Поезд на Купчино Часть третья

Часть третья


Глава первая, в которой герой вспоминает о недоразумениях


От Соляного причала в Санкт-Петербурге отправлялся в Москву теплоход
«Александр Радищев». Заиграв «Прощание славянки» и вспенив тёмную
воду гребными винтами, он поскрипел о причал. Приняв в себя канатные
петли, неторопливо отвалил от швартовочных брусов — на середину Невы,
подальше от Октябрьской набережной.

Матвей Волжанин стоял на палубе, сняв очки и серьгу, будто избавляясь от
тех примет, по которым его легко могли узнать. Красная бейсболка, рыжая
борода — и всё равно он чувствовал себя выставленным напоказ.

Город таял за кормой: мосты, набережные, площади, набитые людьми, как
троллейбусы в час пик. Матвей смотрел, как Петербург становится меньше,
и не мог понять, облегчение ли он чувствует или тоску. Где-то внизу глухо
ходили поршни, отдаваясь дрожью в поручнях. Над водой кружили чайки,
и Волжанин смотрел на них какое-то время, пока не понял, что озяб; холод
пробирался под куртку, и Матвей, дёрнув «молнию» до самого верха, резко
повернулся и ушёл в каюту.

Она встретила его полумраком и запахом старой древесины. Матвей сел у
окна. За стеклом тянулись берега — не пейзажи, а какие-то обрывки земли:
тёмные полосы леса, белёсые пятна лугов, редкие огоньки домов. Мимо
проплыл речной бакен без огня, потом деревушка и снова потянулись луга.
Теплоход слабо покачивало, и это мерное движение каким-то странным
образом успокаивало.

Волжанин начал вспоминать. Вот он в Москве, стоит у кассы и чувствует
себя неловко оттого, что забыл, как делаются простые вещи.

***

— Пожалуйста, мне один билет на Купчино, — обратился он к кассирше,
стараясь говорить уверенно.

Рыжеволосая женщина, ухмыльнувшись, посмотрела на него с презрением,
будто он сделал ей непристойное предложение.

— Мужчина, не морочьте голову. Следующий!

Матвей смешался. Он совершенно отвык делать всё сам. Раньше рядом с
ним всегда была ассистентка, которая решала такие мелочи.

— Подождите, мне нужно в Купчино.
— До Купчино поезда не ходят. Следующий!

Он запнулся. В голове сонно мелькнуло: «А ведь и правда, Купчино — это
район…» Но очередь уже дышала Матвею в спину, а кассирша смотрела с
откровенным нетерпением.

— Есть место в купейном вагоне. Брать будете? — нервно спросила она.
— Да, конечно! — прокричал Волжанин и тут же почувствовал себя глупо.

Кассирша протянула билет с холодной усмешкой:

— Ваш билет на Купчино. В добрый путь.

Матвей отрывисто прочёл: Москва ОКТ — Санкт-Петербург-Московский.
«Отправление через полчаса», — уточнил он для себя и зашагал к перрону,
стараясь не оглядываться. Но не успел сделать и десятка шагов, как кто-то
хлопнул его по плечу.

Перед ним стоял невысокий пухлый мужичок в панаме и очках, с рюкзаком
за плечами. Лицо его было круглым, улыбка широкой, будто он встретил
старого друга. Но в этой лучезарной улыбке Матвею почудилось не только
добродушие…

— Я ведь вас узнал! Какая неожиданная встреча, милочка.

Матвей дёрнулся.

— Какая я вам милочка?
— Простите, привычка, — человек виновато склонил голову и будто слегка
присел. — Навязчивое такое словечко. Моя жена всё время на меня ворчит:
«Петрович, ну что ты ко всем лезешь со своей милочкой». А я… я просто
людей люблю. Ну, не всех, конечно, извиняюсь. Но когда кого-то узнаю —
радость такая…
— Понятно, всё мне понятно — буркнул Волжанин и вновь устремился к
поезду. — Извините, некогда!

Кругляш побежал следом. Снова дотянулся до плеча.

— Я, видите ли, грибник…
— Поздравляю вас.
— Ваши программки развлекательные смотрю… смотрел.
— Дальше интереснее будет.
— Вы вот, милочка, учили консервы, — грибник произнёс «кансэрвы», —
учили жестяную баночку о валун открывать. Или об асфальт. Объясняли,
как стачивать острый край о камень.
— Помогло, надеюсь, да? — неохотно ответил прилипчивому незнакомцу
Волжанин, ускорив шаг.
— А ведь знаете, в лесу-то асфальта нет! И валун не всегда встретишь. Я
много в лес хожу. Заблудился однажды. Кансэрва есть, а ножичка — увы,
нет. Так я и не откупорил тушёночку в не грибную-то пору. Оголодал. Как
заяц, кору берёзовую грыз.
— Очень-очень сочувствую, — парировал Волжанин, вновь остро ощутив,
как увесистая ладонь крепыша застучала по плечу.
— А вот ещё секунду, милочка…

Волжанин бросил на преследователя гневный взгляд, но шаг не замедлил.
Любитель тихой охоты догонял.

— Извините, конечно… Вы ещё учили катамаран из велосипеда делать…
из пустых пластиковых бутылей… Так я научился!.. Знаете ли, Матвей…
Матвей Волжанин, известный ведущий, чтоб вам пусто было от народной
любви…
— Отстань, — огрызнулся Волжанин.
— …сделал катамаран и чуть посреди озера не утонул. Развалился он!
— Вот какое несчастье! — бросил Матвей и припустил так, что толстяк на
бутылочных ножках окончательно отстал.

Остановившись посреди зала, в шуме вокзального многоголосья, грибник
не сразу стал визгливо кричать. Он тяжело дышал, вытирая лоб рукавом, и
несколько секунд смотрел вслед Матвею с какой-то тихой обидой, почти
детской. Потом, будто спохватившись, воздел указательный палец вверх:

— Нужно быть ответственнее, милочка! — голос его сорвался на хрипотцу,
и в этом возгласе было больше горечи, чем ярости. — Не забивайте головы
телезрителей чепухой! Я ведь поверил. Работал, старался!..

Лишь на перроне Матвей остановился, пытаясь отдышаться. Ему казалось,
что все вокруг смотрят на него, будто знают, что случилось. «Позор какой-
то, — мелькнуло в голове. — Если ещё кто-нибудь узнает?»

***

Теперь, сидя в каюте, он смотрел, как за окном медленно плывут берега, и
чувствовал, как тяжёлое воспоминание понемногу рассеивается и на душе
становится легче. Включил ночник, и каюта сразу стала меньше, уютнее,
будто спрятала его от всего мира.

В памяти снова всплыл тот навязчивый толстяк, его обида из-за какой-то
банки. Матвей хмыкнул и вспомнил, как долго упирался, когда сценаристы
предлагали этот трюк, но в итоге всё-таки согласился — потому что это
давало просмотры.

А затем Волжанину вдруг представилось: вот этот человек, Грибничок (он
уже тогда, на вокзале, дал ему имя), приходит домой после того случая на
озере, — мокрый, продрогший, с пустым рюкзаком, и говорит своей жене:
«Знаешь, не вышло. Но зато, какой был катамаран!». А она, может быть, и
ворчит на него, но наливает в рюмку водки и тихо приговаривает: «Нечего
глупые программы смотреть!»

Эта картина почему-то кольнула Матвея сильнее, чем визгливый упрёк в
зале. Он откинулся на спинку стула и посмотрел в тёмное окно. За стеклом
почти ничего не было видно, только отражение его собственного лица. И
оно, как луна, плыло над тёмной речной водой и сквозь силуэты деревьев.
В этом отражении он неожиданно увидел не ведущего из развлекательной
программы, не себя — человека, который учит зрителей нелепым трюкам:
как открывать банки и строить катамараны из велосипеда и бутылок. А
увидел уставшего мужчину, который не понимает, зачем он ездил в Санкт-
Петербург, искал математика и общался с незнакомыми людьми.

