Французская защита. ч. 34

Поезд TGV летел обратно в Париж, рассекая утренний туман на скорости 320 км/ч. Салма сидела напротив меня, лениво помешивая ложечкой остывающий чай. На откидном столике между нами по-прежнему лежал тяжелый кожаный тубус с вековым реестром.
Экран её зашифрованного смартфона моргнул. Пришел рапорт от агентов из Монровии. Салма быстро пробежала глазами по строчкам, и её ложечка замерла, тихо звякнув о фарфор. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня.

Я был расслаблен и спокоен, листая на планшете каталог грядущего аукциона Кристис. Салма ошарашено смотрела на меня.  Я тихо сглотнул, не подав вида, и спрятал улыбку. Видимо, её впечатлил мой невозмутимый вид, мы как будто возвращались не с секретной операции контрразведки, а со скучной загородной прогулки. Я видел себя со стороны: моё кашемировое пальто было небрежно брошено на соседнее кресло,  мой  свитер  был безупречен.
— Значит, промышленный  муассанит? — тихо спросила Салма. В её голосе впервые за всё время проскользнул не просто профессиональный интерес, а легкий, почти пугающий холодок. — Мои эксперты в Шарль-де-Голль только что прислали предварительный анализ. Они в недоумении. В коробках Кати Будьё идеальная заводская синтетика. Сверкает под лампами, как диско-шар.
Я не оторвал взгляда от экрана планшета, лишь уголки моих  губ тронула едва заметная, ехидная улыбка. Я – хищник,  и  я тихо ликовал от такого жирного результата  смертельной охоты.
— Муассанит имеет более высокий коэффициент преломления, Капитан. На африканском солнце он выглядит избыточно вульгарно. Кати любит дорогую ювелирку. Она надолго запомнит этот карнавальный диско - блеск.

Салма откинулась на спинку кресла, неотрывно вглядываясь в моё  лицо. Она в голове лихорадочно выстраивала  истинную  хронологию  событий. Месяц. Станислав  подменил камни месяц назад. Ещё до того, как Салма прижала его ювелиров. Ещё до того, как они поужинали в «Л’Амбруази».
— Ты знал, — произнесла она, её глаза сузились, превратившись в две щели. — Ты знал, что Пьер шпионит для Будьё. Ты знал, что Кати пакует алмазы в Монровии. Ты позволил им привезти этот груз в Париж, разыграл передо мной карту испуганного галерейщика, заставил меня поднять на уши всю люксембургскую полицию... А сам всё это время держал сорок миллионов в своих руках?
Я, наконец,  закрыл планшет, отложил его в сторону и посмотрел на неё в упор. В моих глазах не было вины. Только чистый, гроссмейстерский азарт.
— Во «Французской защите», Салма, черные всегда отдают центр белым, чтобы те уверовали в свою победу. Кати и Рене Будьё думали, что загнали меня в угол через Пьера. Но чтобы разрушить вековой орден, мало просто арестовать мелкого атташе по культуре. Нужно лишить их ресурса. Кати Будьё сейчас летит в Париж. Она банкрот перед Советом. И она прилетит мстить мне.

Салма почувствовала, как по спине пробежал странный, обжигающий холодок. Она была офицером тайной полиции, обученным ликвидировать угрозы, но этот гражданский эстет, этот славянин с манерами парижского буржуа, пугал её своей ледяной, шахматной жестокостью. Он просчитал её ходы, ходы её ведомства, ходы ордена на тридцать шагов вперед. Он использовал контрразведку Франции как бесплатную пешку в своей личной партии. Её судьба теперь была накрепко связана с человеком, который был умнее и опаснее, чем все заговорщики «Стражей Искусства» вместе взятые.
— Ты безумец, ты хищник, Врановский, — тихо сказала Салма с восхищением.  В её интонациях голоса  прозвучало глубинное притяжение. Я почувствовал через столик  её сильную энергетику. Опасность, которую я представлял, её манит! — Ты оставил ей Пиковую Даму с гербом ордена на дне ящика. Ты подписал нам обоим смертный приговор. Совет пришлет за нами лучших ликвидаторов.

Я перегнулся через столик, взял её руку за пальцы и плавно поднес к своим губам, коснувшись тыльной стороны ладони. Я смотрел прямо ей в глаза.
— Они пришлют ликвидаторов туда, где, как они думают, мы прячем алмазы. То есть —  у Кати Будьё. Мы столкнем их лбами в Париже, Салма. А до тех пор... — я мягко сжал её ладонь.
Интимным и мягким голосом я добавил: ”До тех пор ты под моей защитой. Нам пора переходить в эндшпиль”.
Салма не убрала руку. Она смотрела на  переплетенные пальцы, чувствуя, как внутри неё рождается то самое большое, настоящее чувство, которое больше невозможно было отрицать.
Этот мужчина был её персональным ящиком Пандоры, и закрывать его она уже не собиралась.
И Салма чувствовала где- то на бессознательном уровне, что я это не позволю ей сделать.