялась своей выдумке. Винди развернулся к ней всем телом вполоборота, и, тряхнув головой, словно отогнал стаю приставучих мух, вьющихся вокруг него, с интересом посмотрел прямо ей в глаза.
- Что? Что опять случилось? – спросил он.
   Сюзи пожала плечами, и опять прыснула в кулачок, не удержавшись. Её распирало от смеха, она просто давилась им. Винди продолжал её разглядывать, точно изучая. Всё больше и больше его лицо приобретало то пакостное выражение, с каким рассматривают только что купленную в магазине замысловатую вещицу. У Сюзи разом пропало желание веселиться.
- Лучше смотри на дорогу, а то врежемся, - предупредила она.
- Ладно, - сказал Винди, и отвернулся. Но лишь на мгновение, и тотчас обернулся.
   Сюзи была уверена, она даже могла поклясться, что ей удалось прочитать его мысли, пока он еще долгие две минуты смотрел ей в глаза, не моргая. Она видела, как одна из них медленно рождается в нем, будто у них был один мозг на двоих, или извилины извивались по одному трафарету и деться ей, этой загнанной в угол мысли, было некуда, как только двигаться в одном, известном им обоим, направлении.
- Ну, говори, - прошептала она и вся напряглась от ожидания.
   Но Винди сказал не то.
- Ты случаем не в школе учишься?
- Все девушки так или иначе учатся, - грубо ответила Сюзи. – И почти все учатся в школах.
 - Прости, я хотел сказать, спросить: ты учишься в школе, что на Седьмой улице?
- А тебе какое дело, в какой школе я учусь?
- Не надо грубить, Сюзи.
- Так зачем тебе знать? Хочешь пожаловаться директору? Написать кляузу? Учти, я – не простая штучка, и так просто не позволю себя обижать.
- О, это я уже знаю, - согласился с ней Винди.
- Вот и прекрасно. Тогда зачем тебе такая информация?
- Ну... – Винди раздумывал, что и как сказать. – Как бы тебе это сказать? Так, чтобы не обиделась.
- Говори честно и правдиво, не ошибешься, - приободрила его Сюзи.
- Ты думаешь?
- Конечно. Это единственный выход, когда хочешь покритиковать или поделиться с кем-нибудь неприятной информацией. Это то средство, которое гарантирует твою безопасность, а также что тебя выслушают без негативных реакций. Поверь мне. Это уже много раз испробовано.
- Разумно. Но, пожалуй, я не со всем соглашусь.
- Как хочешь, - сказала Сюзи, отвернулась и стала смотреть на окрестности. – Только тогда не узнаешь ответ.
- Да ладно тебе, - тихонько толкнул её в плечо Винди, переходя на шутливый тон. – Не обижайся заранее. Я к тому же еще ничего не спросил. Так что повода для обид нет.
- Нет? – спросила Сюзи, тоже вдруг повеселев.
- Нет, - подтвердил Винди. – Нет, и не будет.
- Тогда чего мудришь?
- Действительно, чего это я... Я просто хотел спросить, в каком классе ты учишься? Совершенно безобидный вопрос, не находишь?
- Будем считать, что этого вопроса я не слышала, пропустила мимо ушей, или ты просто мне его не задавал.
- Ладно, проехали, - сказал Винди. – Не буду больше спрашивать. Военная тайна. Да? Ну, а как насчет следующего: а порошок кто дал?
   Девушка напряглась. Что ему известно, подумала она?
- Молчишь. Не скажешь? Не надо, сам узнаю.
- Зачем тебе это?
- Ну, хотя бы затем, чтобы морду набить этому типу.
- Хм, не вижу смысла, господин учитель.
- А ты во всем пытаешься видеть смысл?
- Как иначе. Без него жизнь обречена на существование.
- Все это философия, пустая болтовня, - повысил голос Винди. – А вот, что действительно с тобой происходит, это уже не болтовня, и никакая не философия. Это жизнью и называется.
- А чего ты так за меня беспокоишься? – подхватила спор Сюзи.
   Подбоченись, она напоминала сейчас несушку на насесте.
- А потому что я теперь за тобой буду присматривать. Понимаешь? Буду заботиться о тебе.
- С какой стати? Никто тебя об этом не просит.
- Знаю. Это жест моей доброй воли, - пошутил Винди.
- А что мне теперь прикажешь делать с этим твоим... жестом? – спросила Сюзи, озадаченная таким неожиданным оборотом дел и таким крутым поворотом разговора. – И откуда мне знать: добрый он или нет? Может быть, ты мне теперь сопли будешь утирать...
- Буду, если нужно...
- И вторым папашей заделаешься? А может в постель... в любовники ко мне таким своеобразным образом напрашиваешься?
- Остынь, красавица. Ты еще маленькая для таких разговоров. Вот подрастешь немного, и может быть годика через два-три...
- И не надейся. Ты не в моем вкусе.
- Ну и отлично. Договорились.
- И вовсе я не маленькая, - на полном серьезе сказала Сюзи. – Не нужно меня опекать, и за мной присматривать не нужно, найдется, кому это сделать. Ничуть не хуже тебя это сделают. Лучше воспитывай и приглядывай за своими подружками. Вон, одна убежала уже. И след простыл.
- Погоди, не простыл еще, - невесело ответил Винди. – А что касательно подружек, так нет их.
- Врешь!
- Готов на крови поклясться. А Фризи просто так не уйдет, еще покажет свои коготки. Они у неё острые, как сабли.
- Боишься?
- Кто? Я? – Винди встрепенулся, но тут же обмяк. – Да, верно. А кто не испугается?
- Я не испугаюсь, - сказала Сюзи, её глаза блеснули в свете встречных фар, вырванных из темноты, как зрачки волчицы у костра.
   Красавчик прищурился, что-то не понравилось ему в тоне спутницы. Как она сказала, как посмотрела на него. Сюзи покусывала нервно нижнюю губу и ждала ответа. Но Винди молчал. А что он мог ей сказать? Что ничего не боится, никого не боится. То, что ей хотелось услышать от него. Но ведь она и так считала его храбрецом. Как бы заочно, без лишних слов, без доказательств. Зачем ей еще одно подтверждение уже известного факта?
- А ты смелая, - сказал он. – Я серьезно, без подколов.
- Нет, не смелая, но какой-то там девки не испугаюсь. Тоже слово даю.
- А парень у тебя есть?
- Тебе это зачем знать? Какое тебе до этого дело?
- Так, интересно. Есть ли у такой смелой девушки любимый, дорогой ей человек.
- Всё тебе интересно. Какой интересующийся человек оказался на поверку, - сказала Сюзи по-взрослому, как будто она была старше Красавчика, а не он её. И добавила: - Совсем, совсем другое впечатление производил.
- Лучше? Хуже?
- Кому как, - уклончиво ответила девушка.
- А тебе?
- Мне без разницы. Фиолетово.
- Теперь ты врешь, - поймал её на слове Винди.
- Никогда, - отчаянно замотала головой Сюзи.
- Врешь, врешь, - засмеялся добродушно Винди, Сюзи так нравился этот его заливистый, веселый смех, настолько, что она мгновенно таяла, едва его услышав. – Да, ты хоть помнишь, что произошло на дискотеке в баре?

14. Что произошло в баре «У Люцифера».

   Винди с этого начал свой рассказ:
- Когда мы вошли в зал... то есть я и Фризи, ты была уже внутри. В баре. И...
   Сюзи слушала и не верила своим ушам, внешне она казалась обескураженной тем обстоятельством, что совершенно ничего, ну или почти ничего не помнит из того, о чем подробно поведал разговорившийся вдруг Красавчик.
   Он с тщательностью заинтересованного лица расписал ей события вечера, стертые в памяти. Сюзи даже отметила, между прочим, про себя: «Не думала, что он окажется таким педантом».
   Винди обстоятельно, во всех нюансах расписал этапы её падения. Шаг за шагом. Это было невыносимо слушать. Но это нужно было выслушать до конца. От этого что-то зависело, она была в этом уверена. И от этого казалась еще более растерянной, нежели после воскрешения в баре.
   Обилие информации, а хуже всего непристойных фактов, вылившихся на её голову, холоднее того потока воды, что обрушила на неё «королева» в туалете «У Люцифера», подействовали на неокрепший, несформировавшийся организм отрезвляюще, но, на её взгляд, они носили не созидательный, а скорее характер разрушений. По сути, удар пришелся на тело еще незрелого, только что вылупившегося на свет подростка, а не взрослой самостоятельной девушки, которая способна отчитываться за свои поступки, выдерживать и давать отпор невзгодам.
   Действует лучше любого вытрезвителя, подумала Сюзи о рассказе Красавчика. Мог бы и пощадить, изверг, умолчать кое о чем. Нет, нельзя ему пока доверять подрастающее поколение. Рано.
- Я тебе не верю! Ты все это выдумал, - хотелось ей выкрикнуть после каждого слова Винди. Но она молчала – все же и дослушать до конца входило в её планы.
- ...держала в руке микрофон, тот, которым пользуются для караоке. Ты смешно пародировала одну известную певицу. Ну, ты знаешь: Мэрилин Монро. Ту песню: “I love you, mister president”.
- Не помню, - тихо сказала Сюзи.
- Все смеялись, я бы сказал: гоготали. Это я о тех, кто обступил кольцом сцену. Фризи еще спросила меня: «Что, кто-то из звезд приехал?» Такая дура! Они веселились от души, откровенно потешались и хлопали в ладоши от удовольствия. Как на настоящем концерте рок-звезды или поп-группы. Особенно, когда ты, как и Монро, присела, затем встала и в наклоне сделала руками клин в юбке между ног. Честно признаюсь, такого сногсшибательного успеха в «Люцифере» я никогда не видел. Зал просто взорвался от восторга, многие даже топали ногами и визжали, как поросята, и поливали друг дружку пивом из бутылок. Ты была на высоте, Сюзи. Нет, честно. Это был успех. Твой успех.
- Спасибо.
- Ну, я и подумал сначала: обычная надравшаяся вертихвостка...
- Прошу, пожалуйста, без оскорблений.
- Я же не знал тебя раньше, никогда не видел, хотя многих там знаю. Да, так вот, мы с Фризи вышли танцевать. Она пригласила и, сама понимаешь, отказаться я не мог.
- Мне фиолетово, я уже говорила.
- Ты к тому времени уже стояла у стойки бара. Закончила своё выступление. Совсем недалеко от нас: в зале «У Люцифера» всегда много народу, а так как зал маленький, то, сама понимаешь, все всегда оказываются недалеко друг от дружки. Как шпроты в банке.
- Угу.
- Как вдруг один пьяница, я его толком и разглядеть не успел, настолько все быстро произошло, оказался рядом с тобой. Помню только, что он был с бутылкой пива в руке и шатался, будто находился не в помещении, а на улице, и его все время ветром сбивает с ног. Можно сказать, что он совсем не держался на ногах. Он протянул тебе пивную бутылку и что-то сказал. Я не расслышал.
- Ты что следил за мной?
- С чего это ты взяла?
- А зачем пялился? Другого равноценного объекта не нашлось во всем заведении. А где в это время была величественная особа, которую сопровождал?
- Не знаю, что сказать на это. Так просто. На тебе, наверное, глаз отдыхал, - нашелся с ответом Винди. – Понимаешь, в баре, как на помойке, одни отбросы кругом валяются, некуда взгляд приложить, чтобы не замусолить.
- Будем считать, что комплимент удался. Дальше.
- А дальше всё, как в кино: я и не сразу понял, что произошло. Только когда все закончилось, понял. Это как быстро промотанная пленка. Надо медленно отмотать назад, чтобы разобрать, что к чему.
- Очень надеюсь, что сейчас ты с этим разобрался.
- Ха, еще бы! Теперь-то уж конечно. Когда этот кошмар позади.
- Не тяни, а то скоро приедем, а ты еще все на полпути. Плетешься, как черепаха.
- Окей, ускоряюсь, - Винди даже прибавил газу. - Значит, пока я отдыхал, то есть мой глаз... парень очутился на полу с разбитой в кровь головой. Я-то думал, он тебя поздравить подошел, ну там спасибо за представление сказать... еще что. Сначала я подумал, что он тебя полить хотел из бутылки, как делали все у сцены во время твоего шоу. Ну, или максимум на что он был способен, на что его фантазии хватило бы – это полезть с поцелуями. Однако такой ответной реакции я не ожидал. Может быть, он с сальностями приставать стал – они же там одни уроды и быдло.
- А что ты ожидал? Что я отдамся за бутылку пива? Прямо в баре. За стойкой.
- Тише, дет... Сюзи. Я же не в этом смысле. И вообще, ты хочешь услышать концовку, или как?
- Валяй. Но оставь свои объяснения и комментарии для полицейского участка.
- Во, кстати. А ведь всё могло закончиться этим.
- Но ведь не закончилось.
- Нет.
- И на этом спасибо.
- Во-во. Это я и хотел услышать от тебя.
- Ну, услышал, а теперь продолжай.

15. Расправа с братьями Дериками.

- Он лежал на полу среди рассыпанных вокруг него осколков. Если б не кровь, сочившаяся из затылка, можно было сказать, что он – один из тех безумцев, участников конкурса, кто дольше пролежит на груде из стекла, не поранившись. Есть такое шоу. Да-да, не буду отвлекаться.
   Он лежал там, распростершись по всему полу, прямо перед стойкой бара, а у тебя в руке – расколотая бутылка, точнее то, что от нее осталось: розочкой оно было обращено вверх, а горлышком – вниз, оттуда и капала кровь. Не, даже стекала, потому что лужа - и под твоей рукой, и под его, под самой головой этого бедолаги. Здорово ему досталось от тебя. Ну, да сам виноват, не надо было соваться.
- Что еще? – спросила Сюзи.
- Я сразу догадался, в чем дело. Как только увидел. И еще стекло, зеленное такое, измазанное в красном, в крови, а поблескивает так жутко, что я поежился. Вот как сейчас помню.
- А что еще помнишь?
- Да все помню. Как за тобой погнался этот урод Мо Дерик, я его знаю, пожалуй, даже лучше всех знаю. Знаю, какой он урод. Иначе не говорил бы о нем так. Ты – на сцену, он – за тобой. Ты опять соскочила и прыг... за мою спину спряталась. Это было полной неожиданностью. Представь себя на моем месте?
- Нет уж. Мне себя-то на своем месте трудно представить.
- Ладно, как скажешь.
- Тогда представь другое: Фризи рядом со мной, кругом глаза, а тут ты, за моей спиной.
- Ну, это я могу. Все-таки не могу... Не может быть... Как это возможно, чтобы я ударила его бутылкой по голове?
- Можно было бы подвергнуть сей факт сомнению, но поблизости от трупа кроме тебя никого не было.
- Что-о-о! Трупа! Какого трупа?
- Что ты, успокойся. Возможно, я поспешил, и он еще был жив.
- Был?
- Ну, был. И сейчас, опять же предположу: возможно, еще жив. Его отвезли в больницу на скорой. Я потом узнал, что тот, кого увезли, был братом Мо.
- Какого еще Мо?
- Ну, того, который за тобой погнался.
- А его я не била?
- Нет, его не била.
- Ничего не помню. Я была пьяна.
- Я знаю. И наркотик.
- Да и он. Все удовольствия в одном флаконе.
- Ну, со вторым я разберусь.
- Что произошло дальше, когда этот Мойша догнал меня?
- Не Мойша, а Мо. Если б догнал, то мы с тобой сейчас не разговаривали бы. Мо – еще та штучка. Как я говорил, урод, но в авторитете среди бандитов. У него своя шайка. И брат, которого звали Фоб, тот, который лежал на полу, а потом уехал на скорой, его правая рука. Был, во всяком случае.
- Не шути так, Красавчик. Мне сейчас не до шуток. Ты же не знаешь точно: умер он или нет? Его ведь увезли, а в больнице могли и вылечить. Ведь так, могли?
- Могли, конечно, если б постарались. Деньги у Мо водятся. Он сразу и укатил за ними вслед. Так что, думаю, дал там кому нужно в лапу и теперь всё окей. Ни к чему не придерешься. Несчастный случай, или прочая ерунда. Так что, не стоит и расстраиваться по пустякам, Сюзи. Только одна просьба, милая: обращайся ко мне по имени. Винди, меня зовут, не Красавчик.
- Хорошо, запомню. Но как же ты говоришь, что он, этот урод - Мо или Чмо - меня не догнал, когда все ж догнал. Или ты прикрыл меня своей спиной?! – догадалась Сюзи. – Или грудью, хотела я сказать... в общем, как это обычно называется?
- Молодец, вспомнила, что было дальше.
- Нет, - сказала Сюзи, и внезапно сердце у неё похолодело. Её сегодня постоянно бросало то в жар, то в холод. – Погоди, ты что... что ты сделал?
- Всего лишь дал ему в морду, - сказал Винди со своей обычной улыбкой на лице. – А что? Не стоило этого делать?
- Но почему?
- Ну, не знаю. Надо же было что-то делать в этой ситуации. Очевидно, другого выхода не нашел, как дать ему в морду.
- Это могло для тебя плохо кончиться? – с упреком сказала Сюзи.
- Не хуже, чем для тебя. То, как ты решаешь вопросы.
- Да уж, мы стоим друг друга.
- Думаешь. Это заявление обнадеживает.
- Опять шутишь?
- Ни капельки. Я серьезно, как никогда.
- Ну ладно, а почему он, этот Мо, тебя отпустил... ведь вы не подрались?
- Наверное, заспешил к раненному брату. Тут как раз подъехала машина с медицинской помощью. Она брату была нужнее, чем молниеносная месть. Вероятно, вспомнил мудрую пословицу, что месть должна быть холодным блюдом, никак не горячим. Не знаю, почему? Я у него забыл спросить.
- И что теперь будет? – спросила Сюзи, когда смогла соображать здраво.
- Хороший вопрос, - поблагодарил её Винди. – Не ударь я его, он бы не остановился. Не уверен, конечно, что именно этот удар охладил его пыл. Может быть, Фризи?
- Что Фризи?
- Ну, она стояла рядом, всё видела. Может, подала какой-то знак?
- Какой там еще знак?! – вскипела Сюзи. – Не переоценивай возможности этой куклы, Винди.
- Хорошо, - спокойно ответил Красавчик. – Будем считать, что я – такой всемогущий. Только вот сижу теперь рядом с тобой и ломаю голову, чем это приключение обернется для меня? Еще ссора с Фризи как нельзя некстати пришлась. Дурак я! Нужно было просто сдержаться. Но, видно, накопилось, вот и выплеснул. Словом, прибавилось проблем за день. Да, веселенький вечерок выдался.
- Теперь понимаю, почему мы втроем оказались в туалете «Люцифера».
- Слава богу, допетрила наконец. А то весь вечер твердила, как заводная кукла: не понимаю, не понимаю. Конечно, это мы с Фризи увели тебя от греха подальше. Макс хотел вызвать полицию, но «королева» всё утрясла. Так что с полицией, по крайне мере, у тебя проблем не будет.
- Значит, я тебе должна быть благодарна. За всё, что ты сегодня для меня сделал.
- Да, не мешало бы сказать спасибо. Только, если по справедливости, ты и Фризи должна поблагодарить. Ей ты тоже обязана: именно она спасла тебя, без неё твои дела были бы «пшик». Я не поставил бы и цента за твою жизнь. Впрочем, как и за свою. Так что, мы оба в долгу у неё.
- Нет уж. С ней расплачиваться я не буду.
- А со мной?
- С тобой еще подумаю, - пошутила Сюзи. – А, вот и мой дом. Хватит кататься, приехали.