Время будто замедлилось, и в этой протяжной тишине ему стало слышно
собственное дыхание — неровное, чуть сбившееся от внезапного и отчасти
болезненного прозрения.


Глава вторая, в которой герой продолжает удивляться


Всего три дня назад Матвей Волжанин замер на перроне, выйдя из вагона.
Холодный утренний ветерок цеплялся за курточку, пробирался сквозь швы
и проникал за ворот. Где-то рядом лязгали сцепки вагонов, кто-то громко
звал проводника, пахло креозотом, соляркой и мокрым железом. Матвей
глубоко вдохнул — и почувствовал, как кружится голова не от усталости, а
от внезапно обретённой свободы. Он был совершенно никем в этом городе:
не коллегой, не сыном, не частью чьих-то ожиданий — а просто человеком,
сошедшим с поезда. И от этой неприметности становилось радостно.

Он вспомнил, как в тамбуре, под ритмичный стук колёс, археолог — самый
разговорчивый из попутчиков — рассказывал про слои времени, про то,
как земля умеет хранить секреты минувших столетий, и слова эти навсегда
запомнились Матвею. А потом люди пожали друг другу руки, археолог
кивнул и навсегда исчез, растворившись в вокзальной толпе.

Теперь Матвей шёл по улицам, и город, будто намеренно, смыкал над ним
ряды домов, прятал в своей будничной злой суете. Толпа не отталкивала,
не колола локтями — напротив, казалась почти заботливой: укрывала его
от прежнего Матвея, каким он был ещё вчера, неделю назад, год. В этой
плотной, равнодушной толпе Волжанин превращался в невидимку — и от
этого ему становилось легче дышать.

Он приехал сюда к Гедельману. Ещё в Москве, сидя в снимаемой квартире
и читая старые заметки, он лелеял эту мысль, почти как веру: человек,
отказавшийся от крупного гонорара, должен знать что-то большее. Должен
хранить какой-то особый секрет мироздания — не формулу, не алгоритм, а
ту самую правду, ради которой вообще стоит жить. Матвей даже мысленно
наделил Гедельмана чертами индийского мудреца: сдержанным взглядом,
неторопливой речью, умением одним словом успокоить.

Но стоило ему сойти с поезда, как эта картина маслом начала трескаться.
Бодрящий ветер, вокзальная толкотня, запах мокрого асфальта — всё это
возвращало Матвея к простой, неудобной правде: Гедельман, скорее всего,
окажется заурядным человеком. Не хранителем тайн, а просто упрямым,
может быть, даже угрюмым мужчиной, который по своим причинам не
захотел брать деньги. И он не откроет Матвею никакого секрета. Не даст
ответа, который разом распутает клубок его сомнений, накопившихся за
последние годы.

Осознание это ударило не резко, а тихо — и оттого было горше. Матвей
укорял себя за эту наивную веру. За то, что он отправился к незнакомцу в
поисках чужих, фатальных истин, подобно тем курсисткам и тоскующим
домохозяйкам, что некогда искали утешения у монастырских старцев. У
азиатских гуру, обитавших в скалах или на деревьях. Будто одно лишь их
благословение могло залечить внутреннюю пустоту. И от этой мысли ему
становилось неловко: не из-за самой жажды скрытого смысла — она была
страстной, — а из-за того, что он искал его там, где его точно не было.

Волжанин провёл ладонью по щербатому лицу, стирая ночную усталость, и
усмехнулся — тягуче и без веселья. «Искать чужие истины… глупо», —
кольнула его мысль.

А город по-прежнему обступал его домами, прятал в себе, и Матвей шёл
вперёд. «Как всё бессмысленно!» — корил себя Волжанин, но не отступал,
не сворачивал с выбранного пути.

Отель «Пельвеция» оказался просторным, пропахшим кофе и духами. В
холле гудел кондиционер, на стойке мерцал экран компьютера, а за ним
сидела Галина Рудольфовна — та Галочка, с которой Вилен Шерстнёв по
телефону условился забронировать люкс для Волжанина: «Лучший номер
— твой!»

Галочка не подняла глаз, только нервно стукнула пальцами по столу.

— Вы кто такой, простите? — голос её звучал неприветливо.
— Я от Вилена Вольфовича, — Матвей натянуто улыбнулся собственному
отражению в зеркале за спиной администратора.

Галочка наконец посмотрела на Волжанина — быстро, оценивающе, и тут
же вернулась к экрану.

— Молодой человек, любезный вы мой, у нас третий день как ПМЭФ —
Петербургский Международный Эзотерический Форум. Людей столько,
что даже в коридорах стоять негде. Только экономический прошёл, теперь
вот этот… Хотя я разницы большой не вижу. Знаете, по мне, экономика у
нас — чистая эзотерика: ничего совершенно не работает, зато прогнозов —
на три жизни вперёд.
— Хоть самый небольшой, без удобств номер, — взмолился Волжанин.

Она махнула на Матвея рукой:

— Мы даже мышей из подвала выселили… Ни одного свободного уголка,
хороший мой.
— Но Вилен Вольфович договаривался…
— С ним и разговаривайте, — отрезала Галочка, встав рывком. Схватила
телефон и, повернувшись спиной, торопливо зашагала к лифту.

Матвей отошёл к большому окну, резко сорвал с себя кепку и прислонился
лбом к холодному стеклу. Город за стеклом жил своей жизнью: спешили
прохожие, шумели улицы, а где-то вдалеке выл сиреной автомобиль. Он
набрал Вилена.

— Алло, Мотька! — голос Вилена ворвался в ухо бодро, почти яростно. —
Ты где? Мы тебя потеряли! Что ты забыл в Питере? Ты с ума сошёл! У нас
проект, съёмки…
— Вилен, мы же говорили. Ты дал мне две недели отпуска, — Матвей
старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул.
— Какие две недели? Когда я такое говорил? — в трубке послышался
шорох, будто Вилен перебирал бумаги. — Ладно, не до этого. Жить негде,
говоришь? Галюня не помогла?
— Нет.

Вилен тяжело вздохнул.

— Слушай, родной, есть вариант. Общежитие медицинского университета
на Кирочной. Я договорюсь с комендантом, Светланой… Как её… Пока
студенты разъехались — может, пустит на пару ночей.
— Спасибо, — выдохнул Матвей.
— Да не за что. Перезвони через пять минут, уточню детали.

Но Вилен перезвонил сам уже через две минуты.

— Мотька, всё нормально. Светлана уже ждёт. Сейчас скину адрес.
— Понял.
— Держи сообщение, не пропадай.

На Кирочной улице никакого общежития не оказалось — только массивное
здание университета с тёмными окнами и табличкой у входа. Матвей стоял
перед ним, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он достал телефон,
пролистал переписку с Шерстнёвым и, наконец, нашёл: «Общежитие в
Купчино».

— Ну что ж, ближе к телу, — прошептал он и сам удивился, как легко в
нём уживались и ирония, и усталость.

До Купчино Матвей добирался в полупустом автобусе, глядя, как за окном
мелькают серые дворы, рекламные щиты, вывески аптек и магазинов. В
старом общежитии пахло масляной краской, сыростью и чем-то неуловимо
больничным. В холле было очень тихо, только тикали настенные часы. Он
прождал почти час. За это время часы успели пробить что-то бесконечно
длинное, а Матвей — несколько раз поправить сумку, встать, пройтись по
холлу и снова сесть на место — жёсткую белую скамейку. Где-то в глубине
коридора скрипели половицы, хлопали двери, и каждый звук отзывался в
нём лишним ожиданием, пока не появилась женщина в тёплом вязаном
кардигане. Она шла неторопливо, зная, что спешить ей некуда.

