Глава II. Объект Atl ntico Branco

Самолёт коснулся бетонной полосы аэропорта Ильеуса за несколько минут до рассвета, когда море и небо ещё лежали друг на друге одной тёмной массой. Шасси глухо ударили о бетон, по обшивке прошла дрожь, и в иллюминаторах поплыли редкие огни. За ними угадывались пальмы, низкие служебные здания и влажная мгла, сквозь которую утро пробивалось медленно, без всякой охоты.

Краузе вышел из самолёта одним из первых. На верхней ступени трапа он задержался, словно наткнулся на невидимую стену. Тропический воздух оказался густым и тёплым, почти осязаемым. Он облепил лицо, проник под воротник и мгновенно вытеснил из памяти берлинский дождь, хотя ощущение сырости никуда не исчезло. В Европе вода падала сверху, здесь же она, казалось, поднималась из земли, сочилась из тёмной листвы и медленно заполняла лёгкие запахом соли, прелых листьев и близкого океана.

Краузе не любил тропики. Они плохо сочетались с преступлениями.

В Германии место происшествия нередко само подсказывало, что на нём случилось. Кровь темнела на бетоне, подошвы оставляли рисунок на грязном снегу, а за окнами непременно находился кто-нибудь, кто не спал в нужный час и видел больше, чем хотел. Здесь природа вступала в дело раньше полиции. Муравьи уносили то, чего ещё не заметили криминалисты, дождь стирал отпечатки, влажность разъедала металл, а солнце за несколько часов превращало запах смерти в обыкновенный запах мокрой земли. В этих местах у каждой улики было слишком мало времени.

Из аэропорта они выехали, когда над океаном проступила бледная полоса света. Дорога шла между холмами, заросшими такой плотной зеленью, что за ней невозможно было разглядеть землю. Иногда деревья расступались, и тогда справа вспыхивала вода - тяжёлая, свинцовая, с белыми нитями прибоя. Бразильский инспектор, встречавший Краузе у самолёта, почти не говорил. Он сидел впереди рядом с водителем и лишь однажды обернулся, когда машина свернула с шоссе к побережью.

- До виллы десять минут, - сказал он. - Дождя сегодня не обещают.

Для него это, по-видимому, было хорошей новостью. Краузе посмотрел на низкое небо и ничего не ответил.

Вилла стояла на склоне над океаном, за высокой стеной, выкрашенной в ослепительно белый цвет. Ворота были открыты. У въезда дежурили двое полицейских, на дорожке теснились машины следственной группы, однако издали дом казался спокойным и почти безлюдным. Светлый фасад не носил следов пожара, стёкла были целы, пальмовые листья лежали на черепичной крыше так, будто их не тревожили со вчерашнего вечера.

Именно это спокойствие поразило Краузе прежде всего. Он ожидал увидеть последствия катастрофы, но катастрофа словно выбрала во дворе единственное место и не позволила себе задеть ничего вокруг.

Разрушенным был только бассейн.

На террасе всё сохранилось так, будто вечеринка закончилась несколько часов назад, а хозяева просто разошлись спать. На столике стояли два бокала. В одном на самом дне осталось мутное пятно, второй был почти полон; на его стенке засохла тонкая дорожка вина. Рядом лежала салфетка, прижатая к стеклу серебряной вилкой. На шезлонге темнело мокрое полотенце. В углу под навесом вращался вентилятор, забытый кем-то включённым, и при каждом пворороте его решётка отзывалась тихим металлическим щелчком.

Остальная часть двора была залита ранним серым светом. Посреди неё зияла рана - огромная, лишённая правильной формы и всё же пугающе точная. Бетонная чаша исчезла вместе с водой, облицовкой и основанием. По краям остались обломанные плиты, полосы вывернутой арматуры и несколько голубых кафельных осколков. Однако вокруг почти не было того количества щебня, которое должно было остаться после обрушения. Казалось, бассейн не разбило и не вдавило в землю. Казалось, его вынули целиком, оставив вместо него пустоту.