16.  В автомобиле Красавчика.

   Автомобиль Винди уже не первый час стоял у подъезда дома, где жила Сюзи. Уличный фонарь бросал конусообразный сноп света на искрящийся росой капот. И брезентовую крышу, которую Винди поднял, как только стал моросить мелкий, неприятный осенний дождик.
   Дождик перестал идти. Но крышу Винди не опустил.
   В свете фонаря витали мельчайшие пушинки пыли, вспыхивая и зажигаясь, они тухли, устилали влажный асфальт под протектором широких колес. И сразу пропадали, исчезали, растворяясь в кашице грязи.
   Так же, как и всё живое на земле подчинялось неизменным во времени законам, в искусственном электрическом освещении рождались и жили самостоятельной и такой короткой жизнью песчинки, странным образом разраставшиеся и набухавшие прямо на глазах Сюзи. Они начинали блестеть, точно россыпь крошечных алмазов. И одновременно они казались до того маленькими, что, кажется, не имели веса, а были лишь наполнены воздухом, точно гелием миниатюрные воздушные шарики.
   Эти воздушно-алмазные, полудрагоценные шарики казались прозрачными капельками, вначале своего пути зависшими в желтой пустоте, а затем медленно и плавно раскачиваясь, порхающими туда-сюда, как бабочки с надломленным крылом, которые не смогут больше никогда взлететь.
   И также в высоком полночном небе далеко-далеко, в густой еще и непроглядной черноте жили своей жизнью, вспыхивая и пропадая, редкие звезды-сапфиры.
   Как же далеко до них, думала Сюзи, глядя на звезды, на те, которые исчезали, как потушенные лампочки, и на те, которые продолжали еле-еле освещать небесный свод. Целые миллионы лет, прошептала она.
- Что ты сказала? – ласково спросил Винди.
   Сюзи полулежала в объятиях Красавчика. Тонкая и подрагивающая всем телом, как ивовый прутик. Свободной рукой она гладила его по волосам, по длинным и светлым волнистым волосам, до которых в мечтаньях дотрагивалась тысячу раз, не зная, однако, насколько они мягки и шелковисты. А ведь она даже не знала раньше, как они пахнут!
   Сюзи чуть приподнялась и осмотрела его профиль. Да, Красавчик безупречен во всём. Она почему-то вдруг вспомнила об отце. И мысли её приняли слегка темный осадок.
- Как же далеко до них. Как же далеко, - опять прошептала Сюзи. – И как, должно быть, тернист до них путь.
   Сколько совсем не драгоценных, а не подъемных камней, если не глыб, придется им переворочать на пути к своей цели, к миражу свободы, что соблазнительно маячит впереди, точно самая большая на свете звезда, зажженная для них кем-то могущественным и всесильным, может быть, даже самим Богом, и служащая им ориентиром.
   Что значат эти слова, когда говорят о счастье и процветании? Что в действительности они значат для большинства людей, которые не достигли поставленной цели, для кого она стала недостижимой в силу многих обстоятельств и причин, изменить которые они не смогли? И что значит слово крах?! Слово, которое так любят повторять взрослые, оборачиваясь взглядом назад, оценивая и подводя черту, или ставя жирную точку, под всей своей жизнью.
   Крах неудачников. Крах надежд, иллюзий и всей жизни.
   У Сюзи глаза наполнились слезами. Они также заблестели, как и алмазные капли-песчинки за запотевшим ветровым окном.
- Ты что, Сюзи, - спросил Винди. – Не надо, милая. Не надо плакать.
   Сюзи вся завибрировала, а Винди наклонился над ней и жадно припал к её губам. Они были солоноватые на вкус, но сухие в отличие от мокрых щек.
- Не надо, - прошептала Сюзи, но губы её сказали иное. Они раскрылись, и стали страстно отвечать на поцелуи, которыми осыпал её лицо Красавчик.
   Винди нервно поискал что-то на её красной бархатной жакетке и, найдя, начал одну за другой отстегивать все восемь крохотных перламутровых пуговичек.

17. На другой день.

   На следующее утро Сюзи вела себя так, как будто ничего не случилось. Школа гудела, как улей, но она упорно не замечала пристального внимания к собственной персоне. Она порхала, как та бабочка ночью за стеклом автомобиля Красавчика, и её не волновали чужие проблемы.
   Винди целый день искал её, но в школе Сюзи удалось каким-то образом избежать с ним встречи, а вечером на дискотеку она не пришла. Идти к ней домой и пробовать звонить в дверь? Нет, на это Винди не решился. Как ни отважен он был порой, а иногда и безрассуден до чертиков, такой отчаянный шаг в его арсенале не значился.
   Родители – это было табу для любого школьника, будь он из младшей, средней или старшей группы. Вмешиваться в дела взрослых считалось у них последним делом. Это, когда уже другие меры не помогают, и под ногами последняя ступень перед падением в пропасть, перед катастрофой.
   Между тем слухи о вчерашнем инциденте в «Люцифере» разнеслись мухой по коридорам школы, что-то просочилось в город, и даже в печать. Скупая строчка в ежедневных «Городских вестях» сообщала, что вчера в одном из баров города произошла поножовщина. Один человек, извещала горожан газета, пострадал и был доставлен в городскую больницу, сейчас он в реанимации.
   Винди, прочитав заметку, сплюнул в пивную кружку, хотя еще из неё не допил.
- Вот, уроды, - сказал он в гневе. – Им бы только жареное быстро приготовить и подать красиво на блюде. Чтоб пахло, чтоб было вкусно и следов не найти, откуда окорок родом. Борзописцы проклятые.
- Так это везде так, - сказал слоноподобный Макс, возвышаясь над стойкой бара. – А что там написано?
   Он не любил читать газеты, ему все новости приносили многочисленные и болтливые посетители, легкие на язычок. А если в баре никого не было, он мог включить телевизор над стойкой и настроить на новостной канал. Но вряд ли даже при работающем телевизоре он мог что-либо уловить из беглой речи корреспондентов. Забот у него хватало и без того. Да и включал он ящик только для посетителей: ему было уже давно наплевать на весь мир с его проблемами.
   Так он всем и говорил: «Вы как хотите, а мне не до вас. Разбирайтесь сами. Главное, чтоб в баре все было тихо».
- Пишут, вруны, что Фоб в реанимации, - сказал Винди.
- А что? Что-то не так? А где он вообще?
- Да всё, Макс. Всё не так, - ответил Винди. – Всё не так, как пишут и болтают. Фоб давно уже как дома. Жив здоровёхонек. Уже второй раз за пиццей в супермаркет мальчика посылали.
- А ты откуда знаешь?
- Уж поверь, знаю, раз говорю, - нахмурился Винди. – Видели, как курьер дважды доставку оформлял.
- Ну, тогда всё в порядке, - заключил бармен и внешне успокоился, во всяком случае, сделал вид, что успокоился. – Всё с ним будет в порядке, раз аппетит вернулся.
   И он в очередной, наверное, в тысячный раз протер сверкающую чистотой отполированную тряпкой стойку бара.

   А разговоры в школе между тем не смолкали и беспрерывно крутились вокруг кандидатуры Сюзи, как главного действующего лица. Частично они затрагивали и Винди. Впрочем, он был второстепенным персонажем и на роль главаря не годился. С такой смазливой мордашкой, как у него - только в артисты. И, конечно, они не могли обойти стороной братьев Дерик. Им-то досталось сполна на орехи.
   Странно, но это было не такой уж редкостью. В упомянутом заведении постоянно происходило нечто подобное: не мордобой, так драка или кровопускание. Ничего нового вчера там не произошло, по общему мнению.
   Ничего нового, что могло поразить или шокировать публику. Новостью можно было разве что обозвать инцидент с «королевой».
   Это стоило чего-то и могло привлечь внимание школьной общественности. А всё потому, что тут попахивало революцией и, что особенно настораживало и электорат и плебисцит, попахивало тут, и очень конкретно попахивало, преддверием новой коронации. Такое не часто происходит в жизни. Может быть, раз или два за всю историю. Ну, может и больше, но тогда нужно прожить очень долгую и любопытную жизнь. Что не каждому удается.
   Ни кому не хотелось пропустить жареное, как сказал Винди Максу. И уж, конечно, никому из них, да и никому из ныне живущих на белом свете не было дело до того, откуда родом окорок.

18. Пресса и полиция не прочь попробовать жареное.

   Разговоры разговорами, но как только дело заходило о новой ученице из их школы, вдруг приобретшей статус неприкасаемой в свете заметных - на фоне рядовых и будничных - событий прошедшей ночи, все школьники, до единого, почему-то выбирали странную и весьма подозрительную тактику.
   Даже при одном только упоминании её имени они сразу же предпочитали замять опасную тему, свернуть либо перейти на другую дорогу, нейтральную и не такую остросюжетную. Или - точно проглотив язык, причем все разом, - они просто-напросто отмалчивались. Как немые рыбы. А что, рыбы – умные твари. С немого и спрос невелик.
   Имя несло вслед за собой какое-то проклятие, или что-то такое, чему объяснения не находилось. Своя голова дороже, справедливо считал при этом каждый, и что особенно наглядно: даже выделить из них зачинщика было непросто – все, как один, сошлись на такой обыденной и прозорливой простонародной истине. Лучше иметь голову на плечах, чем её же, но в кустах. Да, умный был этот народец – не по годам сообразительный Жиронский молодняк.
   И что-то еще додумывал каждый, но вслух не произносил. Отныне Сюзи стала недосягаемой для толпы. Красавчик тот был с вершины Монблана, а Сюзи в один миг вознеслась еще выше. До самых небес.
   От этого подробности драки и удачного концерта остались за скобками.
 
   Никому не удалось восстановить все детали минувшего вечера, включая сюда и приезд скорой помощи и последовавшее затем всенародное обсуждение перед барной стойкой.
   Оно закончилось массовой потасовкой. Так как между посетителями бара и в частности дискотеки, которая как раз входила в программу вечерних развлечений в этот день, образовались значительные расхождения во взгляде на картину батальных действий. Всех особенно задевал тот факт, что инициатором скандального происшествия оказалась обезумевшая девчонка с Седьмой улицы. Тем более что до сей поры она была для всех незаметным птенчиком, чуть оперившимся, и почти никому не была известна. И неожиданно, вдруг вот так взлетела.
   Раздор возник в процессе спора относительно справедливости неверной оценки итогов быстротечной компании воинствующей Сюзи и вырос в результате в еще более потрясающее, особенно по масштабам, побоище.
   Казалось бы, совершенно беспричинно и спонтанно возникшая, буквально на ровном месте и не понятно из-за чего вспыхнувшая неразбериха вынудила в обычной обстановке уравновешенного и даже слегка флегматичного Макса прибегнуть к непопулярным методам. Что он и сделал незамедлительно, опасаясь за своё имущество. Он обратился к независимому арбитру в лице городской полиции.

   Не удалось это сделать и вездесущей прессе, не упустившей шанс позубоскалить и примчавшейся раньше всех на горяченькое. Не удалось и полиции, как всегда задержавшейся и прибывшей чуть позже пятой колонны, как будто она добиралась до «пожара» на перекладных, а не в ревущей смерти на колесах, увешанной вспыхивающими, как фосфор, мигалками. Несмотря на все их старания, добиться вразумительных результатов расследования не получилось. Ну, не вышло, так что с того взять. Взятки гладки, как говорится. Так бывает иногда, когда стены не говорят, молчат, а люди... ну, а люди – тем более.
   Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Будто всё в тот злополучный вечер происходило в искусственно созданном вакууме, либо в естественном безвоздушном пространстве, где звуки, стало быть, в одночасье растворились, а глаза ослепли. Не бар, а комната смеха, сказал один из пары полицейских, направленных по вызову к месту «преступления» для проведения обычных в таких случаях спецмероприятий.
   Но и утаить ничего оказалось невозможным. Свидетели-то были. Были, все-таки. Правда, показания их были крайне противоречивые  и не постоянные, но все ж таки они были. Некуда они теперь не исчезнут, и некуда от этого факта не денешься. Значит, существовало то, за что можно уцепиться, за какую ниточку схватить и потянуть.
   И пока второй полицейский осматривал место и опрашивал свидетелей, до тех пор, пока все не разъехались по своим делам, первый время даром не терял, а кое-что собрал для улик.
   За неё-то этот сметливый полицейский и потянул, пока она не размоталась до конца. Его еще звали за глаза злым полицейским. И, конечно же, другого – напарника – все звали добрым полицейским. Не полиция, а комната смеха.

19. Порядки в школе и городе.

   Группировки подростков в школе по аналогии с взрослыми преступными объединениями назывались «кланами». Или просто Бандами. У каждой группировки имелся свой «король», более-менее авторитетный. От его положения зависел статус клана.
   В эти, описываемые нами дни все до единого кланы находились в отпуске. Так называли дни, когда ни одна группа не смела предъявить претензии другой. Это было время перемирия. И оно было продиктовано жесточайшей необходимостью, ибо город нуждался в передышке от бесчисленных кровопролитных разборок.
   Кто кого нагрел с перепродажей зелья, кто кого поимел, кто поимел больше, а кто меньше - от продажи наркоты и прочей высокорентабельной продукции, сейчас об этом не было и речи. Спор не стоил тех денег, из-за которых затевался. Не стоил свеч, или «выеденного яйца», как говорил младший Дерик, когда еще был во здравии, и его голова не напоминала раздробленный пассатижами грецкий орех.
   Во всяком случае, ни спор, ни даже голова одного из главарей не стоили так дорого, чтобы за них платить такой дорогой валютой, как междоусобная война между кланами.
   И каждый главарь это понимал.
   Понимал это и Мо Дерик.
   Вероятно, понимали это и другие, не менее кровожадные и амбициозные главари шаек. Но, тем не менее, никто из них не решался сделать первый и решающий, да просто опрометчивый,  шаг к перемирию. Все боялись.
   Пока не нашелся прозорливый и дальновидный стратег, кто затушил разросшийся конфликт, и при этом оставил за собой право на ответный ход в отношении противника, соблюдая внешне все атрибуты дружелюбия. Он сдержал эмоции и разумно взял паузу, чтобы оставить на потом кровожадные замыслы о мести. Надо признать, что он был очень умен. И дальновиден.
   Но это был не Мо. Он вообще не имел никакого отношения к Бандам. Он был, как царь... или Бог, который руководит свыше. И при этом ни за что не отвечает. Хотя никто его не знает, никто не может его поправить и ослушаться его приказов. Он могущественнее всех в Жироне. Так, кто же он?

Директор школы?

Сноб, отец Фризи?

Начальник полиции?

Кто?


20. После драки.