— Здравствуйте, Светлана Васильевна! Я от Вилена… — начал Матвей, но
тут же запнулся, увидев, как на лице женщины проступило недоумение.
— Я Светлана Сергеевна, — спокойно поправила она, опускаясь на стул за
столом. — И от кого, вы говорите?
— От Вилена Вольфовича… Он звонил вам, — Матвей почувствовал, как
краснеют уши, и поспешно добавил: — Мне жить негде.

Он осознал, что, услышав в отеле: «Я договорюсь», схватился за обещание
Вилена, как за соломинку. А теперь же вот тонул. Он сам себе придумал
тёплый образ «Васильевны» и, попав в неловкое положение, корил себя:
«Опять я поверил в то, чего нет».

Светлана Сергеевна помолчала, будто взвешивая его слова, потом кивнула:

— А-а… Теперь вспоминаю. Звонили из Москвы насчёт студента, который
хочет, кажется, восстановиться. Матвей, что ли?.. Приехал и не знает где
поселиться…
— Я Матвей, но не студент, — он решил не врать. — Я эколог. Приехал по
личному делу.

Женщина снова помолчала, потом встала и поманила его рукой:

— Ладно. Есть койка на первом этаже. Пустует. Условия такие: пять тысяч
в сутки без питания, если с питанием — то десять, но столовая не работает.
Чайник, холодильник, утюг есть. Душ, и шкаф, и тумбочка — ещё тысяча.
Итого — одиннадцать.
— Но питания же нет…
— Это дела не меняет, — она крутанула на пальце связку ключей, и металл
тихо звякнул.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, потом послышались быстрые шаги, и из
душевой вдруг выскочил парень в вафельном полотенце, босой, с мокрыми
волосами.

— Евдокимов! — резко окликнула его Светлана Сергеевна. — А воду кто
выключать будет?
— Сейчас, сейчас! — прохрипел парень и тут же исчез за дверью.
— Ну, так что, берём комнату? — женщина посмотрела на Матвея прямо,
без улыбки, оценивающе, как мясник на огузок.

Матвей кивнул. Он тут же открыл приложение банка, перевёл деньги — и
на мгновение замер, глядя на экран. Подтверждение операции запылало и
погасло, как короткая вспышка. Теперь у него была крыша над головой, но
вместо облегчения он почувствовал странную пустоту. Осознал, что вся эта
суета с заселением унесла его далеко от чего-то важного.

Он поднял глаза на Светлану Сергеевну, хотел поблагодарить, но она уже
отвернулась. Звеня связкой ключей, направилась к холлу. И Матвей понял,
что благодарить, собственно, и не за что; целых одиннадцать тысяч в сутки
за скрипучий диван — это и есть лучшая благодарность от него.

В коридоре ярко цвёл аромат хлорки и старого дерева, и где-то поблизости
капала вода. Матвей взял любимый рюкзак и пошёл за женщиной, стараясь
не смотреть по сторонам, не думая о том, что этот неприглядный чужой
дом постепенно, шаг за шагом, становится его временным жилищем. Через
пару минут он сидел на кровати у окна.


Глава третья, в которой герой замер у трёх дверей


Так же вот, как пару дней назад у окна комнаты общежития, Матвей теперь
сидел в уютной каюте и глядел в темноту. Его теплоход шёл к озеру через
расширившийся рукав Невы. В ночи плавно плыли красные огни бакенов,
прожектора встречных барж резали тьму лучами-щупальцами, а на дальней
чёрной полосе суши мерцали огни Шлиссельбурга.

Матвей, поужинав час назад и нагулявшись по палубе, вернулся к себе, сел
у окна и уныло закурил. Ветер налетал на плотно закрытое стекло, давил и
отступал. Матвей смотрел в темноту, позволяя воспоминаниям накатывать
волнами. Вспомнил соседа по общежитию — Евдокимова, третьекурсника
с лечебного, высокого парня со сверлящим взглядом, который вечно бегал
с мокрой головой и забывал выключить воду в душевой. Вспомнил он их
разговоры и то, как наутро, позавтракав в ближайшем кафе, отправился к
Гедельману.

Дом математика оказался недалеко: лишь два квартала пешком через Парк
Интернационалистов — и вот он, проспект Славы. Во дворе Матвей сразу
нашёл нужный дом. На первом этаже теснились магазин «Швейный дом»,
копировальный центр и ресторан «Чито Гврито». Дверь подъезда стояла
нараспашку, дверной домофон не работал. В сумрачном подъезде пахло
шашлыками и чем-то затхлым, в воздухе висела влажная духота. Справа,
под лестницей, на клетчатом полу лежал старый матрас в полоску, рядом
громоздились пакеты, на батарее висела ветровка.

«Богато люди живут, — подумал Матвей. — Бездомного прикормили».

Поднявшись на третий этаж, он вдавил кнопку звонка. Позвонил ещё пару
раз и замер, прислушиваясь. За дверью текла чужая, недоступная жизнь.
Послышалось тяжёлое шевеление, скрип половиц, потом кто-то подошёл и
прильнул к глазку.

Матвей распрямил плечи, гордо поправил кепку и лямки рюкзака. Тряхнул
головой и резко кашлянул. Из-за двери тоже кашлянули — один раз. Он,
как-то машинально и скорее от волнения перед встречей, кашлянул ещё
раз. И снова услышал ответный кашель.

«Кто-то повторяет за мной, — удивился Матвей. — Странно…»

Он нарочито кашлянул трижды: кхе-кхе-кхе — громко, словно считая —
один, два, три. И трижды ему ответили из-за двери.

— Мне… — начал Матвей, запнулся, решив, что «нужен» звучит грубо. —
Я хотел бы видеть господина Гедельмана, — произнёс он бодрее, и тут же
уловил шевеление уже за соседней дверью.

Загадочная дверь математика молчала. Но стоило Матвею кашлянуть, как
откликнулись сбоку. Он покосился налево и понял: к глазкам прильнули с
обеих сторон.

«Наблюдают, — понял Матвей, теребя козырёк бейсболки. — Изучают…»

Волжанин снова нажал на звонок, постоял, раздумывая, и легонько пнул
дверь. Тут же за спиной кто-то чихнул. Матвей обернулся и окончательно
осознал: за ним следят в три глазка.

«Куда я попал?» — он нервно поскрёб ухо и пнул дверь уже всерьёз. Та
загудела.

— Не хулиганьте! — прозвучало из-за одной из дверей. Матвей не понял,
откуда именно.

Он пнул ещё раз — и, наконец, услышал хрипловатый женский голос из-за
заветной двери:

— Сейчас полицию вызову! Чего надо?
— Здравствуйте! — мгновенно оживился обрадовавшийся Волжанин. — Я
приехал к Георгию Александровичу Гедельману. Из Москвы. К великому
учёному.
— Чего надо? — не сдавалась дверь.
— Не чего, а кого! Господина Гедельмана!
— Уходите. И не стучите больше. Езжайте в Москву и там стучите.

Матвей потёр бороду, почесал нос и слегка сник. За спиной снова чихнули
и невнятно проворчали.

— Я просто хочу поговорить с математиком Гедельманом, — пробормотал
он.
— Не откроет она, — сообщила левая дверь.
— Напрасно ехали, — добавил та, что за его спиной. И голос был весёлый.
— Товарищи! — взмолился бедный Матвей, скрестив большие ладони на
груди, переплетя пальцы. — Не бойтесь меня, я не разбойник! Мне очень
нужно с человеком поговорить!