Краузе остановился у ограждающей ленты. Внизу уже работали люди в белых комбинезонах. Их фигуры казались маленькими на фоне провала, уходившего под виллу. Один из экспертов поднял голову, но Краузе не сделал знака и продолжил рассматривать кромку.

Он начал с ближнего угла, медленно прошёл вдоль края и вернулся к тому месту, где бетон сохранился лучше всего. Потом присел, не касаясь поверхности, и наклонился так низко, что инспектору пришлось подойти ближе.

- Что вы ищете? - спросил тот.

- След удара.

Инспектор выдержал короткую паузу.

- Его нет.

- Тогда след взрыва. Радиальные трещины, копоть, оплавленный металл, выброс грунта.

- Ничего подобного мы не нашли.

Краузе поднялся и ещё раз посмотрел на воронку. За спиной по-прежнему щёлкал вентилятор. Этот мирный, бессмысленный звук раздражал сильнее, чем сирена.

- Если не было ни удара, ни взрыва, что здесь произошло?

Инспектор пожал плечами без тени иронии.

- Именно поэтому вас сюда и пригласили.

Первые измерения сделали ещё до их приезда, но Краузе потребовал повторить всё при нём. Инженер установил лазерный дальномер на уцелевшей плите, проверил уровень и направил красную точку в глубину провала. Луч дрогнул на влажной стене и исчез в темноте.

По проектной документации глубина бассейна составляла два метра сорок сантиметров. От верхней кромки до нижней точки воронки было без малого семь метров.

- Подземный этаж? - спросил Краузе.

- Нет, - ответил инспектор.

- Техническая шахта?

- На плане её нет.

- Тогда откуда такая глубина?

Инженер снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел, хотя стёкла были чистыми. Он смотрел не на Краузе, а вниз, туда, где фонари криминалистов выхватывали из темноты части бетонной лестницы.

- Потому что здесь никогда не было только бассейна, - сказал он наконец.

Спуск начинался за хозяйственным корпусом. Дверь, скрытая прежде декоративной панелью, вела на узкую лестницу. В верхних пролётах ещё пахло морем и мокрым камнем, но ниже воздух становился прохладнее. К запаху сырости примешивались дизельное топливо, озон и слабая химическая горечь. Кабельные лотки тянулись вдоль потолка, на стенах через равные промежутки горели аварийные лампы. Их белый свет не рассеивал темноту, а лишь делил коридор на короткие участки.

Лаборатория оказалась значительно больше, чем предполагали немецкие аналитики. Под виллой скрывался не подвал и не несколько переоборудованных комнат, а целый исследовательский комплекс. В одном крыле находились помещения для обработки данных. В другом - холодильные камеры с тяжёлыми герметичными дверями. Дальше располагались пустые резервуары с морской водой, соединённые трубами и насосами. За ними начинался машинный зал с собственной дизельной электростанцией, силовыми преобразователями и системой охлаждения, которая могла обслуживать небольшое промышленное предприятие.

На официальных чертежах значилась лаборатория по изучению и разведению рыб. Краузе долго стоял у стеклянной перегородки, за которой темнели пустые бассейны, и слушал размеренный гул насосов.

- Для рыбы здесь слишком много электричества, - заметил он.

- И слишком мало рыбы, - ответил инженер.

Вдоль дальней стены машинного зала стояли цилиндрические установки высотой в человеческий рост. Своей формой они напоминали медицинские томографы, только отверстия в центре были уже, а толстые кольца покрывал матовый серый металл. От каждого аппарата уходили связки кабелей и прозрачных трубок. Ни на корпусах, ни на креплениях не было маркировки производителя, серийных номеров или табличек с техническими характеристиками. Даже предупреждающие знаки отсутствовали, словно оборудование никогда не предназначалось для чужого взгляда.

Краузе провёл фонарём по ближайшему цилиндру.

- Что это?

- Не знаем.

- Кто обслуживал установки?

- Пока не установили.

- Документация?

Инженер повёл их в соседнее помещение. Там вдоль стены стояли металлические шкафы. Дверцы покоробились от жара, внутри чернели слипшиеся папки, рассыпавшиеся при первом прикосновении. На полу лежала мокрая бумажная масса, но тонкий запах гари сохранялся так ясно, будто пожар погасили совсем недавно.