   Макс хоть и вызвал копов, но никто не посмел осудить его. Потому что каждый понимал: в подобной ситуации иначе поступить было невозможно. И это даже считалось полезным делать время от времени. Это как обновить свежую кровь. А полиция выступала обычно в качестве донора. Черная кровь бандитов, проституток и наркоманов разбавлялась красненьким. И жизнь вроде вновь била ключом.
   Это случалось и раньше: драки и кровопролитие, и изредка полицейское внедрение в жизнь бара, несмотря на негласное правило не вмешивать в дела притона правоохранительные органы. Оно же утверждало, что каждый в городе должен заниматься своим делом: полиция - охранять и соблюдать права добропорядочных граждан, а сами граждане эти права использовать по своему усмотрению и вполне справедливо требовать от представителей власти защиты собственных интересов. Что касается обязанностей, никто особенно в них не заморачивался. Если вообще о них вспоминал. Своих скелетов в шкафу предостаточно.
   Нет, конечно, о них знали, но как-то не очень их придерживались. Это как-то было не принято. Учить их наизусть и исполнять в точности, в соответствии с буквой закона. Тут, конечно, было над чем поработать. Вообще, лень – это неискоренимый недостаток всего человечества. Особенно, когда речь заходит об обязанностях. Тут любой поневоле становится глухим и слепым. Кому хочется платить по счетам?
   Все же о них знали, о своих обязанностях. И этого было достаточно. Знали примерно следующее: что нужно соблюдать законы, вести примерный образ жизни, образцовый, короче говоря. Вот, собственно, и всё. Чего голову забивать пустяками. Об этом образе горожане имели не совсем отчетливое представление. Даже можно сказать расплывчатое. Что за образ такой? Как он выглядит в натуре? И как, собственно говоря, эти порядки должны укладываться в рамки поведения каждого индивидуума в отдельности? Три сакраментальных вопроса, так и оставшиеся без ответа.
   Но, однако, при всей туманности и неопределенности в понимании норм поведения, такое основополагающее правило, как соблюдение законов, никем не оспаривалось. И понятие «порядок» трактовалось более-менее правильно.

   На территории же Макса царили иные порядки – тут правила бал вседозволенность, тут не было границ, которые не позволялось преступить...
   Несмотря на предостережения и многочисленные запреты, наложенные администрацией школы, многое, что скрывалось за её стенами, все-таки вылилось в прессу.
   В связи с тем, что информация передавалась с искажениями, ведь история пересказывалась на все лады, и каждый считал своим долгом внести что-то своё, специальное и оригинальное, свой колорит и видение картины в целом, то на выходе она сильно деформировалась. Что выглядело нормально и естественно. Кому не захочется, пользуясь случаем, почесать язык? Хотя, еще один аргумент в пользу досужих сплетников, от такого неосторожного обращения еще никто за всю историю школы не пострадал. А их, этих историй, было великое множество.
   Если поначалу первоисточники – очевидцы, а не «фальшивомонетчики» - придерживались достоверности, то второе или третье лицо, или ухо, привносило много дополнительных деталей. История обрастала, как ком, новыми подробностями, обретала новые оттенки, звучание. Так что к концу уже было не разобрать, где там своё, а где сочиненное, чистой воды выдумка.

   Одно являлось неоспоримым фактом – героиней вечера все назвали Сюзи. Без вариантов. Ей присудили высокую оценку, наградив за беспримерную, отчаянную храбрость, за представленное на суд зрителей исполнительское мастерство, и даже отметили её остроумие, хотя никто не мог вспомнить, где и когда она его продемонстрировала. Никого такая мелочь уже не интересовала.
   Ведь многие аплодировали Сюзи не из-за солидарности с обезумевшей публикой. Ими двигало иное чувство: поддавшись магии и ни с чем несравнимым обаянием певицы, они потеряли голову и способность здраво рассуждать.   
   Интересовало их другое: если даже конфликта между «королевой» и Сюзи не было, то тот простой факт, что Сюзи находилась в обществе высокопоставленной особы, многое что значил. И этого-то никто не сумел бы оспорить. Потому что этого факта просто невозможно было не заметить. Он был на виду. Просто быть допущенной в общество влиятельных старшеклассников, коими являлись Фризи и Винди, известный как Красавчик, означало, что Сюзи поднялась в глазах школьников, и соответственно её авторитет высоко подскочил.

21. Начало войны.

   Красавчика не трогали. Фризи вела себя также странно, если не сказать очень странно. Будто она ни на кого не держала злобы, и не сердилась. Будто ничего с ней в баре не приключилось, и все, что произошло накануне, сущие пустяки и вздор. Иному, не осведомленному в перипетиях ночного конфликта индивидууму, могло показаться, что для неё, для Фризи, события предыдущей ночи были не чем иным, как вещим сном, или они стерлись из её памяти, как сон. Вот, она проснулась утром... и нет вчера, нет того, что было вчера. Есть только сегодня. А вчера тут и не пахнет. Растворилось вчера. Сгорело жаркое, и его выбросили в мусорное ведро, не попробовав.
   Она больше не смеялась, как привыкла. Не хохотала во все горло, точно её рвало. С лица её пропала та лошадиная улыбка, которая так восхищала и веселила публику «У Люцифера».
   Авто Красавчика покоилось на школьной парковке. А школа напоминала потревоженный муравейник.
   Красавчик все же добился аудиенции с «королевой», несмотря на отговорки и откровенное избегание встреч. Готовясь к самому худшему, он был ошарашен, когда на попытку заговорить с ней дружелюбно и даже с ноткой благолепия, получил в ответ благорасположенность вместо агрессии и хамства. Такого подарка от «королевы» он не ожидал.
   Она встряхнула своим рыжим богатством, и на его жалкую и раболепную попытку заговорить с ней ровным голосом, как бы ставя точку в разговоре, сделала ручкой вот так...
   Впоследствии кто-то из рассказчиков настаивал на том, что именно этот её жест оказался роковым, или знаменательным. Он, как отмашка стартового флажка, или выстрел пистолета на старте послужил сигналом, или толчком, который дал разгон разрушительной силы машине, начавшей давить на своем пути вся и все. Началась самая настоящая война. Жиронская школа в квартале на Седьмой улице запылала всепожирающим огнем раздора и междусобицы.

   Первым, как ни странно, пострадал ни Красавчик, которого считали подходящим экземпляром для расправы, ни даже братья, а все тот же известный учитель права. Молодящийся стиляга с грязными привычками и вечно сопливым носом – должно быть страдал хроническими простудными заболеваниями – некрасивый, неопрятный, с нелепыми смешными усами и баками, заканчивающимися острыми косичками, старомодными и подчеркивающими и без того безобразный вкус, был найден во все том же заурядном туалете, который всплыл вначале рассказа в не вполне романтичном ракурсе.
   Учитель лежал навзничь у унитаза, широко раскинув руки, как Иисус, только без гвоздей. Как бы принимая в посмертные объятия всех кралей, что добровольно решат последовать за ним в такой нелегкий и небезопасный путь на небеса. Своей раскрепощенной и даже бесстыжей позой он как бы призывал всех дев последовать за собой, всех тех, кто рискнул бы последовать за ним. По его пятам. Он и после своей смерти учил, наставлял и призывал. Похотливый малый. И славу богу, что таких послушниц не нашлось во всей школе.
   Но Бог все же наказал его, и по заслугам. Лицо его было обезображено страшным шрамом, нос переломлен и превращен в какую-то красную кашу, а на лысине наискосок выведено остро-заточенным лезвием матерное слово. Подтеки свернувшейся крови на щеках, перемешавшиеся со слезами и соплями, оставляли неприятное впечатление у любого, кто был в состоянии взглянуть на его изуродованное лицо.
   Учитель был в сознании – умер он в дороге, - а пока он лишь смотрел отстраненно на все, что делали с ним санитары, как укладывали его на носилки, как они пеленали его, как несли по крутым ступеням, и взгляд этот был невинен и чист. Он был у него, как у обиженного ребенка. Лицо залито засохшей кровью, сплошная рана, а  взгляд, как у младенца.
   Он не промолвил ни слова, когда его несли, только постанывал изредка, также несмело, словно боясь навлечь на себя еще большее наказание, сверх того, что заслужил. Он раскаивался. Запоздало, но все же. Он тихо про себя молился, чтобы Бог отпустил ему все его грехи, пока он окончательно не отдаст ему душу, и не испустит дух. Может быть, Бог его и услышит, кто знает? Но очень мало в это верилось.
   Выплеснувшая из классов стая ребятишек провожала его криками, свистом и улюлюканьем. Никто не додумался даже прикрыть его голову кепкой или другим головным убором, хотя бы и просто любой тканью. Так и несли его головой вперед, срамом напоказ, как бы в наставление подрастающим поколениям.
   Примчавшаяся по вызову скорая помощь, зачастившая в последнее время на Седьмую улицу, увезла первую жертву в больницу. Вместе с потерпевшим укатил полицейский инспектор, вызванный телефонным звонком директора. Тот добрый полицейский, пожилой, с отдышкой господин, который состоял в приятельских отношениях со школьным мэтром.
   Ходили даже слухи, что его разместили на той самой койке, что занимал бедный малый Фоб Дерик, который выписался за день до этого. Но кто этому поверит? Тем более, что умер-то несчастный не переступив больничного порога. То они молчат, как рыбы, то болтают без устали и несут всякую ересь. Кто им, этим продажным школьникам, после всего этого поверит.

22. Страхи и ожидания.

   Винди убрал машину с парковки, опасаясь нападения и акта вандализма. Как бы высоко он не ценил собственную жизнь, судьба родного авто интересовала его не меньше. А может и больше.
   Некоторые из учителей и наиболее состоятельные ученики последовали его совету. Добирались до школы они теперь на рейсовом автобусе, трясясь и подпрыгивая на ухабах, а кое-кто, скрепя сердце, вынужден был преодолевать этот путь и пешком.
   С этой минуты каждый из них осознал одну непростую для принятия решения вещь: им всем крайне необходимо переждать трудные времена. Да им просто придется это сделать. И премудрость тут заключается даже не в том, чтобы выйти из предстоящей бойни невредимым, то есть сухим из воды. Что также не реально. Это как, подпрыгнув перед препятствием, домчаться до луны. При том, что в это же самое время за тобой гонится по пятам не какой-нибудь безопасный тип, а взбесившийся не на шутку бультерьер. Громко дышит, брызжет слюной и пытается укусить за ляжку.
   Подпрыгнуть-то не вопрос, но вот до луны... это проблема. А, если не на ней спрятаться, а где-нибудь поближе, то это тебя не спасет: все одно достанут. Не зубами, так руками опустят на землю. У них длинные руки. И ноги, как ходули, ха-ха-ха, шутил кто-нибудь, чтобы разрядить обстановку. Чтобы стало не так страшно.
   Всё это могло обернуться явью и приняло бы серьезный оборот, конечно, при условии, что война начнется. Но вот беда: то, что она начнется, в этом никто не сомневался. Каждый как раз-то понимал всю перспективку этой необъявленной открыто, но наклевывающейся так называемой войны: и опасность положения оказаться меж двух, если не трех огней, и маячившие впереди последствия. Да всё-то они понимали и знали, эти мудрые не по годам школьники.
   Понимал это и знал также каждый родитель, исходя из своего, собственного опыта, и судя по рассказам очевидцев, побывавших в «горячих точках». Главное было выйти из неё как можно с меньшими потерями.
   Для себя и своих близких.
   За этими мыслями прятались совсем не беспочвенные опасения. Потому что в войну могли быть втянуты не только семьи непосредственных участников событий, но и семьи их дальних родственников. А за ними могли последовать и соседи. Смотришь, а уже невольными участниками событий оказываются посторонние люди, очутившиеся в ненужное время в ненужном месте. Например, на свою голову забравшиеся в чужой квартал каким-нибудь особенно пасмурным вечером и переходящие дорогу на неправильный свет светофора. Жирон – город большой по размерам, но почему-то на его улицах всегда тесно и порой тут невозможно ужиться. Жить в мире и согласии, в гармонии! О, это было бы чудесно! Что может быть прекраснее идиллии. Но почему-то людям не всегда это удается. Да, что там говорить: почти никогда им это не удается.
   Кровавый эпизод с учителем в туалете тому свидетельство: никто отныне - после такого уж не редкого, но вопиющего случая, потому что произошел инцидент с одним из членов преподавательского состава, а не просто с рядовым школьником, - никто с этого часа не решился бы выписать индульгенцию. Ни себе, ни кому другому. Никто не знал, чем обернется дело. Никто не мог дать зарок, что останется чистеньким и не пострадает в ситуации хаоса и неопределенности.
   Это был закодированный знак, еще один сигнал в дополнение к выходке Сюзи в баре «У Люцифера». Маленький, но увесистый щелчок по носу. Сигнальчик, как звоночек. Но неконкретному лицу в отдельности, а предупреждение каждому. Но особенно страшно становилось оттого, что, несмотря на незначительность происшествия в рамках огромного города, прозвучало оно, как громогласное и угрожающее действие. Точно ударили не в школьный звоночек, а в полновесный, отлитый из меди колокол, в набат. Его можно было счесть, как вполне оформленное объявление войны: одно государство делает его другому, прежде чем начать масштабные зверства на территории, в скором времени подчиненной воле завоевателя и им порабощенной.
   Даже не посетив в тот злосчастный вечер «Люцифера», то есть будучи, по сути, практически невинным, невиновным ни в чем человеком, любой смертный, однако, так сказать априори, становился той самой потенциальной, предполагаемой жертвой, участи которой не пожелаешь никому и в страшном сне.
   Что может быть ужаснее для здравомыслящего человека, чем сознавать себя потенциальной целью неразборчивого в средствах и сошедшего с катушек маньяка, последнего из последних негодяев, посмевшего поднять руку на безобидного старичка. Старичка, не обидевшего и мухи. Сознавать себя дичью на охоте, как будто находясь под его постоянным прицелом, и ежечасно, ежеминутно, ежесекундно ощущать, что состояние страха и ожидания непоправимого не пройдет никогда.
   Донесение содержало дополнительную информацию. И еще какую: пропустить не получится, потому что она была даже не зашифрована и лежала на поверхности. А еще оно несло в себе ужасное и неизбежное начало, или конец, потому что выглядело, как самая настоящая смерть. Это было откровенное и демонстративное послание смерти. Ничем не менее страшное и интригующее письмо, о котором ходили слухи и которым пугали маленьких детишек, учеников младших классов.
   Вот придет тебе письмо домой на Хэллоуин, ты его распечатаешь, а там черная метка, пугали старшеклассники. Там окажется сообщение от директора школы, что ты исключен, или извещение, что родителей вызывают к нему на аудиенцию в кабинет. С тем, чтобы передать, что ты исключен, или находишься в черных списках на исключение, что одно и то же. А все потому, что ты пописал мимо цели и, уходя, не спустил за собой в туалете. Может быть, и учитель права пострадал за свою неопрятность и забывчивость, кто знает? Такими вот бесшабашными и забубенными шутниками были эти старшеклассники. Без башенными. Им бы всё шутить, да пугать. Хлебом не корми, дай поиздеваться над доверчивыми детишками.
   Донесение можно было расшифровать следующим образом: мол, теперь каждый школьник, впрочем, как и учитель, да вообще любой человек, независимо от возраста, места жительства, работы или учебы, положения, привилегий, меры вины или невиновности, суммы оплаченных долгов, или неоплаченных... да, бог ты мой, независимый от всего, чего только можно вообразить и что только может прийти в голову... - так вот теперь, дескать, никто не застрахован ни от чего. Может подвергнуться незамедлительному покушению. Может оказаться в эпицентре разборок, выйдя утром из своего тихого и уютного домика, не подозревая, что его ожидает к концу дня.
   Конфликт вышел за рамки единственной ссоры и принял катастрофические размеры. Ожидалось столкновение между кланами.   

23. Любовь.

   Винди все же поймал Сюзи. Когда на большой перемене он схватил её за руку, она вскрикнула от неожиданности, а может быть от боли: так сильно Красавчик сжал её локоть, боясь выпустить добычу, способную ускользнуть ужом из силков.
   Он принудил её зайти в один из пустующих классов, вёл себя грубо, обращаясь с ней, как с вещью, принадлежащей ему. И только ему одному.
   Но Сюзи не сопротивлялась. Она и без принуждения пошла бы с ним куда угодно. Куда бы он ни пошел, куда бы он ни повел. Даже с закрытыми глазами.
   Винди усадил её напротив себя. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Сюзи не держит на него зла, но чем-то серьезно расстроена, даже рассержена. Касается ли это его, задал себе вопрос Винди? Или он тут ни при чем, и кто-то другой причина её настроения.
   Ну да, подумал почему-то Винди, конечно это не я, не я всему виной. Конечно не я. Но кто тогда, если не я?
   И он тут вспомнил, как взял её прямо в машине, и долго затем ерошил свои прекрасные волнистые, как море, волосы. Недоумевая. Она оказалась невинна. Как такое возможно в их школе, при нравах, царящих в ее стенах? Кажется, дети вступают в близость очень рано, едва перевалив  младшую группу. И неважно кто будет первым: одноклассник или одноклассница, или всё произойдет в другом месте. Лично он, Красавчик, хорошо помнил свой первый урок. И его избранницей, конечно же, была не Фризи. Она и не могла в то время ею быть. К той, первой, он не испытывал ничего похожего на то чувство, которое зажгла в нем Сюзи. Он не знал пока, любовь это, или что-то другое. Но был уверен, что то приключение ничего не имело общего с его нынешним чувством, которое не давало дышать, когда он видел рядом с собой Сюзи, смотрел на неё и дотрагивался до неё. То было грязное чувство, а это – иное. Благородное, что ли. Пока он не разобрался.
   Но, конечно, это чувство не могло ни в коей мере сравниться с его отношением к Фризи. С их отношениями друг к другу. Скорее они напоминали то, давнее, о котором неприятно было вспоминать. Потому что в нем было что-то постыдное. Хотя, что в этом такого, думал Винди. Может быть, всё дело в том, что это было впервые и от этого остается на душе неприятный осадок и ощущение брезгливости. Как будто в первый раз попробовал горькое на вкус лекарство, еще не распробовал, а потом во второй раз и в другие понравилось. Это, вспомнил Винди, как впервые попробовать спиртное. Ну, или примерно так. Смотря как на это посмотреть.
   Винди встряхнул своей головой, отгоняя грустные мысли.
   Она даже не вскрикнула тогда. Может быть, ей было не больно, ведь закричала же она сейчас, когда он схватил её за руку. Не издала ни единого звука, будто на приеме у врача. Только после вскинула высоко и гордо подбородок в безудержном порыве, который Винди не сумел разгадать. Прищурила по-совьи округлившиеся глазки, сморщила вздернутый носик. И, дотронувшись ладонью до своего красивого, точенного и блестевшего от выступившего пота лба, точно защищаясь от лучей слепящего солнца, или от пристальных, осуждающих взглядов, которые, показалось ей, устремились на неё и подглядывали теперь сквозь также запотевшие стекла автомобиля Красавчика, проговорила:
- Не думай, что я фригидна.
   Глухо хлопнула дверцей и выскочила в ночь, начавшую проясняться.
   Винди увидел ее движущуюся фигуру за стеклом. Сжатая пружина входной двери дома выстрелила в пустоту улицы напротив очень резким звуком, так что вспугнула гулящую кошку у бордюра. Тень Сюзи метнулась вглубь черноты слабо подсвеченного подъезда. В сущности, эта фигура, эта тень была всего лишь тенью маленькой девочки, еще подростка. Худые, но стройные не по годам ноги, узкий зад в короткой юбке, не развитые, по-детски хрупкие плечи в накинутой на них блузке, сверху покрытые распущенными волосами, поблескивающими на свету одинокой лампы, как смоль гривы жеребенка, лопатки, выпирающие при движении в такт походке и играющие под мягкой тканью. Он услышал, как раскрылись створки лифта, не услышал, а скорее увидел, как скользнула она внутрь, словно лесная лань, тихо, беззвучно, раненная, но всё равно грациозная.