Щелкнул замок соседней двери, ручка дрогнула, и дверь приоткрылась. На
пороге стоял худой мужичок в майке и трениках — лысенький, лопоухий, с
весёлыми глазками в паутинке морщин.

— Хоть из Кремля приезжай — не откроет. Уж такая у них привычка, —
развёл руками сосед.

Тут распахнулась и другая дверь, чихающая. В её проёме выросла крупная
женщина в байковом халате: двойной подбородок, золотистый ободок в
волосах, очки на шнурке.

— Ни за что не впустит, Фрумка-то, — бухнула она. — Нечего тут стучать.
— Граждане, милые! — снова взмолился Матвей. — Подскажите, где его
найти? Как с ним поговорить?
— Нечего тут лазить… — дама резко захлопнула дверь. — Всё ходють.
— Ничего уж не поделать, — вздохнул мужичок, всё ещё посмеиваясь. —
Ничего…

Матвей машинально выставил ногу, не давая соседу закрыть дверь. Глаза
мужичка вспыхнули.

— Эй, не хулигань мне, паря! — вскрикнул он. — Не надо тут! — и, резко
толкнув дверь, скрылся внутри.

В этот же миг за дверью математика прозвучало: «Иди ко мне. Спускайся».
Матвей встрепенулся. Этажом выше громко хлопнула дверь, послышалось
шарканье, глухое кряхтенье, неразборчивое ворчанье. Вскоре на площадке
появилась пожилая женщина в платке. Матвей с робкой надеждой заглянул
ей в глаза. Дверь математика скрипнула замком, приоткрылась — и соседка
сверху проскользнула внутрь. Волжанин так и остался стоять, растерянно
хлопая глазами.

— Ну вас к чёрту, — обиженно выругался он и развернулся, чтобы уйти.

Вдруг его окликнули. Из приоткрытой двери выглянула голова того самого
мужичка. Он поманил Матвея пальцем.

— Если Жорка дома, ты его оттуда не выцарапаешь, — зашептал он, хитро
поводя бровями. — А вот если на улице — жди у подъезда на лавочке. В
два часа он приходит обедать. Там его и перехватишь. Лысенький такой,
патлатенький, борода как у тебя, паря, — он хихикнул и снова скрылся за
дверью.

Матвей спустился, вышел на улицу и сел на лавочку, закинув ногу на ногу.
Достал сигарету, закурил. Глядя в никуда, он думал о том, как две недели
назад и представить не мог, что окажется в чужом городе, будет стучаться
в чужие двери и просить незнакомых людей открыть ему. «Превратности
судьбы…» — озлился он.

Вскоре из-за угла неторопливо вышел неопрятный человек: лысина, вихры,
клетчатая рубашка, сандалии на ногах без носков. В левой руке — авоська
с продуктами, под мышкой — багет. Матвей замер, а потом вскочил, не
веря своим глазам.

— Гедельман, милый мой! — выкрикнул он и бросился навстречу.

Человек замер, скользнул взглядом по Матвею, сообразил, что тот мчится
именно к нему, резко развернулся и побежал прочь, нелепо подбрасывая
пятки в сандалиях.

Теперь же, находясь в каюте и укладываясь на ночь, Волжанин с улыбкой
вспомнил погоню за человеком с драной авоськой. «Чего только не бывает
в жизни», — думал он, взбивая плоскую подушку.


Глава четвёртая, в которой герой участвует в бессмысленной погоне


Улёгшись ногами к окну каюты, подкинув под голову руку и выключив
свет, Волжанин глядел в глубину неба. Звёзды мерно плавали во тьме, чуть
опускаясь и медленно поднимаясь, масляно мерцали, иногда скрываясь за
призрачными, ночными облаками. Волжанин снова улыбнулся, припомнив
позавчерашний день: «Каких только нелепиц не случается». Он будто со
стороны увидел эту свою погоню за косматым силуэтом — и нелепость её
вдруг показалась ему почти трогательной.

— Подождите, уважаемый! Послушайте, господин Гедельман! — крикнул
Волжанин, срываясь с места. — Георгий Александрович!

Человек с багетом под мышкой быстро удалялся. Прижав к себе авоську,
он ловко перепрыгивал лужи и огибал рытвины на асфальте.

— Остановитесь же! — кричал Волжанин, придерживая рюкзак, который
при каждом шаге больно бил его по спине. Он повторял как заклинание:
«Остановитесь!» И тут же подумал, что звучит это нелепо, почти смешно,
— и от этого вдруг стало ещё горестнее. «Астана, витязь!» — мелькнуло в
голове, и он выкрикнул:

— Стоять!

Но человек в патлах не слушал его. Он мчался без оглядки, будто за ним
гнались сорвавшиеся с цепи собаки.

Волжанин вошёл в азарт. Не думая ни о чём, кроме того, чтобы не потерять
из виду эту нелепую фигуру с авоськой, он стал срезать углы, перекрывая
пути отхода. Стоило беглецу огибать лужу, Матвей уже был наперерез. Тот
ускорялся, уходил в другой угол двора — и там его настигал Волжанин.

На одном из поворотов человек выронил багет. Волжанин подхватил его на
лету и теперь бежал следом, сжимая в руке этот нелепый трофей. Он вдруг
отчётливо представил, как кто-то, выглянув из окна, видит эту картину:
один человек убегает с авоськой, другой преследует его с палкой в руке. И,
скорее всего, тут же задёрнет штору, чтобы не быть свидетелем чужого
безумия.

Погоня вынесла их на тротуар вдоль проспекта Свободы. Бегущий впереди,
уже босой — он на ходу сбросил сандалии, — прыгал с ноги на ногу, но не
сбавлял темпа. Матвей тоже наддал. Собрав последние силы, он разогнался
так, что почти настиг мужчину. Но хватать математика за ворот рубахи
Волжанин не решался, ибо это выглядело совсем неприлично.

Когда же косматый бегун снова свернул во двор, явно надеясь затеряться
между гаражами, Волжанин, вобрав в грудь больше воздуха, прокричал:

— Стой, стрелять буду!

Внятная фраза повисла в воздухе, нелепая и отчаянная, но подействовала
она мгновенно. Мужчина резко остановился, качнулся вперёд по инерции,
выпрямился и медленно поднял руки над головой. Сжимая в одной руке
авоську, он плавно повернулся — насторожённый, испуганный и похожий
на человека, давно привыкшего ждать от жизни подвоха.

— В чём дело, гражданин начальник? — угрюмо спросил он, тяжело дыша.

Волжанин, сам едва переводя дух, протянул батон и произнёс с дрожью в
голосе:

— Умоляю, опустите руки… Выслушайте меня… Я из Москвы, к вам…
Мне нужно с вами поговорить, Георгий Александрович.

— Георгий? — мужчина ухмыльнулся, быстро опустил руки, взял батон. —
Я Славик.
— А Георгий где? — растерялся Волжанин.
— А я откуда знаю, гражданин начальник, — в глазах Славика мелькнуло
любопытство. — Жорка что-то натворил?

Только тут Матвей понял, кого он преследовал: того самого бездомного,
спящего на матрасе у батареи в подъезде.

— Никакой я не начальник, — тихо сказал он.
— А я-то подумал — мент, ёпер, — оживился Славик, и лицо его будто
разгладилось. — Я тут… на рынке… — он махнул рукой, запнулся и снова
посуровел. Матвей понял: он не хочет рассказывать лишнего.

Мысль о том, что этот Славик мог украсть кошелёк, скользнула и тут же
растаяла. Волжанин не чувствовал осуждения — скорее, неловкость за то,
что заставил этого человека бежать, дрожать и поднимать руки.