- Сгорела, - сказал инспектор.

Краузе присел возле шкафа. Вода собралась в углублениях пола и отражала свет аварийных ламп.

- Она же находилась под водой.

- Именно.

Инспектор не стал объяснять. Объяснения не было.

Краузе поднял обугленный край листа пинцетом. Бумага рассыпалась чёрными хлопьями, которые упали в воду и поплыли по поверхности. Сначала материал уничтожил огонь, затем сюда пришла вода. На стенах не было копоти, способной подтвердить обычный пожар, а на дверях - следов давления, с которым поток должен был ворваться в комнату.

Это было первое обстоятельство, открыто противоречившее здравому смыслу. Настоящее удивление ожидало их в серверной.

Помещение находилось в конце короткого коридора за двумя герметичными дверями. Молодой эксперт уже снял боковые панели с нескольких стоек и разложил инструменты на антистатическом коврике. При появлении Краузе он отступил в сторону, освобождая проход.

Жёсткие диски были уничтожены водой. Влага проникла внутрь корпусов, оставила соляные разводы на платах и осела мутными каплями под прозрачными наклейками. Некоторые накопители ещё сочились водой, когда их наклоняли. Однако стойки, в которых они находились, оставались сухими. Сухими были пол, кабели, крепёжные планки и тонкая пыль на верхних панелях.

Краузе коснулся металла тыльной стороной пальцев. Ни прохлады от испарения, ни липкой влажности. Он провёл рукой по поверхности, и на коже осталась только пыль.

- Это невозможно, - пробормотал молодой эксперт.

- Почему?

Эксперт, решив, что вопрос обращён к нему, заговорил быстро, почти виновато:

- Если помещение затопило, намокнуть должно было всё. Вода не может оказаться внутри герметичных корпусов и миновать стойки. Она не выбирает компоненты.

- Но здесь выбрала.

Молодой человек посмотрел на раскрытый накопитель, потом на сухие кабели.

- Тогда это была не вода.

Краузе указал на капли, собравшиеся в лотке.

- Анализ?

- Обычная морская вода. Соль, органические примеси, тот же состав, что в резервуарах и бассейне.

Несколько секунд слышался только гул вентиляции. Краузе представил поток, который прошёл сквозь комнату, не коснувшись ничего, кроме носителей информации. Такая картина была нелепой, но любая другая требовала ещё более нелепых допущений.

Показания начали собирать в полдень, когда жара добралась даже до подземных помещений. Первым привели садовника. Старик работал на вилле пятнадцать лет и утверждал, что помнит каждого человека, когда-либо проходившего через ворота. Он действительно называл гостей без колебаний: кто приезжал один, кто просил машину к ночи, кто пил только минеральную воду и кто однажды сорвал цветок с редкого дерева. Но о профессоре, ради которого, по словам персонала, и собралась последняя вечеринка, садовник не мог сказать почти ничего.

- Он был высокий? - спросил Краузе.

Старик покачал головой.

- Нет.

- Худой?

- Наоборот.

- Значит, полный и невысокий. Такого человека вы должны были запомнить.

Садовник поднял глаза. В них не было ни страха, ни упрямства, только мучительное недоумение человека, которого заставляют искать вещь в давно знакомой комнате и который вдруг обнаруживает, что не помнит даже, где в этой комнате вход.

- Я не сказал, что не помню его.

- Тогда в чём дело?

Старик сжал на коленях широкополую шляпу.

- Когда он приехал, все стали говорить только о нём. Он был здесь, ходил по террасе, разговаривал с гостями. Я видел его много раз. Но когда он уехал, я не смог вспомнить его лицо.

Краузе почувствовал лёгкое раздражение. Он слишком хорошо знал подобные показания. Так люди рассказывали не о событиях, а о впечатлении, которое осталось после них. Память достраивала пустоты, соединяла чужие слова с собственным страхом, а затем выдавала получившуюся картину за свидетельство. Обычно стоило задать несколько точных вопросов, и такая картина распадалась.