24. Прерванный диалог.

- Ты почему прячешься?
   Винди не сдержался, чтобы не накричать на Сюзи. Как только они остались наедине, он плотно закрыл дверь и задвинул её стулом.
- Я... который день ищу ее по всей школе, да что там по школе: я перерыл все притоны и расспросил всех уличных подростков, которые торгуют на Седьмой и не только на ней, а и во всем квартале, а она, понимаете ли... – перешел на третье лицо Красавчик, - не изволит объявиться, прячется.
   Сюзи молча наблюдала за ним и терла ушибленный локоть.
- Вот скажи мне, где ты пряталась все это время? Ты нарочно это делала. Нет, скажи, почему ты избегала меня. Нарочно, да?
   Сюзи медленно приходила в себя. Она уже догадалась, что Красавчик выдохся. Больше кричать он на неё не будет. Он больше вообще ни на кого кричать не будет. Не окончательно же он обезумел, думала она. Просто чем-то встревожен – нервы. У всех нервы. Все напряжены, не понятно о чем думают, и черт знает, что делают. Не ведают, что творят, припомнилась ей поговорка, невесть, где подслушанная. Нет, она не такая. Она не будет пороть горячку и напрасно метать бисер. Пусть делают это другие. А Красавчик, так что ж, у него есть оправдание: он переживает и волнуется за неё. Или все это он себе придумал?
- Идиот, - сказала всего лишь Сюзи, оправляясь, не проявляя излишней суеты, с чувством собственного достоинства, и даже как-то величественно.
   Винди тут же остыл. Эта девчонка умела поставить на место самого буйного и, наверное, никого не боялась, и может быть даже не испытывала подобного чувства никогда в своей жизни. Рассудительность и хладнокровие, казалось, ни при каких обстоятельствах не покидала её разум. Уже спокойнее, с твердостью в голосе он спросил вновь:
- Так что, ты не хотела со мной встречаться? Правильно я понял? Отвечай.
- Что ты взбесился, не понимаю. Сцены закатываешь, как в спектакле.
- Хорошо, - совсем успокоившись, заговорил Винди. – Давай условимся, если я тебе безразличен, тебе на меня наплевать и растереть, то скажи это прямо здесь, мне в лицо. Здесь и сейчас. И я уйду. Обещаю твердо: никогда, нигде обо мне ты не услышишь. Приставать больше не буду.
- О, какие мы быстрые. А если не скажу?
   Сюзи кокетничала. Ей хотелось чем-то отомстить Красавчику за причиненную боль. Ей вообще хотелось в последнее время чем-нибудь насолить Винди. Он для неё стал тем предметом, одушевленным или неодушевленным, всё равно каким, но на него у неё безумно чесались кулаки. Как будто их натерли жгучим перцем. И вот подходящий повод нашелся.
   Сюзи безуспешно старалась скрыть за ухмылочкой настоящий неподдельный интерес к решению, которое примет Красавчик. От этого ужимки её еще больше стали напоминать поведение выгибающей спину кошечки.
- Перестань кривляться, - сказал Винди. – Я серьезно. Не шучу. Мне сейчас не до шуток. Ты прекрасно это понимаешь, но почему-то по-прежнему продолжаешь меня злить. Тебе это доставляет моральное удовольствие?
   Сюзи нахмурилась, цыкнула – возвращаться к излюбленной привычке сплевывать сквозь зубы ей не хотелось. Особенно не хотелось в присутствии Красавчика.
- Нет, почему же. Ты мне нравишься, - ответила она, оставив улыбку, не задумываясь. – Не знаю, как ты, а удовольствий никаких я давно уже не получаю. Одни только неприятности. Сплошные несчастья сыплются мне на голову в последнее время. Прямо как из рога изобилия.
- Так-то лучше, - сказал Винди, и присел рядом с Сюзи.
   Не понятно было, по какому поводу он сделал замечание: то ли говорил о том, что это хорошо, когда неприятности сыплются на голову, то ли о том, что ему понравилось признание девушки.
   Он уже спокойно, без волнения вытянул под короткой школьной партой свои длинные ноги, которые не умещались в согнутом положении.
- Давай поговорим. Есть о чем. Не возражаешь?
   Он почему-то в последнее время постоянно спрашивал у неё разрешение. На всё, и даже о том говорил, о чем иной раз и спрашивать не следует.

25. Винди и Сюзи наедине в классной комнате.

   Сюзи молчала и искоса, сбоку – Винди повернул голову – наблюдала за ним. Она смотрела на его хорошо знакомый профиль, не изучала, а как бы рассматривала портрет, который стал по-родственному близок. Как портрет отца, матери, или брата, которого у неё, конечно, не было. Портрет очень близкого человека. И который сидел сейчас напротив неё очень близко, так что она почти касалась губами его поблескивающих и отливающих серебром волос.
   «Задумчив, устал, бедненький, - думала она. - Вот эта тонкая синяя жилка у виска, совсем не страшная, не противная, как у Джермы. Так близко от её глаз, – Сюзи присмотрелась, - так отчетливо видна. Видно, как она бьется, пульсирует. Только одна и живет в эту минуту. Очень тихо, покойно сидеть вот так, как сидят они. Рядом. Не прижимаясь друг к другу, даже не касаясь. Существует небольшое, совсем крохотное расстоянице между ними, а будто его и нет вовсе. И тепло его тела по-прежнему согревает  её».
- Век бы сидела так! - не удержалась, чтобы не вскрикнуть Сюзи.
- Ты что-то сказала? – спросил Винди.
   Он оторвался только на секунду от своих мыслей, чтобы задать этот ничего не значащий вопрос. Уверена, подумала Сюзи, ему все равно, что она только что произнесла вслух. Даже больше: ему наплевать, что она скажет и впоследствии, когда он, наконец, очнется от задумчивости и выйдет из своего такого странного сна. Больше похожего на летаргию, или другое проявление больного сознания, чем на поток здорового.
   «Ставлю сто к одному, что он даже не вспомнит о чем, спросил? – размышляла Сюзи про себя, благо Винди позволял ей это делать. – Не вспомнит, факт. И ему все равно, чтобы она не сказала, чтобы она не произнесла в ответ. Он просто не ждет его. Ответа. Он ему не нужен. Так зачем мне отвечать?»
- Я просто сказала, что век бы так сидела, - сказала как можно громче Сюзи. – Сидела бы и никуда не уходила.
- А-а, - сказал Винди.
   Он никак не мог решиться на начало разговора, который сам затеял и к которому призывал её, Сюзи. Странный малый, подумала она. И устроилась удобнее, продолжая разглядывать милое лицо.
   А Винди все еще собирался с мыслями.
   «Видать, много их у него в голове развелось, - подумала Сюзи. – А вот эта прядь серебристых волос, которая падает косо на лоб, слегка завивается, а под ней прячется такая маленькая, чуть обозначившаяся, совсем почти не заметная, если не приглядываться, продольная морщинка. Её раньше не было, когда при свете луны и уличного фонаря она читала его лицо. Кто же первый наконец-то прервет эту затянувшуюся паузу и разрушит тишину, которая начинает уже раздражать, нервировать?»
   Сюзи передернула своими худыми, еще по-детски угловатыми плечами, как бы от озноба.
   «Нет, только не она».
   Сейчас тут не существовало той прежней Сюзи, тут не было той взбалмошной девчонки с прической «я у мамы дурочка» или с другой разновидностью – укладкой «взрыв на макаронной фабрике». С этим откровенно вызывающим жестом или маской детской агрессии по отношению ко всему, такому непонятному и оттого ими отторгнутому, взрослому миру, который демонстрируют или которую надевают на себя дети, когда хотят показать характер и открыто сопротивляются. Она вообще не делала накануне никакой прически, а хоть и немытые, но гладко зализанные волосы связала сзади обычной резинкой из магазина канцелярских принадлежностей.
   Сейчас тут не было той хулиганствующей и воинствующей особы женского пола, которую остерегались трогать задиристые мальчишки из школы на Седьмой. Особенно после рассказов о происшествии в баре «У Люцифера». А сидела тут на стуле за школьной партой в безлюдном классе, не считая их с Винди, всего-навсего благовоспитанная, молчаливая девушка, правда с улыбкой мадонны и манерами графини. Можно было сказать, что выглядела она сейчас, как солидная дама, знающая толк в заигрывании с кавалерами и умеющая покорять не только легкоранимые, но и строптивые сердца. Эх, жаль, подумала Сюзи, что Красавчик в этот момент отвернулся и не видит её всю. Не видит её во всей красе и шарме. Ей богу, ему бы тогда не устоять.
   В классе находилась девушка с Сюзиной внешностью, которая вела себя тише воды, ниже травы. И не важно, какие мысли роились у неё в голове, и какие планы она все же продолжала строить в подсознании, не в силах справиться со своим характером и развитым чувством самосохранения. Кому нужны мысли, здраво рассудила она. Всем нужно только то, что демонстрируют люди. А на то, чем они руководствуются, или, наоборот, от чего отказываются, вынуждены отказаться, перед поступком, наплевать и растереть. Вроде она, но, на самом деле, не она, другая. С таким же вздернутым курносым носиком, с такими же карими чуть раскосыми глазами, и глубиной в озерках, наводнивших два глазных дна, каждое из которых обрамлено черными берегами из карандашной обрисовки. С припухлой нижней губой и упрямо задравшейся верхней, открывающей, обнажающей ровный ряд зеркальной белизны зубов с частыми промежутками (говорят, к богатству). Всё как у Сюзи, всё как всегда. Но не она. Глаза блестят не так. Не так, как прежде. И какая же из них лучше? А может, они и не нужны, эти странные минутные метаморфозы, произошедшие с ней? Кому вообще это нужно?

26. Ты мне нужна.