— Какие у тебя проблемы, мужик? — неожиданно строго спросил Славик,
глядя на Матвея усталыми глазами.
— Да какие у меня проблемы… — пожал плечами Волжанин. — А у тебя?
— Только одна печалька: батарея холодная. Отопления-то нет. Лето, ё-моё.

Матвей невесело усмехнулся:

— Счастливый ты человек, если тебя волнует только холодная батарея.
— А что? Я всем доволен. День-то задался… Хотел спокойно пообедать, да
ты… Чего бежал-то?
— Думал, что ты тот, кто мне нужен.
— А-а… — протянул Славик. — Тебе Жорик что ли нужен? Постой… —
он шагнул ближе. — Ты не подкинешь пару червонцев? Батон раскис, да и
из авоськи половину растерял…
— Денег нет. Всё на карточке, — отрезал Матвей.
— Эх… А Жорик Саныч — добрый человек. Не чета многим. Он людей
уважает. Меня к себе пускает помыться. Шампунь у него в ванной стоит —
детский, «Ушастый нянь». Когда маманя его уходит на рынок или едет на
дачу, зовёт к себе, борщом накормит, стакан поднесёт… Дай хоть сколько-
нибудь, а? Ты ведь из телевизора…

Волжанин вздрогнул:

— Ты знаешь меня?
— Конечно. У Жорика телек смотрим. Только ты там без бороды. Жаль,
сразу не признал. Не пришлось бы бегать. Спокойно бы пообедал.
— Правда узнал? — Матвею стало неприятно от этой лёгкости узнавания.

Славик хрипло рассмеялся:

— Ещё бы. Ты белкам хвосты завивал. Плойкой! — Славик захрипел и
затрясся, смеясь почти беззвучно.
— Будь здоров, — буркнул Волжанин и, не оглядываясь, пошёл прочь.


Глава пятая, где герой встречает «человека-невидимку»


Вернувшись к дому Гедельмана, Волжанин повторно поднялся на третий
этаж. Взглянув на часы, он отметил про себя: полчаса ушло на погоню и
разговор с незнакомцем. С каким-то Славиком. Он не злился на бездомного
— к таким людям он испытывал скорее сострадание, — но злился на себя:
из-за этой нелепицы он мог упустить возвращение Гедельмана.

Он дважды вдавил кнопку звонка. За дверью было тихо — ни кашля, ни
шороха, ни скрипа половицы. Только монотонно и жалобно пел звонок.
Спустившись по лестнице чуть ли не бегом, Матвей выскочил на улицу и
ускорил шаг. В голове мелькнуло: «Больше сюда не вернусь».

Странное чувство оседало внутри — не злость, не обида, а какая-то вязкая
усталость. «Едешь к человеку издалека, попадаешь в нелепые ситуации,
выглядишь смешно… И ради чего?» Волжанин хмурился, думая о своей
узнаваемости. Вдел в ухо серьгу — будто это могло что-то изменить. «Не
поможет, — признался он себе. — Всё равно ведь узнают. Хоть гуталином
лицо вымажи!»

Он шёл, почти не замечая дороги: ноги сами несли его прочь от подъезда,
через шумный проспект, туда, где играли на ветру кроны деревьев. Только
оказавшись в парке через дорогу, Матвей остановился, будто вынырнул из
омута. Поправил рюкзак, снова надел круглые очки, которые снимал во
время погони, и огляделся в поисках места, где можно присесть. Хотелось
просто выдохнуть, выпить воды и на минуту перестать куда-то спешить.

Одна из лавочек вся была заплёвана, на спинке — грубые надписи губной
помадой, рядом валялись пустые бутылки. Другая, дальняя, стояла в луже,
словно одинокий островок. Третья, уютная на вид, оказалась занята: на ней
ворковали голуби, а рядом сидел человек — в шляпе, тёмных очках, пальто
с поднятым воротником. Лицо скрывала маска.

«Болеет, наверное, — подумал Волжанин. — Или просто хочет спрятаться
от мира — как и я сам».

Не раздумывая больше, Матвей сел на лавочку в метре от незнакомца. Тело
Волжанина мгновенно откликнулось на покой: по спине растеклась тёплая
волна, его ноги обмякли, руки, свободно раскинувшиеся по спинке скамьи,
наконец, перестали быть натянутыми парными струнами. Вскоре он достал
бутылку, сделал несколько жадных глотков, повторно приятно откинулся и
прикрыл глаза. Солнце, ненадолго выглянувшее из-за дымных туч, мягко
грело лицо.

Открыв глаза, он стал смотреть по сторонам. Старый парк жил своей тихой
жизнью: по аллеям, расходившимся длинными лучами, сновали голуби,
прыгали воробьи, ветер шевелил листву. Взгляд задержался на человеке
рядом: сквозь сетчатый верх шляпы пробивался свет, очерчивая силуэт
лысой головы. От мужчины пахло одеколоном — терпко, густо, будто он
хотел перебить собой все запахи города. Поля шляпы были круто опущены,
маска держалась на лице неподвижно, как приклеенная.

Вскоре Матвей потерял к соседу интерес и стал наблюдать за суетой у
дороги, за крикливыми воронами, за кронами тополей, в которых ветер
шептал что-то своё. А потом заметил девочку с собачкой. Лет пяти, в белом
платьице — она держала в правой руке зелёный мячик. Родители махали ей
с дальней скамейки: «Оленька!» Рядом, путаясь в поводке, крутился скотч-
терьер — с торчащим хвостиком, озорными глазками и лохматой белой
мордочкой.

Оленька, выбрав Волжанина с соседом в качестве своих зрителей, решила
устроить представление.

— Чарли, сидеть! — скомандовала она.

Собачка послушно села, задрав нос. Девочка, воодушевлённая вниманием,
приказала:

— Принеси! Апорт!

Чарли тявкнул и бросился за мячиком. Поймал его слёту и гордо принёс.
Девочка повторила. И снова. В четвёртый раз пёс метнулся за мячом чуть
медленнее, будто взвешивая: «А оно обязательно?» — но всё же догнал и
вернул игрушку.

Оленька искоса поглядывала на зрителей, проверяя, восхищаются ли ею. И
тут человек в маске негромко, но отчётливо произнёс:

— Молодец, какая! Ай да умница!

Девочка просияла. Снова скомандовала: «Апорт!» — и каждый раз у неё
получалось «Апольт!»

Чарли метнулся к мячу, но вдруг замер, глянул на зрителей — и рванул к
ближайшему тополю. Задрав лапу, он на мгновение прилип к стволу. Мяч,
освободившись, беспрепятственно поскакал вниз по склону аллеи, туда, где
шумел проспект.

Оленька осознала, что никто не принесёт ей мяч. И она рванулась за ним,
дёргая поводок. Чарли тут же отлепился от влажного пятна на стволе и
заскользил по асфальту, упираясь всеми лапами.

Через минуту маленькая дрессировщица вернулась, сердитая, как умеют
сердиться только пятилетние, когда мир вдруг перестаёт подчиняться их
воле. Топнув босоножкой, она скомандовала:

— Неси! — и снова сама побежала за мячом, потому что Чарли, недолго
думая, метнулся к другому дереву.

Догнав мяч, Оленька вернулась на прежнее место. Уже не такая уверенная,
заметно расстроенная, она всё же хотела снова послать Чарли за игрушкой,
но услышала бархатный голос человека в маске:

— Славный ребёнок, не бросай мячик в сторону дороги. Так и под машину
угодить можно.

Девочка вздохнула, сообразив, что её авторитет был подорван, и спрятала
мячик. Дёрнув поводок, она побежала к родителям.