На этот раз точные вопросы ничего не исправляли.

Официантка уверенно описала невысокого человека с круглым лицом и тёмными волосами. Охранник, стоявший у ворот, настаивал, что профессор был выше двух метров, широк в плечах и заметно сутулился, проходя под навесом. Повар запомнил худого пожилого мужчину с седыми висками и сухим, резким голосом. Водитель, привозивший гостей из аэропорта, говорил о невероятно полном человеке, который с трудом поместился на заднем сиденье.

Краузе вызывал их по одному. Он менял порядок вопросов, возвращался к одежде, походке, рукам, голосу. Каждый свидетель отвечал без колебаний. Никто не пытался угадать и никто не искал подсказки в его лице.

Официантка помнила мягкий низкий голос. Охранник - высокий и надтреснутый. Повар утверждал, что профессор был почти лыс. Водитель видел густые светлые волосы. Они расходились в росте, возрасте, комплекции и цвете глаз. Даже там, где ответы можно было проверить по одному и тому же эпизоду, свидетели описывали разных людей.

И всё же каждый прекрасно помнил профессора.

К вечеру жара стала тяжелее. Над океаном собрались лиловые облака, но дождь так и не начался. Краузе снова поднялся на террасу. Бокалы уже убрали в пакеты для улик, вентилятор наконец остановили, и двор погрузился в непривычную тишину. Из глубины воронки доносились голоса экспертов, иногда вспыхивал свет фонаря.

Он попытался представить человека, которого видели все и не видел никто. Получалось только пустое место, окружённое чужими, несовместимыми воспоминаниями.

Последнюю находку сделали в кабинете директора лаборатории. Комната находилась в стороне от затопленных коридоров и почти не пострадала, однако её успели тщательно очистить. Ящики стола были пусты, компьютер исчез, книжные полки хранили лишь прямоугольные следы в слое пыли. В мусорной корзине не осталось ни одного обрывка бумаги.

Единственный документ лежал под нижним ящиком стола, между деревянной панелью и задней стенкой. Это был обычный лист без печатей, подписей и регистрационного номера. Бумага слегка пожелтела по краям, но не намокла и не обгорела.

Посередине от руки была выведена одна фраза:

«Если наблюдатели расходятся в описании объекта, значит, эксперимент проходит успешно».

Краузе прочёл её дважды. Почерк был ровным и мелким, без нажима, как будто автор записал не предупреждение и не признание, а результат давно ожидаемого измерения.

Подписи не было. Внизу страницы стоял только маленький символ - греческая буква ;.

Краузе машинально перевернул лист. Оборот оказался чистым.

Он вернулся к строке и задержал взгляд на слове «наблюдатели». До сих пор у него были разрушенный бассейн, скрытая лаборатория, сгоревшие под водой документы, сухая серверная и свидетельства, противоречившие друг другу. Каждую странность ещё можно было объявить следствием ошибки, саботажа или тщательно подготовленного обмана. Но фраза на листе связывала их вместе и превращала несоответствия в результат. Кто-то не просто предвидел путаницу в показаниях. Кто-то её добивался.

За окном кабинета медленно темнело. В отражении стекла лицо Краузе накладывалось на рабочее освещение следственной группы, и на мгновение он увидел себя там, где должен был находиться неизвестный профессор.

Он ещё не знал, что маленькая буква через несколько дней приведёт его к человеку, способному убедить половину европейского научного сообщества: преступные синдикаты подчиняются тем же законам, что и квантовые системы. Другая половина будет утверждать, что доказать это невозможно, пока за наблюдателями следят новые наблюдатели.

Тогда расследование перестанет быть обычным уголовным делом. Вопрос о виновных уступит место другому, куда более опасному вопросу: существует ли преступление независимо от тех, кто его видел, или всякий раз оно возникает заново - в памяти, в измерении, в чужом рассказе.

Краузе осторожно вложил лист в прозрачный пакет. На дне провала вспыхнул и погас луч фонаря, а из сада донёсся первый крик ночной птицы.

Объект «Atl;ntico Branco» молчал.