   Винди повернул к Сюзи своё красивое, немного продолговатое с заостренным подбородком лицо. Лицо киноактера, проснувшегося перед началом съемки или очнувшегося от задумчивости, но еще не переключившего свое драгоценное внимание на внешнее окружение. Отчего оно продолжало хранить еще отстраненное выражение человека, витающего в облаках, но которого вдруг, неожиданно для него побеспокоили на самом интересном месте мечтаний, и он оказался опущенным на землю, и всё благодаря какой-то внезапной, некстати случившейся поломке в механизме летательного аппарата.
   Может быть, это я его побеспокоила, не без основания подумала Сюзи и встревожилась. Нет, сказала она себе, когда внимательно поглядела в его обалденно красивые, приковывающие навечно, стоит только начать в них смотреть, завораживающие своей необъяснимой магией голубые глаза. Нет, не я. Ах, как жаль.
   Это турбулентное приземление немного выбило Винди из седла. Нечаянно для себя Сюзи даже улыбнулась своей догадке, ей померещилось, что Красавчик сделал некоторые странные движения на своем стуле, подозрительно напоминающие сбитого наездника: поерзал что ли, ища опору понадежнее. Смешной, - сказала она себе. Он – такой неуверенный сейчас, такой противоречивый. Бедненький.
   Казалось, его мысли наконец-то выбились из проложенной им колеи. И та дума, которой он был озабочен долгое время (ну, может быть и не такое уж долгое: всего несколько минут) и которая сковывала его закрепощенное тело и омрачало такое милое и родное лицо, рассыпалась, раскрошилась в порошок, как будто её в ступке потолкли. Ему полегчало от этого, но теперь ему нужны были уже новые усилия. Надо было приложить их, чтобы собрать верткие детали стройной модели в увесистую кучку, в полноценную горсть, с помощью которой можно засеять новое поле деятельности. Он наконец-то решился на действия, и готов был их озвучить.
   Было заметно, с какой тщательностью он подбирает подходящие слова. Все-таки много напряженной работы он проделал, чтобы выстроить свой план заранее. И он сначала медленно, а затем все живее возвращал ему, а больше себе, уверенность, и слова в его устах обретали всё больше и больше крепости.
- Будь моей девчонкой, - сказал он, еще тихо, почти шепотом, но Сюзи расслышала движения его губ. Как можно было их пропустить?!
- Ты мне нужна, - говорил теперь быстро и громче Винди. – Я порвал с Фризи.
- Это как? Это как понимать? – ответила Сюзи, до неё не дошло послание, что пытался донести до неё Винди. – Как это: быть твоей девчонкой?
   Наверное, подспудно подумалось ей, она просто не хотела понимать смысл сказанного Винди, не хотела уловить суть сделанного им предложения. Опять вступало в действие выработанное защитное чувство самосохранения. Как же порой она сильно страдала из-за этого своего железного, непробиваемого щита. Он казался ей непосильной обузой, которую ей предстояло нести по жизни. Она еще сравнивала эту ношу с навешанной на неё, навязанной без её согласия цепью, с кандалами, которые сковывали движения и не давали полностью раскрыться, наслаждаться жизнью и дышать полной грудью.
- Как, как... – замахал на неё руками Красавчик. – Ну-у, брось, не притворяйся. Ты всё прекра-а-сно понимаешь.
   Понимает. Да она ни черта не понимает, хотелось ей кричать, голосить от отчаяния! Из неё рвались наружу слова, множество слов, которые едва сдерживались на её губах, она едва могла себя унять, чтобы не выплеснуть их из себя, чтобы они не вырвались изо рта вместе с брызгами: со слюнями и всклокоченной пеной. Выплеснуть на волю всю боль от горького чувства одиночества, которое было глубоко спрятано у неё в груди, и которым она ни с кем не делилась прежде. Да и вряд ли когда поделится. Разве что с ним, с Красавчиком. А он говорит не о том... или не то, что она хотела бы услышать. Какой бестолковый!
   У Сюзи выступили на глазах слезы.
- Это как понимать, - повторила она, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Она плакала, наверное, только раз в жизни, когда... когда... она попыталась вспомнить, когда же это произошло, но не вспомнила. – Это понимать так, - повторила она, - что я должна бегать за тобой, как собачонка. Вылизывать твои ботинки, во всем тебе потакать и удовлетворять любые твои извращенные привычки и предпочтения. Трахаться, например, в твоем дорогущем кабриолете, когда нет свидетелей. Принадлежать только тебе одному и никому больше. А если будут приставать на танцах, или тискать сиськи в темном углу, говорить грубиянам, что занята. Что их поезд ушел. Правильно я ВСЁ поняла?
- Дура! – закричал Винди.
   Он опять не удержался от сомнительного комплимента. Что-то часто стал повторяться. Нервы у него действительно в последнее время расшатались. Предыдущее оскорбительное восклицание на дискотеке «У Люцифера» окончилось совсем не так, как ему бы хотелось. Все обернулось проблемой и головной болью, как избавиться от этой проблемы. Перспектива получить Фризи в качестве врага, а не как любовницу, никого не соблазнила бы, и ни при каких обстоятельствах никто в школе и во всем городе не рискнул бы променять «королеву» на какую-то никому не известную девчонку. Не равноценный обмен. Сглупил Красавчик, высказались бы на эту тему завистники.
   Может быть, он посчитал позволительным такое обращение с Сюзи, такое поведение, когда уместны непристойные выражения? Посчитал, что она не обидится, не посмеет. А если обидится, то обида её не опасна: это как пнуть щенка или котенка. Ничего тебе за это не будет. Сойдет с рук. Маленькие девочки не умеют за себя постоять. Ну да, она же не королева.
   Винди даже повторил:
- Какая же ты дура!
   И добавил:
- Хоть думаешь, что говоришь?
- Можно подумать, что ты думаешь, - огрызнулась Сюзи. – Думаю, не сомневайся.
- Сомневаюсь, - сказал Винди.
- Не сомневайся.
- Ладно, - стукнул по столу Винди. – Давай иначе. Раз так не получается. По-хорошему. Скажи мне честно, только откровенно, прошу тебя: я обидел тебя чем-то в ту ночь...
   Сюзи растерянно захлопала ресницами. Он еще спрашивает?! Она вдруг испугалась за себя. Что стояло за этими словами Красавчика? Сюзи вся подобралась, а затем обмякла и задрожала всем телом. Она не могла унять начавшуюся дрожь и справиться с подступившим к горлу комком. Как провинившаяся малолетка перед грозным учителем, она ковыряла ноготком порезанную перочинным ножиком грань школьной парты. Сюзи почему-то вспомнила в эту минуту, как стонала в туалете Джерма при каждом толчке наседавшего сверху лысого преподавателя права. И чем закончилось эта интрижка для неудачного старого ловеласа?
- Тебе это так важно знать? – спросила у Винди Сюзи.
   Совсем так же спросила, как делала это, когда Красавчик интересовался её любовными приключениями и привязанностями после конфликта вначале с Фризи, а затем и с обоими Дериками в баре. А сама подумала, какой же интересующийся человек выискался на её голову, всё-то ему интересно, всё-то он хочет знать и держать под контролем.
   И словно подхватывая мотив, и подражая их былому разговору в автомобиле, Винди ответил:
- Конечно, важно.
   И прибавил:
- Всё, что с тобой связано, мне интересно и очень меня волнует. Это естественно, потому что я уже рассматриваю тебя, как свою девушку. Независимо от того, придерживаешься ли ты той же точки зрения на наши взаимоотношения. Я достаточно понятно выразился?
- Вполне. И давно тебя это беспокоит?
- С той самой ночи.
- А, теперь понятно: чувство долга. Обязанность. Учти, я со своей стороны, не считаю себя быть кому-либо обязанной. Даже тебе. И также, со своей стороны, освобождаю тебя от каких-либо обязательств по отношению ко мне.
- Пусть будет так, - сказал Винди. – Но я себя не освобождаю.
- Понятно. Добровольная кабала. Самоистязание. Какой же ты правильный, даже противно.
   Винди пропустил укол Сюзи мимо ушей.
- Пойми, - сказал он. – Пойми, мне важно знать о твоем отношении ко мне не ради праздного любопытства. Я много думал... о тебе, о себе, о нас двоих. С тех пор... И понял...
   Ага, он еще и думал, хмыкнула Сюзи, но промолчала.
- И что же надумал на досуге? – спросила она, как можно беззаботнее.
- То, что ты не такая, какой кажешься на самом деле.
- Вот это уже интересно. На самом деле. С этого момента, пожалуйста, поподробнее.
- Я хотел сказать, что ты – это ты...
- Глубокая мысль, - не выдержала Сюзи и рассмеялась.
- Не прерывай меня, - не обиделся Винди. – Я не всё сказал.
- Окей, продолжай.
- Ты – это все та же Сюзи, которую я знаю, но во сто крат лучше, чище что ли...
- Ну вот, я же говорю: становится все интересней и интересней. Как это понимать? Твои слова. Мыться мне надо тщательнее, так что ли?
- Не язви, всё ты понимаешь.
- Еще повтори: прекра-а-сно понимаешь.
- Прекрати, Сюзи. Оставь свои колкости. И не перебивай.
   Винди изо всех сил пробовал сохранять хладнокровие и не обращать внимания на попытки девчонки сбить его с толку. Главное в ином, а не в глупых обидах. Он знал, что это напускное, а внутри таится настоящий вулкан страстей и эмоций. Истинных чувств, а не этой демонстрации детского, такого неумелого и поддельного хамства.
- Хотя нет, - стукнул он себя по лбу в порыве эмоционального подъема, как будто нашел, что искал. – Почему бы и нет. Мыться, милая, конечно же, мыться. Обязательно мыться. Умойся, – и с мольбой в голосе. - Смой с себя эту уродливую маску. В конце-то концов, не родилась же ты с ней на лице? Уверен, она смоется легче легкого. Без мыла.
- А ты уверен, что она не с рождения на мне? – оскалилась, как волчица, Сюзи. – Что она – не моё истинное лицо. А то, что под ней и есть напускное. Почему ты считаешь меня девочкой-паинькой? Не можешь вообразить меня чудовищем? Да я оно и есть.
   Сюзи на глазах Винди превратилась в ведьму. Не растрепанную, а с перевязанным сзади хвостиком волос.
- Смеешься? – сказал он спокойно.
   Ему нужно быть уравновешенным и трезвомыслящим, подумал Винди. В противовес ей. Иначе – беда.
- Ха-ха-ха! – рассмеялась Сюзи и сплюнула сквозь зубы себе под ноги.
- Брось эту отвратительную привычку плеваться, - сказал Винди. – И перестань скалиться. Тебе не идет. Противно видеть, как ты опускаешься на глазах до уровня Дериков.
- Противно? – вскипела Сюзи. – Так чего ты трешься тут. Валандаешься со мной, как нянька. Воспитываешь.
- Нет, нет, нет... - испугался Винди её разгоряченного, раскрасневшегося лица. В нем будто что-то щелкнуло и переключилось.
   Он бессознательно сгреб в обе свои руки, испачканные какой-то въевшейся в кожу школьной грязью, ладони Сюзи и стал гладить, успокаивать её. Но внезапно осекся на полуслове. Отмахнулся от рук Сюзи, отодвинул их в сторону, как отказываются, пресытившись, от лишней тарелки супа. Или душистого бульона. Вкусно, но спасибо – уже сыт.
- Да что с тобой говорить. Ты не понимаешь человеческий язык.
   Сюзи еще больше задрожала.
- Не такому ослу, как ты, судить об этом, - сказала она, судорожно сжимая только что отвергнутые ладони и прижимая их к волнующейся груди. - Подумаешь – Красавчик! Велика роскошь – дружба с тобой. Самонадеянный тупица, болван. Как можно быть настолько в себе уверенным, чтобы безапелляционно считать, что любая девчонка от одного твоего имени растает, как конфетка, или завизжит от восторга, или упадет, несчастная, в обморок и в экстазе забытья отдастся тебе за первым же попавшимся углом.
   Сюзи с трудом перевела дыхание, но остановиться уже не могла.
- Вот и не угадал, простофиля. Ошибся, мой миленький. Не на такую напал. Я гораздо сильнее их всех, и сильнее тебя. Поэтому со мной тебе не справиться. Понятно?
   Она бросила на Винди долгий взгляд, так ей показалось. Но он молчал и хмурился. Просто наливался свинцом.
- Да, - сказала она. – Да и еще раз да. Ты мне нравишься, но что из этого следует? Да ничего. Не один ты мне нравишься, многие другие... По храбрее, и которые не будут хвататься за бабью юбку и плакаться в подол. Другой на твоем месте уже бы давно...
   Сюзи не договорила. Звонкая пощечина оборвала порывистый монолог.
   
27. Пощечина – не подарок.

   На щеке медленно проявлялся пунцовый подтек. Она захлебнулась в словах, и сейчас напоминала рыбу, выброшенную на берег безжалостной волной. Так же хватала ртом воздух, ей нечем было дышать.
   Сюзи по рыбьи округлила глаза – два мыльных пузыря, и в каждом по набухшей капле.
   Винди отвернулся, он не просил прощения, молчал, точно окаменел. И его окаменевший профиль не выглядел уже так мило, как раньше. Взгляд его уперся в дальний угол, будто там было что-то запрятано, и он сосредоточено искал это. Искал, но не находил.
- Вот значит как? – обрела дар речи Сюзи и заплакала. Навзрыд, как маленькая девочка, растирая слезы, родившиеся из двух капель. А вместе со слезами и последовавшие за ними сопли. Уже не стесняясь, открыто, не прячась от объекта обожания.
   Винди сидел-сидел, как неприкаянный, но вдруг поднялся рывком, обнял её, прижал к своей груди. Склонив её голову к себе на плечо, погладил ласково по волосам. Сюзи не сопротивлялась и позволила делать всё, что ему хочется. У нее не осталось сил. Пусть проявляет жалость, если ему так хочется. А ей хотелось реветь белугой. Только и всего.
- Почему всё так гадко устроено, - неизвестно кого спросил Красавчик.
   Кому на свете в такую минуту придет в голову спрашивать обессилившую расплакавшуюся девчонку? У которой не осталось физических сил не только на защиту, но даже на слова. Конечно же, он спросил не её. А кого тогда? Нет, он действительно странный, этот Красавчик Баул.
   Пустая комната не отвечала, только плач Сюзи, провинившейся неизвестно в чем девчонки, вкрался в тишину.
- Ответь мне: что ты хочешь? Чтобы я навсегда покинул тебя, или чтобы был рядом. Всегда-всегда.
- Я не знаю, - сквозь слезы, душившие её, ответила Сюзи. – Я не знаю, чего я хочу.
- Зато я знаю, - сказал Винди. – Ты хотела этого. А теперь либо испугалась, либо что-то задумала. И теперь сомневаешься. Ты и выглядишь растерянной, как человек, стоящий на перепутье. Я не хочу быть причиной этих сомнений, и не хочу, чтобы ты когда-нибудь обвинила меня в этом. Что именно я – тот человек, который помешал сделать тебе правильный выбор. Только скажи: да или нет. Это всё, что мне нужно. И я отстану.
- А что будет после? – слезы Сюзи разом высохли.
- Когда?
- Когда я скажу.
- Я же не знаю, что ты скажешь.
- А какая разница. Да или нет. Так ли важно, что я скажу. Если я скажу «нет», ты уйдешь. Навсегда. Если – «да»,  через день-два, максимум через месяц ты все равно бросишь меня одну.
- Никогда.
- Все так говорят. Когда окончишь школу, все равно уедешь и забудешь обо мне, как будто меня и не было в твоей жизни. Забудешь через год, ну через два, а может и раньше. Какая разница.
- А может, и ты меня забудешь. Что задумываться об этом. Заранее себя хоронить. Никому неизвестно, как устроен завтрашний день. Нужно жить сегодня, сейчас. А сейчас ты мне нужна. Нужна, как воздух. Понимаешь? Очень.
- Что ж, понимаю. Только ты говорил о «всегда», а теперь завел речь о сегодня.
- Не придирайся к словам, отвечай.
- Наверное, родители приготовили тебе прекрасное будущее, - в раздумье заговорила Сюзи, растягивая слова.
   Она тянула их, как обычную жевательную резинку, которую любила держать во рту во время уроков. Учителей бесило это, но она находила в их бешенстве какое-то особое очарование. Ей нравилось злить и задирать взрослых.
- Ну-ка, скажи мне: какой университет они для тебя выбрали? – говорила она, мечтательно покачивая головой в такт словам и закидывая её кверху.
   Зрачки её плавно перемещались под верхними веками. Туда-сюда. Большой ребенок с коварными мыслишками.
- Принцстингский или Рокфорский? Ну, конечно же, самый лучший, самый достойный их любимого дитяти. Можешь не отвечать. Я не настаиваю на этом. И бесспорно, что он будет одним из самых престижных в стране. А как может быть иначе для такого пай-мальчика, для такого красавчика, как Винди Баул. Имеющего к тому же такую шикарную голливудскую внешность, царские манеры и выгодные знакомства.
- Сюзи...
- Нет, нет. Ты меня, пожалуйста, не прерывай. Дай высказаться. Ты же просил, вот я отвечаю тебе.
   Сюзи вдруг перестала обращать внимания на суетливые, беспокойные телодвижения Красавчика. Ей для этого не потребовалось даже малейшего усилия. Ей нужно было всего-навсего высказать всё, что наболело у неё в душе. И только. А муки других людей сейчас её интересовали меньше всего.
- Ты далеко пойдешь, в этом нет сомнений, - говорила она, и уверенность вселялась в неё с каждым новым словом. – Может, сделаешься шишкой в Жироне, как ты смотришь на карьеру, допустим, политика, дипломата или бизнесмена? Ну, а например, успешный Голливудский актер – как тебе такая перспективка, а? Покоритель сердец и соблазнитель юных глупеньких девочек. А я буду, конечно, а как иначе, следить за твоим ростом и движением, буду наблюдать по телеку, как ты шикарно разодет, как блестяще двигаешься по сцене и говоришь томным баритоном. Отчего все женщины мира падают штабелями у твоих ног, просто ложатся костями друг на дружку, вот до чего ты их доводишь – до полного исступления и самопожертвования.
- Сю...
- Нет, нет. Молчи, пожалуйста. Сейчас я говорю. Так вот, все, все, без исключения, от тебя без ума. Не спорь, пожалуйста. Так и будет. И, конечно, никто не поверит какой-то невзрачной старушенце, смеющей утверждать невероятное: что когда-то давным-давно, может быть в прошлом веке или эпохе, она якобы имела связь с этим божеством, с этим эталоном красоты и великолепием мужской силы. И, конечно же, этой дряхлой старушенцией буду я, ведь к тому времени я в неё превращусь, не так ли, мой милый, мой молодой и не стареющий любовник?
- Ну, знаешь ли...
- Я, наперекор всеобщему мнению, буду утверждать и настаивать, что этот хват был моим... моим единственным, первым и последним парнем. Буду говорить всем - а что мне терять, - что спала с ним, только с ним одним, и в благодарность, в качестве подарка изредка получала от него увесистые пощечины. Это так, маленькая ремарка насчет ответных чувств у мужчин, замечание об их безмерной доброте и пылкости.
   Сюзи остановилась. Казалось, она выдохлась. Но тут она сверкнула своими сумасшедшими глазами и наградила Красавчика колючим и злым, надменным взглядом, не сулящим ничего хорошего для него.
- Зря ты, Красавчик, - сказала она. – Зря ты, Красавчик, порвал с Фризи. Ой, зря...
   Винди побелел. До этого момента молчавший и сохранявший выражение крайнего отвращения и даже брезгливости на лице, он предпринял попытку стряхнуть с себя оцепенение, которое вызвала в нем речь Сюзи. Он встал, прямой, как палка, точно пораженный столбняком, и на не сгибающихся в коленях ногах прошел до двери. Он до неузнаваемости изменился.
   Винди тихо прикрыл за собой дверь. Сюзи осталась сидеть в одиночестве, сразу сникнув и утратив вмиг всё своё красноречие. Она как бы оглохла, и не понимала отчего: толи от своих безумных слов, во множестве излитых на Красавчика, толи от его ответа, который поначалу потерялся в тишине комнаты, но со временем Сюзи смогла все-таки разобрать, что он сказал ей напоследок. Все же что-то он сказал, не просто ушел, без слов, не прощаясь. Что-то сказал, но вот что это было? Что за слова?
   Она вздрогнула, точно её пронзили насквозь огненным жалом, или раскаленным докрасна на кузнечном горне железным прутом. Ей было больно, ужасно больно. Но хуже всего было то, что – она это знала – от этой боли ей теперь не избавиться никогда.
   Сюзи разобрала, что сказал Винди. Он сказал:
- Что-о-о?
   И эти растянутые буквы в слове были еще не самым страшным. Если б на этом всё закончилось! Но, увы, жизнь очень жестока.
   Винди произнес:
- Змея, настоящая гремучая змея, гадюка.
   И эти слова точно обращались к ней, к Сюзи. В этом у неё теперь не было сомнений, как не было сомнений у неё, что Красавчик станет в жизни успешным человеком, его будут любить много самых красивых женщин, и он сделает головокружительную карьеру. Такую, какой ей и не снилось. Только ей отныне будет все равно. «Какая разница», любила повторять она.
   Сюзи еще долго сидела – ждала. Надеялась, что вернется. Если б сейчас Винди вошел в классную комнату, постучался бы и вошел. Впрочем, можно даже без стука. Если б вошел, взял бы её за руку, как он умеет, и увел, ничего больше не говоря, ничего не объясняя, она бы подчинилась, сдалась бы, и как раба, последовала бы за ним, хоть на край света. И, наверное, навсегда, как они и хотели, на всю жизнь осталась бы с ним. С ним одним в целом мире. Как преданная собачонка, она бы шла, ковыляла за ним. Само отречённая и преданная ему до гроба.
   Но он не вернулся.

28. Толли.