— За мной, Чарли! Бежим! — крикнула Оленька, и пёс, визгливо поворчав
и скользнув по асфальту, помчался вслед за белым платьицем.
— Вот и хорошо. Славный, послушный ребёнок, — тихо произнёс человек,
чуть сдвинув маску.

Волжанин задумчиво помолчал, прислушиваясь к тишине, которая вдруг
стала особенно ощутимой.

— Мы бежим за своими идеями, как эта девочка за мячиком, — негромко
сказал он, зная, что сосед слышит. — Несёмся, боясь не догнать. А когда
настигаем, разглядываем хорошенько — и понимаем: не то. Совсем не то…

Он помолчал ещё немного, потом медленно поднялся. Ноги всё ещё были
ватными, но в груди появилось странное, смутное, почти забытое чувство
— не облегчения, нет, но скорее принятия несовершенства.

— До свидания, — чуть слышно произнёс он, скорее себе, чем незнакомцу.

Матвей зашагал к проспекту, оставляя за спиной городской парк, лавочку и
человека, который сидел недвижимо, будто и, правда, был невидимкой.

…Теперь же, лёжа в каюте и смотря в звёздное небо, Волжанин не заметил,
как погрузился в сон.


Глава шестая, в которой герой видит страшный сон


Волжанин вынырнул из тьмы, поняв, что сидит в клетке. Прутья обступали
его со всех сторон. Пол из грубых досок был весь усыпан шелухой семян и
яблочными огрызками. В углу находилась поилка, наполовину заполненная
водой. Рядом — плетёная корзинка, доверху набитая белыми камушками.
Теснота сдавливала. Ноги его затекли, будто онемели. Руки, упиравшиеся в
доски, налились свинцовой тяжестью. В голове стоял глухой гул, словно
кто-то крутил ручку настройки приёмника, и доносились только обрывки
фраз, лишённые какого-либо смысла. Грудь сдавило так, что каждый вдох
давался ему с трудом. В тот момент Волжанин тяжело ложился на пол,
пытался перевернуться — и будто невидимый огромный валун наваливался
сверху, притискивая к доскам, не позволяя поднять голову. И череп будто
трещал от этой тяжести.

Он хотел позвать на помощь, но вместо слов вырывалось лишь мычание —
жалобное, нелепое, похожее на звуки, какие издают обезьяны. Мысли не
складывались в предложения, а скользили прочь, как улетающие поезда в
тьму тоннеля: мелькнут огнями и исчезают. Собрав остатки сил, Матвей
рывком садился и скрещивал ноги по-восточному, опирался на тяжёлые
руки, качал головой, скалился и снова мычал.

Внезапно вспыхивал яркий свет, и пространство за прутьями расширялось.
Проступали очертания шкафов и стульев, становилась видна узкая дверь.
Она распахивалась с резким скрипом, и в проёме возникали силуэты. В
очередной раз из размытых белых пятен проступили две огромные макаки
в белых халатах, небрежно наброшенных на узкие, покатые плечи. Они
подсаживались напротив, переговаривались на непонятном, своём языке.

На их мордах не читалось какой-либо эмоции: ни злости, ни агрессии —
только холодное любопытство. От этого становилось страшнее. Волжанин
начинал трястись, качать головой и сжиматься.

Скоро макаки начинали размеренно действовать. Одна протягивала между
прутьев когтистую лапу, звонко щёлкала пальцами, требуя чего-то. И руки
Матвея в тот миг сами тянулись к корзинке, сами набирали пригоршню
белых камушков, просовывали сквозь прутья. Получив камушки, обезьяна
складывала их аккуратной горкой и затем поднимала большой палец вверх,
кивая напарнице. Взамен Волжанин получал кусок пресного белого хлеба,
слюнявил его и глотал. Макаки мерзко щёлкали языками, будто одобряя
покорность, и уходили. Потом возвращались. И так без конца.

Вскоре Матвей заметил соседа — ещё одного узника за соседней решёткой.
Тот был так же гол, но на нём красовались белая шляпа, солнцезащитные
очки и голубая медицинская маска. Увидев его, Волжанин замычал громче,
пополз к разделяющей их решётке, превозмогая тяжесть, которая будто
пыталась вдавить его в пол.

Сосед держался очень уверенно, говорил с одной из макак на их языке —
весьма убедительно, внятно, не жестикулируя. Отчего обезьяна кривилась,
вскидывала лапы, раздражённо крутила головой, но человек будто и не
замечал её ярости. Он твёрдо отвечал, иногда вовсе не глядя в её сторону.
Вдруг за спинами макак внезапно мелькнула Тамара. Она была целиком
поглощена разговором и не видела Матвея.

Когда Волжанин подполз ближе, сосед внезапно совершенно отвернулся от
свирепой макаки. И Матвей понял: тот, наконец, заметил его. Человек в
шляпе снял очки, чуть кивнул, потом стянул маску и улыбнулся — широко,
тепло и по-дружески. Волжанин видел, как он спокойно сидит спиной к
разъярённой обезьяне, не вздрагивая от её криков и ударов по прутьям.

Вдруг Волжанин заметил, как лицо Тамары исказилось невольным ужасом,
когда одна макака резко опустила ладонь на панель у стены — на гладкую
чёрную пластину, от которой по прутьям пробежала едва уловимая дрожь.
Клетка заскрипела, и пространство начало сжиматься. Волжанин вжался в
решётку, разделявшую его с соседом, тщетно стремясь выкрикнуть Тамаре:
«Помоги!» — но она не слышала ни звука. Махнув рукой, она исчезла в
дверях. Следом метнулись и макаки. Дверь с грохотом захлопнулась, стены
вздрогнули.

Сосед же оставался неподвижен. Клетки сжимались, а он сидел спокойно,
будто совершенно не замечая угрозы. Матвею пришлось пригнуть голову,
поджать ноги — он уже не мог сидеть по-восточному. Обхватив колени, он
всматривался в бесстрашное лицо соседа, но не находил и явного намёка на
боязнь. Тот лишь улыбался.

И вдруг слова незнакомца стали понятны — не набором звуков, а родной,
знакомой речью.

— Не бойся внешнего сжатия, — вдруг обратился он к Матвею, — ведь
твой внутренний мир остаётся необъятным.

Матвей слабо замычал, чувствуя, как холодные прутья подбираются ближе.
Страх накатывал волнами и сбивал дыхание. Незнакомец протянул руку,
крепко обхватил пальцы Матвея и повторил:

— Тебя больше, чем тебе кажется. Внутреннее — всегда больше внешнего.

Волжанин не понимал смысла этих слов. Решётки будто вжимались в кожу,
и он ударил по ним — раз, другой. Клетка отозвалась скрипом. Мычание
его становилось только громче, а за дверью что-то загудело, завыло. Свет в
комнате погас, и плотная темнота укутала всех. В ярости от собственной
немоты Волжанин вдохнул спёртый воздух и, собрав все силы, какие
только оставались, выдохнул: «Э-э-э!» — и вынырнул из жаркой тьмы.

Он проснулся в душной каюте. Правая рука затекла, ныла шея, плечо будто
налилось свинцом. Стены потрескивали, за бортом что-то поскрипывало, в
окне покачивались швартовые брусы. Теплоход дал два коротких гудка и
замер.

Сердце билось где-то в гортани. Каждый вдох отдавался в груди, как удар
по японскому барабану. Вскоре паника отступила. Несмотря на ломоту в
теле, Волжанин почувствовал, что выспался. Сон растаял, оставив горький
привкус, как после дурного лекарства. В последнее время с ним случались
такие приступы: он силился что-то сказать во сне и лишь мычал, или
просыпался, полностью осознавая, что уже не спит, но не мог пошевелить
ни рукой, ни ногой, не мог выдавить ни короткого слова. Он даже ходил к
неврологу — тот не нашёл ничего серьёзного и посоветовал больше гулять
перед сном и не засыпать в наушниках.

Умывшись и заправив постель, Волжанин направился в ресторан. Пришло
время завтракать. За двухместным столиком у окна сидел одинокий турист
— разговорчивый и весёлый. Он с воодушевлением рассказал Матвею, что
теплоход стоит на Валааме до трёх часов дня и впереди их ждёт экскурсия.

— На катере повезут в бухту, — заговорил общительный сосед по столу, —
туда, где храм и братский корпус монастыря. — Потом вернут сюда. Будет
экскурсия в монастырский сад, к скитам — где отшельники живут.

Матвей рассеянно отмечал в меню блюда на следующий день. Он смотрел
в окно, изредка кивая в такт словам соседа, и скользил взглядом по другим
туристам, занявшим места за столиками.

— А вы верите, что в случайности скрывается порядок? — вдруг спросил
турист, словно продолжая давно начатый разговор. — Вот, послушайте, —
мужчина лет шестидесяти, с бакенбардами тронутыми проседью, достал
смартфон. — Я записываю всё, что мне кажется странным. Вот, например,
«Бурохряк», «Чебупель»… И другие слова, совсем не похожие на обычный
текст. Я говорю о радиосообщениях «жужжалки». Слышали о таком?

Матвей хотел было сказать, что не верит ни в какие тайные коды «Радио
судного пня» и не слушает его. Но вдруг поймал себя на мысли, что сам
совсем недавно искал скрытый смысл в поступках Гедельмана, будто в его
отказе от денег зашифрована какая-то великая истина. И теперь, слушая за
завтраком увлечённого соседа, он почувствовал не раздражение, а странное
родство: оба они искали знаки там, где, возможно, их не было. Такая мысль
вспыхнула в голове Матвея.

— Вы думаете, что это послание? — спросил он не столько из вежливости,
сколько из желания понять: что заставляет человека вслушиваться в шум
эфира, надеясь услышать голос сокрытого смысла?
— Не послание, — турист чуть нахмурился, будто Волжанин неправильно
понял самую суть. — А ритм. В этих словах: «Жорик», «Стульчак» — есть
свой ритм. Мир говорит с нами обрывками, и если слушать внимательно,
можно уловить, как они складываются в смысловой узор.

Матвей кивнул, ничуть не споря. Ему вдруг стало ясно: не важно, прав этот
человек или нет. Важно, что он не сдаётся перед хаосом.

— Наверное, это и есть самое трудное, — тихо произнёс Матвей, глядя в
окно. — Не искать смысл, а не бояться, что его нет.


Глава седьмая, в которой Волжанин ещё кое-что вспомнил


Когда из бухты на прогулочном катере отплыли к другому пирсу острова,
сложенного из камней и омываемого кипучими бурунами, Матвей глядел
на сосны и ели. Их здесь было много, выросших на скудной почве, когда-то
свезённой сюда по горсти паломниками. Так ведь гласила легенда: каждый,
посещавший островной скит, привозил с собой землю. И об этом теперь
рассказывала экскурсовод, и хриплый металлический голос из динамиков
плыл над неспокойными волнами, набегавшими на борт катерка.

Волжанин вспомнил, как всего пару дней назад, ещё находясь в Питере, он
отправился к бывшему руководителю Гедельмана, — некоему Тикоцкому
Борису Борисовичу, заведовавшим лабораторией геометрии и топологии.

***

Вошёл в дом Шаховской на набережной реки Фонтанки, куда добрался в
приподнятом настроении. Прежняя суета улеглась в душе Волжанина. Он,
проснувшись поутру свежим и бодрым в студенческом общежитии, решил,
что день обязательно задастся. Будучи накормленным соседом-студентом
яичницей с ветчиной, даже не посетив полюбившегося кафе, он направился
в Математический институт. Поговорив с охранником и объяснив ему цель
своего визита, Волжанин бегом поднялся по лестнице на третий этаж.

Он раздобыл нужную информацию — в Интернете, у Шерстнёва, Киры, и
тлел от предвкушения новой встречи. Пусть не лично с Гедельманом (хотя
огонёк надежды на случайную встречу теплился в его фантазии), но с тем
человеком, кто много лет близко знал скрытного математика — ни сколько
как учёного, но, прежде всего, как человека, личность.

Найдя же кабинет с нужной табличкой, на которой красовалась фамилия
«Тикоцкий», Волжанин как дневальный замер у дверей. Ждать долго ему
не пришлось, и довольно скоро появился человек в годах, с острым лицом
и испуганными глазами.

— Знаете… — сказал Тикоцкий Волжанину, когда уяснил для себя цель
его визита, — Георгий Александрович единичный экземпляр. Таких людей
как он, стопроцентно уверен, больше нет. И речь вовсе не о его научных
достижениях, а о личных качествах.

Подвижный Тикоцкий во время разговора вставал и возвращался в кресло.
Вновь вскакивая, ходил между окнами, пряча руки в карманах. Смотрел в
глаза Волжанину — не просто на него, а в глаза, будто считывая в них что-
то понятное лишь одному ему — тайну ли, скрытый умысел или хитрость.
Но Волжанин был искренне воодушевлён возможностью побеседовать,
был счастлив общением с непосредственным руководителем Гедельмана,
пусть и бывшим, и гордился тем фактом, что так скоро он удостоился
аудиенции.

— Вот вы меня спрашиваете, почему денег не взял, — энергичный человек
вновь встал и спрятал руки в карманах. — Я вам другое скажу… Георгий
Александрович, да будет вам интересно, работал в разных университетах
Америки. Представьте себе, он вызывал удивление коллег аскетичностью и
безразличием к пошлым бытовым проблемам. Казалось бы, Америка, какие
бытовые проблемы! А они-то были. Знаете ли, на чужбине самое малейшее
неудобство — пусть жалкое, бытовое, но вызывает больше неудобств, чем
в родной среде, дома. Но Георгию Александровичу было плевать на все
трудности! — Тикоцкий поднялся на носках. — Слышите, совершенно
плевать!
— Я читал, что он отверг предложение продолжать работать в Америке.
Отказал нескольким американским университетам.
— Всё верно, так и было. Он вернулся сюда, к нам и, вообразите… —
человек махнул рукой и сел, — вы не можете себе этого представить, он в
одиночку искал доказательство!

Волжанин с одобрения Тикоцкого деловито закурил. Задымил и Тикоцкий,
но затягивался не глубоко и больше крутил пальцами сигаретный фильтр.

— Вы интересуетесь… А знаете, что Георгий Александрович отказался от
Премии Европейского математического общества. Нет, я не восхищаюсь
им. Не понимаю! Не нахожу этому объяснений и потому горжусь им. Да-
да! Будучи лауреатом Филдсовской премии, он отказался от неё, от золотой
медали отказался!

Волжанин ёрзал на стуле, скурил до фильтра ещё одну сигарету и не верил
тому, что слышал. А Тикоцкий продолжал:

— Спрашиваете… Будучи лауреатом премии тысячелетия математического
института Клэя за… дайте-ка мне сейчас припомнить… за решение важных
классических задач тысячелетия! — отказался от награды… Живёт у нас…
за кефиром в сандалиях ходит, представьте.