   А между тем события развивались своим чередом. Второй жертвой стал Толли, мальчишка, который дал наркотик Сюзи.
   Докапываться до причин, почему он это сделал, совершил этот «благородный» ритуал, сродни рыцарскому, не имело смысла. Зачем он продемонстрировал беспримерный жест щедрости, на который никто из школьной братии не был способен? И дело было даже не в деньгах. Не в том, что Толли не взял с неё денег. Ну, не взял и что с того. Может быть, они как-то иначе рассчитались. Другой монетой. Кто знает.
   Просто сами по себе такие поступки никем в школе не одобрялись. Когда мальчик что-то дарит девочке, это выглядит неестественно. Всё на свете покупается и продается, а не дарится.
   Тут не было альтруистов, или воспитанных оригиналов, и великосветские манеры и мужское благородство были не в ходу. Разве что «королеве» всё прощалось. Но на то она и царская особа, чтобы демонстрировать пример, которому не стоит следовать. Если имеешь голову на плечах, а в ней мозги.
   Да и сама Фризи понимала это. Она предпочитала не выпячиваться и ничем особенным из арсенала правил этикета не удивлять свою непритязательную свиту. Не шокировать её. Напротив, её поведение и манеры скорее напоминали то, что никак не назвать царским или королевским. Она ругалась, как шаромыжник, плевалась, ржала на каждом шагу, как табун лошадей, не особо следила за опрятностью своей одежды, маникюром и чистотой тела. Разве что волосы. Вот, волосы у неё, ярко рыжие, копной сваливающиеся по плечам, всегда были ухожены и тщательно вымыты.
   Сам мальчишка, занимаясь таким опасным, но прибыльным делом, не очень-то разбогател. Во всяком случае, пока. А родители его так те и вовсе влачили жалкое существование. Поэтому-то всех особенно удивил поступок Толли, за которым раньше не замечали добрых дел. Но никто не ругал его за безграничное транжирство. Возможно, считали некоторые, если не все драгдилеры-малолетки, он просто-напросто хотел подсадить девчонку на наркотики и сделать из неё дойную корову. Или овцу. Если овец доят, конечно.
   Не, их стригут. Вот и ему захотелось постричь бабло. У родителей Сюзи - все это знали - немного, но какое-никакое богатство имелось. Вон, мамаша, например, нигде не работает, а жрать им есть что, говорили они. И новинки из одежды появлялись на Сюзи нет-нет, а раз в год, а то и в полгода регулярно. Значит, деньжата водились. Так делись, если есть чем, считали все. И Толли, наверное, также считал. Но просчитался в итоге.
   Среди мусорных контейнеров, разбросанных в беспорядке по примыкавшему к угловому дому на Седьмой улице двору, заброшенному и захламленному, источавшему всевозможную гамму запахов, в которой выделялись острые ароматы испарений мочи и блевотины, он лежал на боку и корчился от боли. У него была сломана рука в локтевом суставе, поврежден один глаз, и веко дергалось на красной нитке, как надорванное матовое крыло стрекозы. Кровь залила щеку, но уже спеклась и на пострадавшем глазу тонкой хрустящей корочкой покрывала обширный жирный синяк.
   Толли стонал. Но никто не откликнулся. Двор был безлюден в этот вечерний час.
   Ближе к ночи его обнаружила служба уборочной машины. Она нашла его лежащим в луже дерьма, в какой-то вонючей жиже, вылившейся из опрокинутого помойного бачка. Он был уже без сознания, но жив. Почти не дышал, и не подавал никаких признаков жизни, но пульс прощупывался. Поэтому один из мусорщиков крикнул напарнику-водителю:
- Эй, Аль, он еще жив. Похоже на то, что жив. Давай прихватим его с собой и довезем до больницы.
- Ты что, осел, Грин?
- А в чем дело? Что не так?
- Нет, ты в самом деле ненормальный, - повторил Аль. – Привезешь ты его к медикам, а те скажут, что это мы его убили.
- Он жив.
- Ну, ранили, побили. Привяжутся, не отмажемся.
- Что же, бросить его тут подыхать?
- Зачем? Я совсем не против того, чтобы помочь бедолаге. Просто связываться не хочу. Позвони в полицию. Скажи, что видел драку, как парня чуть не убили, когда проезжал мимо. И всё. Хватит. Вот это, я считаю, и есть помощь. Такие, брат, времена сейчас. Своя голова дороже.
   Грин развернул тело Толли лицом кверху, взглянул на него, и его тотчас всего передернуло от внезапно нахлынувшей брезгливости. Картинка была не для слабонервных.
- Нет, ты посмотри, как его отделали. Жуть.
- И смотреть не буду, - сказал, не вылезая из кабины, Аль. – Еще чего выдумал? Мертвяков по ночам рассматривать. Что я дурак?
- Он жив, - настойчиво повторил Грин.
- Пусть так. Но смотреть на него мне не к чему. Я на маму родную не смотрел на похоронах, когда её в гробу несли к могиле. Не люблю я этого.
- Какой ты упрямый, Аль, - сказал Грин. – Тогда хотя бы помоги мне отволочь его ближе к свету, чтобы, когда за ним приедут, сразу нашли, а не бегали тут с фонариками всю ночь.

29. Хандра директора.

   Директор школы по долгу службы обязан переживать за каждого подопечного и вверенного ему ученика. Особенно, если тот пострадал, будем надеяться не по собственной вине, и находится в больнице, а не в стенах школы под наблюдением бдительных воспитателей, или дома, когда ответственность за него несут уже родители. Душа его в обоих случаях, когда ребенок под опекой и присмотром, покойна насчет ребенка. Не в пример этому ситуация с госпитализацией подростка, которая требует нервов и бессонных ночей от преподавателя. Как он там? Каково самочувствие?
   Но  директор был спокоен и сейчас, спокоен как никогда. Ни один нерв не дрогнул на его лице, а сердце не колотилось, когда он узнал о беде, постигшей ученика. Оно шло, как всегда. Как ему и положено: медленно и ритмично. Кардиолог сделал бы ему комплимент за такое хладнокровие и похвалил бы за выдержку и трезвый подход к проблеме. В отличие от несчастного Толли, подумал директор.
   А зачем ему волноваться, продолжал рассуждать он? Преждевременно и, скорее всего, напрасно. Всё произошло не на территории школы, а вне её, поблизости, на Седьмой улице, где подобные случаи не редкость, и детей поджидают всякие напасти. Говорят, он пришел в себя, и будет жить, сказал сам себе директор. Так что ему еще повезло. В отличие от преподавателя права, опять усмехнулся про себя директор.
- Да, - сказал он вслух и развернулся в своем кожаном кресле от окна лицом к секретарше, которая протирала стол, промокая тряпочкой лужицу, образованную перевернутым стаканом с чаем. – Да, - повторил грустно он. – Осень нынче холодная и мерзкая. Сырость. Наводит хандру.
- В октябре всегда такая погода, - поддержала разговор женщина средних лет, одетая в строгом стиле, с туго стянутыми резинкой волосами на затылке. – Спасибо, что дождя нет. Только туман.
- Да, спасибо, - сказал директор задумчиво, непонятно по какому поводу. – Вы можете идти. Я сам уберу.
   Когда женщина удалилась, он поднялся и прошел к окну. За стеклом хмурое утро не прибавило ему веселья.
- Нет, надо вызвать Сюзи к себе в кабинет и хорошенько расспросить обо всем, - сказал он громко.
   Ему было известно о драке на дискотеке, и что зачинщицей её являлась девчонка.
- Эта девчонка способна взбесить и вывести из себя кого угодно, - заметил он. – Даже меня. Не мудрено, что хулиганы отреагировали соответствующим образом и разожгли самую настоящую войну в городе. И теперь она перекинулась к нам сюда, проникнув внутрь. Через толстые стены школы. Преодолеть их оказалось также легко, как пройти сквозь паутину. Она принесла мне неизлечимую головную боль, - не удержался, вскричал он. – С этой девчонкой одни неприятности. Зачем я только принял её в свою школу? Меня же предупреждали.
   Последние дни ему непрерывно докладывали о том, что родители, встревоженные и обеспокоенные судьбой своих чад, прослышав о беспорядках в школе, забирают детей домой на вынужденные каникулы. Эти сведения носили устрашающий характер, так как влекли за собой последующие санкции уже в отношении него, директора школы, который не сумел создать условия для спокойной и размеренной деятельности учебного заведения. По существу ему грозило увольнение в случае провала учебного процесса. Допустить этого он не мог.
   Но что он мог? Что было в его силах сделать, чтобы дети вернулись за парты, а в школе воцарился мир и порядок?
   Он не раз возвращался мыслями к этим вопросам, и мозг продолжал вырабатывать только один план. Спасительный план. И он был связан с этой взбалмошной девчонкой. С Сюзи. Только она одна могла всё изменить.
   Он устал отвечать на беспокойные звонки и был готов на любые ультимативные заявления, лишь бы они были на пользу и сдвинули ситуацию с мертвой точки. Он согласен был рассмотреть любые предложения, которые помогли бы урегулировать, или хотя бы замять разросшийся конфликт. Но никто не шел ему навстречу. Никто не протягивал руку помощи. Во всяком случае, пока, безвозмездно ниоткуда сигнала не поступало. Все как будто затаились. Набивали себе цену. Ждали, когда вслед за отдельными происшествиями польется река крови. Пока она не перельется через берега. А если и звонили, то только ругались в трубку и требовали немедленных и безотлагательных объяснений.
   У директора не получалось докопаться до источника беды, чтобы выйти на непосредственных участников беспорядков. Сюзи, хоть и могла многое изменить, если не всё, была все же всего лишь разменной монетой в этой войне. Он знал это так же хорошо, как и то, что школа принадлежит ему. Пока что принадлежит и подчиняется его воле. Но сколько это будет продолжаться, если он не найдет выхода из создавшейся ситуации? Кто знает?
   В его цели в обстоятельствах, в которых он оказался со всеми участниками конфликта, не входило предотвращение или пресечение ответных действий пострадавшей стороны. Упаси меня боже, говорил он сам себе. Он прекрасно понимал всю бесполезность такого намерения. Отдавая себе отчет, что ничего не добьется, идя в этом направлении, и даже больше: зная это по опыту, он стремился не наказать зачинщиков – для этой миссии его полномочий явно не хватало, - а выступить посредником между ними и пострадавшими. Третьим лицом, заинтересованным разве что в том, чтобы решить все проблемы мирным путем, без кровопролития и ненужных жертв. Или, в крайнем случае, убедить их перенести боевые действия за пределы его ведомства.
   В городе достаточно площадок для разборок, убеждал он себя, тренируя предстоящий монолог. Конечно, у него имелось досье на все кланы, ему были известны все авторитеты на улице. Не хуже, чем в полицейских участках, на него работали расторопные осведомители. Но до сих пор на его просторный письменный стол с зеленным сукном не легли все карты, а те, что были раскрыты, к окончательному решению не подводили. Директор знал о драке в баре. О Сюзи. Но этого было недостаточно, это было не всё, что он хотел знать. И так как зацепиться больше было не за что, он начал разрабатывать предстоящую операцию, планировать её, имея на руках один главный козырь – Сюзи.
   Директор решил вызвать её к себе в кабинет.
- Но прежде надо позвонить приятелю-полицейскому, - сказал он себе напоследок.

30. Сюзи на приеме у директора.

   Перед ним появилось остроглазое существо женского пола. И с хамской миной на лице бесцеремонно принялось за процедуру, хуже которой выдумать было нельзя: оно стало рассматривать босса с такой тщательной скрупулёзностью, что мэтр впервые в жизни испытал себя не в роли начальника, а в прямом смысле - подопытного кролика. И которого, к тому же, препарируют. Возможно, даже на его собственном столе из зеленного сукна.
   Директору эта процедура показалась непривычной; он ощутил некоторую мимолетную дрожь, пробежавшую по членам, как бывало в давнюю пору студенчества. Что-то подобное он испытывал в те минувшие безвозвратно времена, о которых, он, впрочем, не очень-то и сожалел. А нынешнее состояние ну ни в какую не совпадало с тем давним и давно забытым испытанием. Да оно ему было и ни к чему: это запоздалое напоминание о предыдущем унижении.
   Оно, это существо, совершенно не стесняясь и не тушуясь официальной обстановкой высокопоставленного кабинета, ковыряло как ни в чем не бывало  длинным тонким пальцем с пикообразным ноготком, отсвечивающим умопомрачительного цвета зеленным лаком, в ранке раскрытой и растопыренной ладони. Под цвет зеленного директорского сукна на столе.
   Казалось, что девчонка хотела расковырять ранку, незначительную и малозаметную, до размеров строительного котлована. Первое, что она предприняла, когда вошла в кабинет, так это занялась ковырянием своей болячки. Как будто у неё других дел больше не нашлось. Какая же она дурище, подумал директор, но смолчал. Он был воспитанный человек, и попросту не швырялся оскорблениями в адрес учеников.
   Сюзи была другой. Во всем. Она буквально во всем отличалась и расходилась во мнениях с директором. Они были, как кошка с собакой. Кто из них был кем, сложно было сказать, но то, что различие было катастрофическим, это бесспорно.
   Юбка Сюзи не дотягивала до нормы, до ученической нормы, то есть она была катастрофически коротка. Мягко говоря. Хотя показывать там было особенно нечего. Пока. Девочка была еще не в соку.
   Худые по-детски ноги торчали прямо из блузки, смыкаясь в коленях, а на бедрах – повязка. Белоснежная шарфетка.
   «Какое красивое личико и какое грубое, уродливое обличие... Какая разнузданность в поведении и какая неожиданная кроткость и послушание, когда её приперли к стенке. Вот она, вся на виду двуличность и фальшивость этой дамочки, такой послушной в миру и такой жестокой, коварной и беспринципной в безвыходной ситуации, когда на кон поставлена жизнь и смерть».
   Так думал директор, он не переставал удивляться новым открывшимся ему фактам. Что было не удивительно для умудренного жизнью человека. Век живи – век учись. Он повидал на своем веку достаточно, но за время работы в школе старый господин, безнадежно старомодный и консервативный, не уловил тот простый момент, что жизнь скоротечна, но тенденции и правила, по которым движется спираль истории, всегда не измены. Стоит забыть о том, что было вчера. А назавтра случится то, что и должно было случиться. Забыл ты об этом, или нет, оно все равно случится. И ты первый сообразишь об этом: бог ты мой, да это и должно было случиться. Разве не так.
   Вот так. Все просто. И всё сложно. Кому как. Каждый решает для себя.

   Директор построил их диалог остроумно, хитро и, как ему показалось, дальновидно. Но столкнулся с такой наглостью со стороны щупленькой девчонки, что на минуту опешил, растерялся, а затем впал в транс.
   «Да это самая настоящая бестия!», - вскричал он, наконец, когда она позволила открыть ему рот.
   А ведь до этого самого момента он держал нить в своих руках и говорил о том, что готов её защитить всеми возможными с его стороны способами, что знает о готовящейся мести, что не даст её в обиду, что все эти Дерики давно сидят у него в печенке. При этом показал почему-то на горло.
- Вот они где у меня сидят, - сказал он, и как будто перерезал себе горло поперек раскрытой ладонью.
   Про Красавчика и Фризи ни слова. Ни полунамека. Как будто их не существовало во всей этой истории. И во всем виноваты были только братья Дерики... и сама собой, разумеется, простушка Сюзи.
- Не надо было нарываться на скандал, - сказал с укором директор. – Знаешь, что за фрукты эти Дерики. Так зачем тебя понесло на конфликт с ними. Нельзя было всё уладить по мирному?
- Да я про этих Дериков ни слухом, ни духом, - начала было оправдываться Сюзи. Но директор притормозил её одним движением вытянутой в её сторону руки.
- Стоп, детка, - сказал он. Сказал почти, как Красавчик. На что Сюзи не обиделась. Что дозволено Юпитерам, не дозволено... ну сами знаете кому.
   «Да и пусть издевается, - сказала себе Сюзи. – Уродливого только могила исправит, - не без злорадства переврала она известную поговорку


31.  Удрал из больницы.

   Личность Толли в полиции выяснили очень скоро. Откуда они узнали, что бедняга, тот самый, кто пострадал на Седьмой улице темной ночкой, был именно Толли? Неизвестно. Как хорошо сказал кто-то из учителей на одном из уроков, возможно словесности... или права: «Существует в природе тайна, окутанная неизвестностью... Или мглою». Сейчас уже и не вспомнить, как он сказал и что точно, дословно, но то, что хорошо  сказал – это правда.
   Это впечатление поразительной точности фразы и сейчас осталось и закрепилось в памяти многих учеников. И гораздо позже никуда не исчезло. Уже после уроков. Все-таки умели эти хитрые учителя донести до учеников суть и смысл ими задуманного. В чём учителям было нельзя отказать, так в этом.
   А вот кто полицейским поведал, что тот тип, который пострадал ночью, был Толли, а ни кто другой: например, какой-нибудь подросток, перебравший хмельного на вечеринке? Вопрос из вопросов. Мало ли подростков шатается в столь поздний час по закоулкам Жирона в поисках приключений на свою пятую точку.
   И в тот злосчастный вечер на Седьмой их было немало, и почти каждый из них засовывал свой сопливый нос во все... - на самом деле, рассказчики употребили другое слово, применили другое выражение – во все злачные места, какие попадались на пути. Так причем тут Толли, спрашивается, а не какой-нибудь попрошайка, или один из тех многочисленных бомжей, которые побираются по помойкам?
   Но факт остается фактом: попался на крючок именно этот субчик, и по всем признакам неудачливым он был по жизни. Значит, наследил, пацан, раз ищейки привязались к нему, а не к кому-либо другому.
- Они, ведь, никогда не ошибаются, - уверил своего собеседника завсегдатай бара «У Люцифера», знаток уголовного кодекса и процессуальных действий. Знания свои, иначе «сведения», как он их называл, он черпал из газетных заметок на криминальную тему. – У них нюх, как у собаки. У лягавых то есть. Кость учуют за квартал от места преступления.
- А ведь мальчишка тщательно замел следы. Не сомневаюсь, что всё продумал, - парировал вышибала. – Каждый шаг просчитал.
   Было видно, что спор у них продолжался очень долго, и никто не хотел уступать.

– Знаешь, о чем судачили злые языки в МакАртуре, когда утром я заглянул в эту тошниловку... по делам, конечно?
- Нет, не знаю, - сказал завсегдатай, хлопая ресницами. – Откуда ж мне знать. Я эту забегаловку стороной обхожу, посчитай сколько не заходил... – он пересчитал по очереди свои жирные пальчики, загибая каждый, - скоро будет как аж... пять лет. С тех самых пор не заходил, как этот малый, как, дай бог памяти, его зовут, а: Гуимплен, рассказал, из чего там делают местные гамбургеры.
- А из чего?
- Ты будто не знаешь?
- А-а, то-то, вижу, полиция прям слетелась... как мухи. На жареное. Зачастила в это гиблое место, - засмеялся охранник во весь рот, не стесняясь гнилых зубов. – Будто впервые кого-то порезали или избили на заднем дворе! Эка невидаль. Никак учуяла горяченькое.
- Ха, а как же - подмигнул ему дружок. – Запахло собачьими котлетками, дворняжки и сбежались.
- Знаешь, по поводу чего меня там просветили?
- Ну?
- Что Толли так классно замел следы, что на первый взгляд к нему и не подкопаешься... на первый взгляд... да, пожалуй, что и на второй. И что он, мол, вовремя сделал ноги с места преступления, иначе... ему бы не сносить головы.
- Хм, он её и не снёс. Можно подумать, что голова осталась при нём. Ходят слухи, что у него от головы мало что осталось. Полголовы ему в больнице отчекрыжили. Так, говорят, и ходит с половинкой, и та забинтована. Только один глаз торчит. Ходячий труп.
- Осталось кое-что, - успокоил охранник. – Не скажу, что много, но ему больше не нужно. Зачем бестолковому целая голова?
- Так кто тебя просветил?
- Нашлись умные люди. Я думаю, они из тех, кому Толли должен.
- Ага, как же, иди-ищи теперь ветра в поле, - проворчал завсегдатай бара. - Ишь ты, не подкопаешься, - он спрятал мелькнувшую хитрую ухмылочку за серьезностью, с какой обдумывал слова дружка. – Накоси-выкуси. Я считаю, эту басню сочинили совсем не те, кому он должен. Скорее как раз наоборот, это выгодно тем, кто ему должен. Всё указывает на то, что его выдали с потрохами. Если следы по-хорошему замести, а не наспех, человека так быстро не зацапать.
- Человека – да. А несмышлёного мальчишку... Какой из него преступник, подумай своей головой.
- Его бы целый год искали, - уперся завсегдатай, настаивая на своём, - и не нашли...
   Видя недоверие, исказившее лицо собеседника, он смягчил последнюю фразу:
- Разве что  в другом городе. В Кризеле, например. Или в такой глуши, куда простому смертному не добраться. Разве что на аэроплане, или морем, скажем.
- Ага, или в могиле, - мрачно пошутил вышибала.
- Чур меня, чур. Такого никому не пожелаешь. Не-а, бегай, не бегай, все равно поймают. Лучше сразу сдаться.

   Подозрительно быстро легавые вычислили и адрес, где жил незадачливый мальчишка, и его особые приметы. И это особенно насторожило всех, кто его знал. Всех, с кем он имел дела. И тех, кто ему был должен и тех, кому он, наоборот, задолжал.
   К нему нагрянули на дом.
   Толли рос в малопривлекательных условиях, семья жила очень бедно. Он был старшим ребенком, достаточно молчаливым и неразговорчивым. И это среди голосистой беспорточной команды, которая вечно шныряла под ногами как родителей, так и редких, заглянувших на огонек гостей.
   Чем-то семья напоминала птичий выводок, вечно крикливый и просящий жрать, копошащийся в тесной квартирке, как в гнезде. Нет, ничем таким не сумели его родители разжиться, прожив долгую жизнь в одном единственном городе и никуда из него не выезжая. Ни денег не скопили, ни какого-нибудь скарба. Разве что обзавелись многочисленным потомством. От которого проку, честно говоря, было мало, если совсем никакого не было. Одно расстройство и обуза.
   Обходилось семейство малым, буквально перебиваясь с каши на хлеб. Влачило жалкое существование... на гроши... ну и все такое: что полагается в таких случаях говорить. Короче говоря, то есть говоря не сложным, бесхитростным, простым и народным языком, так она просто балансировала на грани выживания. Как канатоходец на плохо и ненадежно натянутой веревке.
   И особенно удивительно было то, что при всем при этом ни отца, ни мать ничуть не беспокоило такое шаткое положение семьи, которое грозило опрокинуть их всех в пропасть. Их как будто совсем не волновало ни собственное благополучие, ни обеспечение всем необходимым своих детей, и вопрос о каком-нибудь хоть бы мало-мальски сносном достатке в семье даже не стоял. На повестке дня. Как будто это была вовсе не их забота, не родителей, а чья-то еще – чужого дяди или тети, например. Неоправданное спокойствие, равнодушие, доходящее до крайней степени безразличия.
   Их вообще ничто не беспокоило и не заботило, кроме как обеспечение собственного спокойствия. Тут они готовы были стоять на смерть, отстаивая то малое, что имели. Чтобы никто их не трогал, не нарушал заведенного ими порядка и покоя, в котором «своя рубашка (а по-простому говоря: шкура) ближе к телу».
   Во всяком случае, создавалось впечатление при  взгляде со стороны на это семейство, что ничто на свете не может их напугать: ни бедность, ни болезни, ни укоры соседей. Эти люди, казалось, были застрахованы от всех напастей и бед. Они полагались на чью-то высшую волю, которая довлела над ними и управляла всеми их силами и желаниями. Они, как безвольные послушники всецело отдали себя в чужие руки, которые – в этом бедняки были уверены на все сто – обязательно оберегут и спасут их при необходимости.
   «Ничто не сможет внести в их жизнь нестабильность, - произносили они слова, повторяя фразу, как молитву, которую даже не рисковали подвергнуть сомнению, настолько безупречной казалась им открывшаяся однажды и ставшая манией истина. Будь они смелее, открыли бы Америку. - Появились на небе тучи, значит время дождю. Пошел снег, значит скоро весна: за зимой всегда-всегда следует весна, разве не так? Убили учителя, значит, не будет урока. Только и всего». Поразительная логика!
   Никто и ничто не в состоянии был возбудить в них страх за свое будущее. Свое и своих детей. Уверенность им придавал неизменный порядок, который существовал в жизни города, а из-за него и всей их семьи, и которому следовали также все жители в близлежащих окрестностях. Это как закон, не записанный в конституцию, но незыблемый. Все его исполняют, но не знают его природы, и откуда он проистекает.
   «Пошел дождь, стало быть, так нужно. А вот, если на небе появились тучи, а дождя нет, всё нет и нет, и, в конце концов, окончательно не будет, значит, что-то случилось. Пошло не так, как надо".
   Сознание того, что мир устроен, как вздумалось кому-то, кто выше и кто живет очень-очень высоко, куда и доступа простому смертному, простому и земному существу нету, было сильно укоренено в умах горожан. Кто-то уверял, что их этому научили в школе. Настолько хитро этому обучили, что зараза не могла подвергнуться уничтожению. Не выводилась, и разучиться от неё не было никакой возможности.
   Она, как татуировка, нанесенная на теле. Нельзя удалить. Остается только нести её по жизни. И разве что только сожалеть о содеянном, что тоже видиться глупостью. Или срезать до мяса кожу. Тот участок тела, который испорчен безвозвратно. Или, что еще лучше, выжечь каленым железом. Навсегда стереть то чертово место, где поселился грех. Не больше, не меньше. Третьего не дано.
- Мордой не вышли, чтобы постичь сей парадокс, - настаивал на своем глава семейства Гумплен. - И мозгами. Раз везде мир устроен таким образом, а не иначе, значит кому-то это нужно. Чтобы существовал именно такой порядок и справедливость. Иначе всё было бы по-другому. Не так, как сейчас. И не нам судить об этом.
   В том, что порой во всем доме невозможно было отыскать куска хлеба, он себя не винил.
   «На все воля божья, - успокаивал он себя и семейство, находя еще одно правило, еще одно оправдание. – Сегодня есть нечего, а завтра всевышний принесет изобилие. Нужно только суметь дождаться. Надо ждать и верить в чудо».
   А если появлялся кусок, то его мгновенно поедали, деля на крохи, на множество крох, по количеству едоков в семье, которые налетали как стая саранчи. И опять ничего не оставалось в доме. Кроме охов и вздохов. А также одни надежды и ожидание чуда.
   Только в последнее время старший ребенок каким-то необъяснимым образом превратился вдруг в это самое чудо, которого они всегда ждали. Ждали и дождались. Так, по крайней мере, считали родители. «Выбился, наконец, в люди. Слава богу».

   Толли валялся на постели. Не снимая грязной одежды, с ботинками на босу ногу. Лицо его было перевязано испачканным в крови бинтом, прикрывавшим один глаз. Он не сразу расслышал шаги матери, проковылявшей по коридору. Только, когда увидел за её спиной возвышавшегося в дверях на две головы выше матери громилу-полицейского, сообразил, что на сей раз бежать ему некуда. Да и незачем, подумал он. Всё равно найдут.
   Толли умел подкупить многих непревзойденным талантом обольщения, мастерством привязывать к себе людей не только падких до сострадания, но и жестокосердных, безразличных к чужому горю. В чём в чём, а в этом у него не было соперников. Чем он только всех подкупал? Невзрачный маленький мальчишка, грязный, неумытый и неопрятный, он привлекал взрослых и детей не своей внешностью, а внутренней силой, которой обладал, характером и, вероятно, культурными манерами, которые неизвестно где подчерпнул, из каких источников. Но на этот раз он запаниковал.
   «А ради чего мне бежать, - рассуждал он, разглядывая одним уцелевшим глазом представителя закона. – Я ничего противозаконного не совершал. Меня не в чем обвинить. Так зачем же мне скрываться от правосудия. Наоборот, как раз очень кстати, что этот тип в униформе наведался ко мне. Сам пришел, а не вызвал меня к себе. Пусть разбирается по существу, если ему так хочется. Скорее, это я жертва перед лицом закона, нежели виновный. Я ни в чем не виноват. И вести себя мне следует, как пострадавшему, а не как нашкодившему мальчишке».
- Привет, парень, - сказал громила, вертя в руках фуражку, и не зная, куда себя деть посреди пустой комнаты с линялыми и разрисованными фломастерами обоями.
   В комнате с одной кроватью и парой расшатанных стульев, с трудом, наверное, выдержавших его вес, рискни он опуститься на какой-нибудь один из них, держался не выводимый застойный запах сырости и плесени. Казалось, тут никогда не убирались, не мели и не мыли пол, а, очень может быть, и не утруждали себя походом в туалет в дальний конец квартиры. Полицейский с удовольствием зажал бы себе нос двумя пальцами, защищаясь от смрада, но он был добрым полицейским и считал себя воспитанным человеком. Поэтому он повертел еще раз в руках фуражку и надел её обратно себе на голову, пряча лысину.
- Ладно, парень, - повторил он. – Можешь лежать. Я вижу, что тебе не хорошо, что ты очень болен. Но совсем не оправдываю твое поведение и твой побег из больницы. Будь ты покрепче и на ногах, так просто тебе от меня было бы не уйти. Правильно я говорю, напарник?
   Только теперь Толли различил в темном коридоре фигуру еще одного полицейского, поменьше ростом, но широкоплечего и грузного. Его тень прикрывал тщедушный силуэт матери. Она, как застенчивая девочка, робко жалась к покореженной годами дверной коробке, почти сливаясь с ней в своей худобе. Старушка хотела было пропустить внутрь и второго, но тот не торопился войти.
   «Вот бы им обоим поработать на нашей фабрике. На разделке мясных туш, - подумалось Толли. Так, между прочим, подумалось. Размечтался. Может быть, он вспомнил, как его колошматили по ребрам и черепу неизвестные типы в темном переулке. Где же в тот момент были эти мордовороты с их фуражками и дубинками. – Каждому в лапу по топору, идеальные мясники из них получились бы. Даже Макс по сравнению с ними желторотый птенчик».
- Нет, я вовсе не собирался удирать из больницы, - сказал Толли.
- Тогда почему мы тебя там не наши? – спросил громила с таким добродушным и милым выражением на лице, что Толли захотелось прямо тут же расплакаться, в свою очередь, от умиления.
- Я бы вас подождал, уверяю вас, - поспешил с ответом Толли, боясь, что благожелательное настроение полицейских моментально улетучится или разрушится его упорным сопротивлением допросу. – Но...
- Вот как? – удивился громила. – Ты слышал, напарник? Этот парень очень любезен. Он нас подождал бы, - спародировал он интонацию Толли. – Как тебе это?
   В комнату вошел второй полицейский, в руке в него был блокнот с ручкой.
- Да? Это правда? – сказал он без тени насмешки.
- Точно. Точно так, - ответил Толли. – Если б...
- Если б мы тебя немножко подождали? Не так ли?
- Нет, не так. – Толли даже взмок под своими бинтами. – Я хотел сказать, что дождался бы вашего прихода, но я очень сильно был напуган и боялся, что эти типы, которые отделали меня в подворотне, нагрянут и в больницу. Я не был уверен, что там я в безопасности. Понимаете меня?
- Как не понять, - согласно кивнул добряк-громила. – Там же все двери нараспашку, в этой больнице, не больница – а проходной двор. Зато тут у тебя – крепость, - он окинул насмешливым взглядом грязную неубранную комнату, в которой лежал парнишка, и хмыкнул. – Не квартира, а настоящая неприступная крепость с железными засовами.
- Нет, конечно, это не крепость, - погрустнел Толли. – Но все же я тут себя чувствую в относительной безопасности по сравнению с общественным местом, наполненным посторонними и подозрительными людьми.
- Всё, хорош устраивать балаган, парень, - не выдержал второй полицейский. – Шоу будешь давать в другом месте, и когда нас рядом не будет. А сейчас изволь рассказать, что с тобой произошло в ту ночь. И не торопись, я записываю.
   Толли стоял на своем, он был упрям от природы, и упирался, как бычок, которого ведут на бойню. Нет, я не знаю, кто это были, говорил он, лиц не успел рассмотреть. Что не мудрено, поди, разгляди, когда тебя огреют по башке сзади, неожиданно, утащат в подворотню, причем мордой по асфальту постучат, да попинают там, как футбольный мячик. Не знаю, как вы, ребята, а я думал об одном: как бы уцелеть. Поэтому поглубже прятал голову в плечи, чтобы и её не отфутболили к едрене фене.
- Ты кого-то подозреваешь?
- Кого я могу подозревать? – возмутился оказанным недоверием Толли. – Поймите сами, на кого мне думать? Напали совершенно неожиданно, со спины, без предъявления каких бы то не было претензий, беспричинно, понимаете, совсем без каких-либо причин. Коварно и нагло. Методично избили и скрылись, бросив, как использованную половую тряпку. Было бы еще чем поживиться. Так, ведь, у меня и гроша ломанного в кармане не было.
   Полицейские насупились по-бычьи и нетерпеливо покачали своими тяжелыми головами с бритыми затылками.
- Парень, мы защищаем твои права, хочешь ты этого или нет, - сказал, закипая от бешенства, тот, что пониже. – И тебе все равно, рано или поздно придется держать ответ. Придется рассказать нам все, что ты знаешь. Всё, ты понимаешь, всё без утайки. И если пока ты этого не понимаешь, то наступит день и час, когда это, наконец, до тебя дойдет. И в твоих интересах, чтобы этот момент наступил как можно раньше. Иначе, подумай об этом на досуге, нам придется запрятать твою сраную башку за решетку вместе с твоими дружками.
- Да, пацан, - прибавил, прежде чем уйти, громила с добродушной улыбкой, - учти, что то место, где ты очутишься, будет настоящей крепостью. Это не будет общественным местом, там тебе будет спокойно и комфортно, там не будет посторонних и подозрительных лиц, там ты будешь чувствовать себя в совершенной безопасности, потому что там никого рядом с тобой, кроме крыс, не будет. Не расстраивайся, тебе там понравится.
       
32. Какого черта, не ваше это дело.

   Толли все время отлеживался в кровати. Лежал и молчал, смотрел в потолок. Несмотря на то, что рука давно срослась, а рана на лице затянулась, Толли не поднимался.
- Лежит, как придурок, целыми днями напролет, - каждый вечер жаловалась мать отцу, когда тот возвращался поздно с работы в забегаловке МакАртура, что на Седьмой улице. Её еще называли тошниловкой. – Лежит пластом и молчит всё, или пялится в небо. О чем думает, неизвестно. А может, он... того... часом не свихнулся? - испуганно посмотрела она на мужа, уставшего, безразличного ко всему на свете, кроме чашки супа и теплой постели.
   Мужа звали Гумплен, он работал уборщиком. Лысый с клочками рыжих волос над ушами и на затылке, он походил на клоуна в цирке. Да, назвать его красавцем язык не пошевелился бы.
   Гуимплен покрутил пальцем у виска и сказал шепотом, чтобы не разбудить дремавшего Толли:
- Ты, наверное, мать, сама с ума сошла. Раз об этом заговорила. Такие деньжищи сынок зарабатывает. Тебе бы тихо радоваться, а может и молиться на него надобно, а ты говоришь о нем, как о психе. Если б мне хоть один единственный разик заплатили бы такую сумму, какую он иной раз приносит в своих дранных штанах, я бы с удовольствием хоть сегодня в психи. Вместо него. С годик бы походил. А может и того больше: два прихватил бы. Что тебе нужно, старуха? Скажи спасибо тому, что есть...
   Женщина замахала на него руками, не дав договорить, запшикала:
- Тише ты, громыхало, разбудишь кормильца. Пошли отсюда. Пусть смотрит куда хочет, если ему так вздумалось.
   Гипс и бинты Толли больше были не к чему, и за ненадобностью он их выкинул в окно. Чтоб не мешали, но чтобы соседи видели и понимали, насколько опасны были его раны.
- Пусть полежат там, на асфальте, - сказал он матери на вопрос, где перевязка. – Не трогай её. Уберут, кому нужно. А может, как трофей домой унесут. Пусть похвалятся. От нас не убудет, а может еще больше достанется.
- Этой славы твоей мне до конца дней хватит... – то ли с благодарностью, то ли с упреком сказала мать, прижимая платок к губам и как можно громче всхлипывая. – До гробовой доски. Уж на ней-то, на славе, можно не экономить. Денег бы лучше прибавилось, а то на ней, на славе, много не заработаешь, не разбогатеешь.
- Погоди, мать, - ответил Толли. – Всё еще будет. Всё у нас будет. То ли еще будет.
   Может быть, из-за этих самых слов его и назвали Толли.

   Глаз у него стал видеть лучше. Словом сказать, не хуже, чем раньше. Толли теперь и не мог вспомнить, как тот функционировал прежде. Главное, что был на месте, никуда не делся и после удара не болел, а картинка, что теперь маячила перед Толли, не расплывалась, была отчетливой. А когда он целился им, глаз не подводил. Впрочем, он был не основным в этой работе. Другой важнее, считал Толли.
   Полицейский был не прав, ему было хорошо, и чувствовал себя он младенцем. Как в первые часы после родов в окружении домашней челяди. Всем хотелось с ним повозиться, сменить, если не пеленки, то повязки, напоить водой, или подоткнуть одеяло или простыню у него на кровати, будто это он сам сделать был не в состоянии.
- Как с инвалидом со мной возитесь, - бурчал Толли, внешне недовольный излишком внимания. Ему к такому обращению приходилось привыкать. Это как учиться заново ходить. Лежа под одеялом.
   И дети, и взрослые крутились вокруг него, точно вокруг кормушки или идола-божка, не давая ему ни минуты покоя. Часто они переусердствовали в своих стараниях, но не замечали этого, поглощенные только собой и упиваясь открывшимся в них милосердием, как новой игрушкой. Толли хмурился, но терпел их назойливость и не высказывал явного недовольства. Он находил некоторые преимущества в своём новом положении, и испытывал чувства, которые раньше его не посещали. А всем хотелось ублажить больного. Больного, который уже, по всему видно, выздоравливает, но еще не встает на ноги. Всем хотелось приласкать всеобщего любимца.
   Всё выглядело так, будто родных устраивало такое положение вещей, и они не желали скорейшего выздоровления Толли, возвращения его к обычной жизни. Жизни здорового человека, не нуждающегося в помощи родичей и ухаживании каждый божий день.
   С тех пор, как он угодил на больничную, а затем и собственную, в родных стенах койку, его статус невероятным образом вырос в глазах всех, кто его знал и любил, во всяком случае, он надеялся, что любил: родителей, братьев и сестер. Да и не только в их глазах он вознесся. Толли для всех без исключения приобрел какое-то значение. Возможно, даже во всем городе теперь с ним будут считаться. Так он полагал. А ведь раньше его никто не принимал всерьез, не замечал, почему-то подумал Толли. А ведь, чтобы кто-нибудь раньше реально оценил его по заслугам, об этом и речи не шло. Все только насмехались и задевали его шуточками, подумал он, и ему стало грустно от этих воспоминаний.
   Это выглядело так, точно его сразу, сию минуту, без задержек и лишних объяснений, без каких-либо не нужных экзаменов, без оценок и вообще без аттестата зрелости (кому он нужен?) выпустили из стен школы. Просто выкинули. С пинком вослед. И тут же зачислили клерком в какой-нибудь преуспевающий банк с полагающимся ему по штатному расписанию вполне сносным, если не сказать приличным жалованием. Чего как раз не хватало их семье, а особенно, судя по частым напоминаниям, скупой на похвалы матери.
   Мать, не переставая, носила и ставила к его изголовью на придвинутый ближе один из двух стульев оловянную миску с дымящейся перловой кашей. Толли однажды не выдержал и, когда мать удалилась после очередного захода, смахнул содержимое миски под кровать.
- Что случилось, сынок? – спросила старушка лет сорока, когда не нашла на прежнем месте блюдо.
- Что-то мне вдруг поплохело, мама, - соврал Толли. Он и не заметил, всецело поглощенный своими думами и мыслями, о таком пустяке, как ничтожная миска, что он закинул её вместе с едой подальше от себя. – Я не знаю, как она там очутилась, как туда угодила. Не носи мне больше эту перловку. У меня от нее уже глюки начались. И желудок почему-то сводит. Не ровен час сблюю на пол.
- А что ж мне принести? – сказала мать. – У нас больше ничего нету. Разносолы давно закончились. Ты же вторую неделю болеешь, а кроме тебя денег никто не приносит. Отец вчера получил жалование, так часть тут же пропил, а остальное я отдала Дерикам за квартиру.
- Неужели ничего не осталось. Я же давал в прошлом месяце деньги на еду.
- Давал, давал, милый. Как же, как же, я помню. На них и живем.
- Принеси просто водички в кружке, - ответил Толли. – И на том спасибо. И горбушку с кочерыжкой, как я люблю.
- Пойду, отрежу. Может, еще чего? Ах, да ладно.
   Вернее было бы сказать, что они, домочадцы, думали, что помогают ему выздороветь, что ему будет так лучше: когда рядом с ним постоянно присутствуют близкие люди. И вокруг него столько проявленной доброты, заботы и внимания. Но назойливые приставания, несмотря на все их благие намерения, изредка все же бесили мальчишку. Доводили его до белого каления. Не привык он к добрым делам.
- Как докучливые мухи кружат вокруг меня, - злился в редкие минуты Толли. – Будто что-то выискивают, или выслеживают. Может, скажу что или во сне что-нибудь брякну. 
   Когда знаки внимания со стороны родственников перебарщивали дозволенную в таких случаях норму и преодолевали планку приличия, он вставал и начинал бродить по пустующей без мебели комнате, обходя бочком единственные два стула, кружа вокруг них, рисуя восьмерки.
   Отношения в семье, по его мнению, между ним и остальными домочадцами все более и более стали облекаться в странную, не привычную форму и приняли, наконец, на его взгляд, откровенно паразитический вид. С их стороны, конечно. Этот факт уже невозможно было игнорировать. И Толли не смолчал.
- Как же – главный кормилец! Отец будто не в счет. Что-то долго я его не видел со своими вздохами и причитаниями. Лучше б, как раньше, ругался и оскорблял. Взяли моду любезничать и сюсюкать, как с малым ребенком. Запоздали, родители. Раньше надо было сюси-пуси разводить, когда мне это требовалось. А теперь-то это к чему? Зачем бисер метать. Когда поросеночек уже вырос и демонстративно от каши отказывается.

   Пока Толли лежал и строил догадки о природе волшебного преобразования, которое случилось нежданно-негаданно в кругу «неисправимо потерянной для общества, испорченной семейки», как судачили длинные на язычок соседи, над школой витал дух всеобщей ненависти, подозрительности и мщения. И с каждым днем он укреплялся, а не ослабевал.
   Полицейский инспектор, что записывал показания в блокнот, напрасно истратил время, уйму времени. Приставание к незадачливому учителю права и словесности, когда тот был жив, расспросы свидетелей конфликтных ситуаций и их случайных жертв, ни к чему не привели. И этот бессмысленный диалог с мальчишкой, который прикидывался дурачком, и откровенно потешаясь, укрывал бандитствующих молодчиков. Воспоминание об этом проходимце Толли вывели из себя инспектора, он едва сдержался, и тогда, чтобы не разбить ему лицо в кровь, и теперь всё внутри у него клокотало. У него не просто чесались, а горели адским пламенем кулаки. С каким великим удовольствием, несмотря даже на малый возраст хулигана, он поработал бы сейчас над его физиономией. Докончил бы работу, которую не доделали торопыги из подворотни. Мальчишке следовало бы преподать урок, несомненно.
   «Но, - решил благоразумно полицейский, - это нужно делать не сейчас, пока что рано. Но, конечно же, он еще вернется к этому разговору со строптивым школьником. Тем более что об этом просил его сам... Очень важный и авторитетный для него человек. Он даже упрашивал, настаивал», - вспомнил инспектор подробности их разговора.
- Я с удовольствием исполню его просьбу, - произнес полицейский вслух. – Даже не просьбу, а поручение.
   Инспектор сразу сообразил, что этот высокопоставленный чиновник как никто заинтересован в показаниях непослушного и хитрого подростка.
   «Каким боком он перешел ему дорогу? - недоумевал полицейский. - На вид – вошь вонючая, таракан. Раздавить такого никакого труда не составит. Может, нужен ему в какой-то игре? – предположил он. – Запутанной и туманной, как аттракцион-лабиринт в осеннем Жиронском парке. Кто их поймет, богатых?»
- Я научу его жизни, - опять вырвалось сгоряча у инспектора, так что напарник в кабинете участка на этот раз встрепенулся и, подняв лысеющую голову от журнала комиксов, откликнулся.
- Это ты о ком? – спросил он с любопытством.
- Это я об одном сорванце, который нагадил большому и уважаемому человеку в ботинок, а отвечать за свою проделку не хочет. Но ничего, он у меня узнает, кому нужно говорить правду, а от кого её следует скрывать.
   «Какого черта, это не ваше дело», «не знаю, не видел, не слышал» - вот перечень, не полный тех ответов, что он получил от мальчишки, от него и ему подобных, когда проводил опрос в школе, ничего не добившись в комнате у постели раненного Толли. Он злился. Его расследование не продвинулось ни на йоту после встречи с директором. Это его мало сказать что беспокоило, это его злило и задевало его профессиональную гордость.
   А тем временем в городе также было неспокойно. О спокойствии можно было даже забыть на время. Казалось, стойкий горчичный запах крови, что была разлита и в школе, и в баре «У Люцифера», и в подворотни тошниловки МакАртура, да во многих местах на Седьмой улице, проник всюду. Казалось, что над школой в утренние часы поднимался не рассвет, а стелился по небу невероятных размеров замысловатый кровавый след – предшественник и предзнаменователь жестоких событий. Низкие тучи, окрашенные снизу багряным восходящим солнцем, будто подсвеченные им, громоздились над школьной крышей чудовищными сгустками крови. А затем их сносило порывами ветра в сторону других крыш Жирона.
   Каждый, глянув вверх, в праве был надеяться на живительный глоток свежего ветра и дождь, готовый пойти сию минуту, потому что ни одна туча не в силах держать такую толщу воды на весу, в воздухе. Каждый в тайне надеялся и ждал всепримеряющей влаги, способной унять жару и возбуждение разгоряченных масс, перемешавшихся в порывах ветра. Но тучи всё набухали и набухали, чернели, провисали от тяжести, но не изливались потоками прохладной воды. Они были покрыты прочной сухой коркой, как засохшей кровью, которая сдерживала буйную энергию внутри. Они не выжали из себя в итоге ни капли.
   А в доме у Толли царили другие настроения. Особенно после посещения полицейских, которые ничего, что искали, не нашли. Они вообще ничего не нашли, кроме грязного белья, и совсем, судя по всему, отстали от мальчишки. Потеряли к нему интерес. А вот соседи, напротив, его обрели.
- Боже милосердный, - умилялись те немногие соседи, кто рискнул своей головой и посетил в эти дни дом Толли (передвигаться по улицам было небезопасно в это тревожное время). – Боже, как меняются люди в часы близкой опасности, как объединяются семьи перед лицом всеобщей угрозы и насколько полно и щедро раскрываются души, казалось бы, безнадежных грешников. Не иначе, как тут сыграло роль само провидение. И уж никак, без всякого сомнения, не обошлось тут без божественной руки, без его, божьего, благословения и направления. Аминь.
   Отныне семья Толли стала примером и назиданием всем жителям Жирона. Из завистливой и ненавидящей себе подобных, семейство превратилось в дружное и заботливое. Оно подобрело и стало восприимчиво к постигшей его беде, забыв о прежних распрях и ссорах, что было не редкостью до чудесного и масштабного, потому что коснулось каждого, исцеления.

33. Винди выходит на сцену. И не один.

   Винди появился у «Люцифера» с новой девчонкой.
   Она была не с Седьмой. Длинная, с ногами от ушей, красивая. Как с картинки. Манекенщица, не меньше, подумалось всем, кто её разглядел. До чего обворожительная и блистательная бабенка. Таких во всем баре не сыскать. Даже симпатяшек-стриптизерш Макса рядом с ней не поставить. Напрасная затея. Всё равно и так ясно, кто выиграет. Да, Красавчик умел находить шикарных дамочек, заводить приятельниц, поражающих своей внешностью. И достойных его. Чего у него было не отнять, так это.
   Они появились в самый разгар веселья, ежевечернего веселья. У Макса, то есть у «Люцифера», всегда было весело и шумно. И днем и вечером, но особенно по вечерам. Они вошли через парадные двери тихо. Даже «чрезвычайно тихо», как сказал о них один завсегдатай, перебивая вышибалу-охранника.
- Не тихо, а чрезвычайно тихо, я бы сказал, - сказал он.
- Не понимаю, что ты имеешь в виду под словом: «чрезвычайно», - сказал вышибала, - но их и впрямь было ни слышно, ни видно в толпе. Будто не желали привлекать к себе внимания.
- Вот об этом я и говорю, - повторил набравшийся до чертиков завсегдатай. – Проскользнули, как мышки.
- Хватит врать, - оборвал их Макс за стойкой. – А ты брысь отсюда, - и он махнул тряпкой на пьяницу-болтуна. – Плетут незнамо-что. И ты, гардемарин, заткнись. Присматривай-ка за дверями и гостями, которые уже назюзюкались, а домой не хотят. И гони, умоляю, гони ты этого дьявола бестолкового, иначе я сам его выкину на улицу за шкирку.
- Слушаюсь, босс, - сказал вышибала, и бросился в погоню за удиравшим со страха обманщиком.
   Конечно же, нелепостью было предположить, что эта парочка пряталась. Или стеснялась привлечь к себе внимание окружающих. Оба светились, как новобрачные, или как на иконе. Излучали такие потоки блистательного очарования, что мерк яркий свет от ламп и прожекторов вдоль площадки для стриптиза, и тут, хочешь, не хочешь, а обратишь свой взор, и невольно залюбуешься.
   Что и сделали все присутствующие, то есть обернулись, кто сидел задом, а кто – передом, тому и надобности поворачиваться не было. Все взгляды устремились на вновь прибывших. Все позабыли о своих делах, побросали их и занялись рассматриванием нежданной достопримечательности, коей их осчастливили, и которую позволили великодушно лицезреть. И денег за это зрелище никто не взял. Во, как неслыханно повезло! Красота – она, ведь, как подарок, не каждый день ею одаривают.
   Молодые же люди, как две кинозвезды первой величины у парадной лестницы с ковровой дорожкой Каннского фестиваля, проследовали рука об руку до отдаленного столика. Прошли мимо под любопытными взглядами с сознанием своей значимости и своего - особенного - превосходства.
   Недоставало, разве что, чтобы по пути их следования каждый стоя или в почтительном поклоне поприветствовал бы незаурядную парочку возгласом: «Рады вас видеть, ваши превосходительства...»
   Да, и аплодисменты. Конечно же, и они тоже должны быть. Должны были бы быть, если честно рассказывать всю эту историю. И желательно, чтобы их было много аплодисментов, просто множество, нескончаемое и продолжительное. И овации, раздавшиеся вдруг громогласно, после умолкшей и вновь зазвучавшей музыки. И взрыв от включенного, опять же неожиданно, просто сказочного света софитов-ламп под высокими потолочными конструкциями. Радостное подкидывание шляп в воздух, как на параде, и лепестки роз, сыплющиеся на головы, как на свадьбе. Всё в одну кучу. Сойдет и конфетти и другая праздничная атрибутика... И свист и рукоплескания и смех и... Да, хорошо пофантазировать, чтобы было, если себя не сдерживать. Но существуют - даже в баре с таким грозным названием, как «Люцифер» - строгие рамки, поэтому... умолкаю.

   Присели там, расположились удобнее, и дама принялась прихорашиваться. Хотя куда еще больше?
- Нет, - сказал неизвестно откуда вынырнувший завсегдатай, не убравшийся восвояси, а оставшийся, укрывшийся, чтобы наблюдать: когда еще такой счастливый билетик выпадет. – Нет, - сказал он, - у красоты нет границ.
- Нет не только границ, но и предела, - согласился с ним расчувствовавшийся вышибала, утирая слезу, и прибавил: – Нет предела совершенству.
   Эта, еще одна яркая парочка на мероприятии, казалось, никогда и нигде не расставалась.
   Ничто в поведении Винди и его спутницы не выдавало намерение, с которым они посетили заведение Макса. Разве что цель их путешествия – отдаленный столик – давала всем понять, что им захотелось здесь уединиться, или хотя бы по возможности максимально отстраниться. Что в условиях бара сделать непросто. Настолько отстраниться от остальной публики, насколько это возможно, насколько это реально было сделать в шумном и переполненном людьми зале бара.
- Если б мне приспичило уединиться, - перешел на шепот завсегдатай, и разлился в мелком рассыпчатом смехе: «хи-хи-хи-хи-хи», - то я бы не стал далеко идти, а расположился бы прямо на центральной площади города. Задрал бы подштанники и...
   И получил подзатыльник от вышибалы.
- Еще одно слово, и ты...
- А зачем они сели вон там, - обиделся завсегдатай. – Нарядились, как на парад, и в темный угол, чтобы никто не видел. Всё молчу, давай наблюдать тихо.
   Но не удержался и опять хихикнул, зажимая себе нос и рот.
- Чрезвычайно тихо. Как мышки.
 
 
   
 


1982г.