Волжанин решил обуздать свою растерянность и сбить пафос с Тикоцкого.
Приосанившись и спрятав пачку сигарет в карман ветровки, он вкрадчиво
спросил:

— Ну, всё-таки, дорогой Борис Борисович, я хотел бы услышать понятное,
доступное для меня объяснение: почему не взял миллион?! — задав этот
вопрос, Волжанин оглянулся на входную дверь, будто ожидая увидеть в её
проёме Гедельмана.

Тикоцкий выдохнул, вынул руки из кармана и нырнул к столу.

— Вы всё про деньги… Почему? Я скажу вам, почему. Знаете ли, получить
деньги — это пол дела. Переводом суммы на счёт всё не ограничивается.
Нужно поставить тысячи важных закорючек на мелких, незначительных
документиках. Среди прочего — подписать договор, в котором мелкими
буковками прописана лишняя обязанность публикаций авторских статей в
статусных многотиражных научных изданиях. А это настоятельно требует
рецензирования. А рецензирование — это вникание в суть исследования…
Ни о чём не говорит?

Матвей отрицательно покачал головой.

— А кто может написать рецензию, если никто ни черта… — Тикоцкий
вскочил и обежал стол, нагнулся над Волжаниным, — не понимает! Если
рецензент совсем не понимает того, о чём написал Гедельман! Они же все
дипломированные тупицы! Им хотелось разнюхать секреты, препарировать
голову Георгия — как там в ней всё устроено! Бездари! А Гедельман это
понял…

Тикоцкий успокоился и вернулся на своё место.

— Опять же, — выпив воды из старомодного графина, продолжил он, — в
договоре прописано: скучное обязательство читать лекции в амбициозных
институтах… В общем, от всей этой сущей псевдонаучной чепухи Георгий
Александрович отказался.
— Вы не осуждаете его? — искренне поинтересовался Волжанин.
— Я осуждаю себя, молодой человек. За что же? За то, что не такой как
Георгий. За то, что взял бы все их хитрые награды и гордился бы этим.
Надеюсь, с вас достаточно? — грустно усмехнулся Тихоцкий и, медленно
встав, резко оборвал разговор. — До свидания.

***

Теперь же, находясь в каменном и сокровенном сердце Ладожского озера,
Волжанин чувствовал душевное умиротворение. Он решил дойти пешком
до бухты, откуда его с остальными туристами привёз катер. И Матвей шёл
по той дороге, которую ему указали. Он переходил овраги и насыпи по
каменным мостам, когда-то построенными монахами. Шёл по веками
исхоженной паломниками песчаной дороге и вспоминал тот разговор, и
даже волнующий спор, разгоревшийся между пассажирами поезда в купе,
где и обосновался на верхней полке Матвей.


Глава восьмая о том, как герой вынес для себя нечто очень важное из
богословского разговора


В купе вошёл пожилой пассажир — седовласый, с лицом очень спокойным,
будто изваянным из старого камня. Расположившись на нижней полке у
окна, он уложил чемодан на колёсиках под сиденье и выложил на столик
нехитрый ужин: хлеб, сыр, два яйца. Поезд уже набрал ход, и вагон мерно
покачивался, убаюкивая пассажиров. Проводница принесла чай и, бросив:
«Пейте на здоровье, батюшка», прикрыла дверь.

Осанка, неторопливые движения, плавность жестов — всё выдавало в нём
священника, а не только наперсный крест под вельветовым жилетом. Когда
человек, достав из сумки клетчатую скатёрку, встряхнул её, Матвею на миг
почудилось, будто это не скатёрка вовсе, а епитрахиль, наброшенная на
плечи кающегося. Перекрестив скромный ужин, священник принялся есть.

Было уже поздно — около полуночи, и все пассажиры, поужинав раньше,
отдыхали. Матвей, лёжа на верхней полке и листая что-то в смартфоне,
искоса поглядывал на попутчика и думал о проводнице: «Интересно, он
прежде уже ехал в её вагоне? Или каждого попа, как этого, севшего в поезд
на крохотном полустанке, она встречает с таким радушием?» Эти мысли,
шевельнувшиеся в сознании Волжанина, моментально растаяли под гудки
встречного состава и дробное покачивание парящих вагонов, набравшего
ход поезда; в ночи он летел.

Матвей понемногу начал проваливаться в дрёму, но вскоре его выдернул
из полусна чужой голос.

— Вы, батюшка, не осудите меня за вопрос: считаете, что Иисус — Бог?
— Воистину, — неспешно ответил священник, важно перекрестившись. —
Спаситель.
— Понимаю, глупый вопрос… Я знаю Символ веры: «Верую… во единого
Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго…» Это я, конечно,
помню. Я о другом: кем, по-вашему, был Иисус.
— Бог, и человек, а ещё — тот, кого давно ждали как Спасителя.
— Это каноническая, принятая точка зрения…
— Сын Божий. При этом важно не путать: Он не «стал» Сыном в момент
рождения. По своей божественной природе он предвечно рождён от Отца,
вне времени.
— Потрясающе… Но кем же был Иисус по роду занятий, так сказать?
— Плотником. Так Евангелие прямо говорит, — натянуто улыбнулся отец
Амвросий.

Волжанин не был свидетелем начала разговора, не знал, с чего разгорелся
спор, но теперь, непроизвольно вовлечённый в него, слушал. Вначале без
интереса. Он прежде много раз слышал традиционные «россказни», как он
считал, про Иисуса. Читал когда-то православный катехизис, но никогда
серьёзно не вникал в богословие. Все представления об Иисусе как о
Богочеловеке казались ему непонятными, неоднозначными и однозначно
небесспорными. Он знал: считаешь себя верующим — принимай на веру
то, о чём говорят священники. И Волжанин не мыслил себя верующим.
Поэтому, вновь услышав знакомые ему определения, он быстро заскучал и
отвернулся лицом к стене.

— «Нагатьх» — так на арамейском языке звучало слово плотник, — сказал
собеседник, до поры остававшийся невидимым Волжанину и занимавший
нижнее место, прямо под ним. — Этим словом именовали и каменщика, и
того, кто смолил днища лодок.
— Ну, наверное, так, — улыбнулся человек с седой бородой. Был он, как
оказалось, иеромонахом, богословом Петербургской духовной академии,
возвращавшимся из командировки. Волжанин очень удивился, узнав, что и
у монахов-богословов бывают командировки.
— Я иначе вас спрошу, батюшка: какое он имел духовное звание? Прямую
подсказку вам даю.
— Мессия, что и значит «Христос» — это греческий перевод еврейского
слова «машиах» («помазанник»).
— Вы мне даёте готовую формулу, отец святой. Дескать, вот, принимай на
веру — Мессия. А я вам скажу проще: был Иисус при жизни — раввином.
— Ну, скажете! — рассмеялся отец Амвросий.
— Именно, — строго ответил Арефий.

Как узнал позже Волжанин, был Арефий Самсонович прежде археологом.
Жил какое-то время в Израиле, оставив археологию и на время покинув
Россию вместе с семьёй. Уже позже, подолгу разговаривая в тамбуре за
сигаретой, нашёл Матвей собеседника весьма эрудированным человеком,
интересным и нестандартно мыслящим.

— Именно. Вы же читали: «Зашёл в синагогу и учил». Чему же он учил?
Как руки мыть перед обедом? Или лодки смолить? Учил Иисус Торе! В те
времена первосвященники уклонялись от прямых своих обязанностей —
духовно просвещать иудейский народ. Они считали его невежественным и
недостойным понимания тайн. И находились среди раввинов вот такие вот
«ходоки в народ» — которые так, буквально с котомкой за плечами и с
посохом в руке, шли к людям, в дальние города и веси.
— Это не умаляет божественной природы Спасителя, — как-то выспренно
произнёс иеромонах.
— Это вам виднее, — парировал археолог, в своё время участвовавший в
раскопках городов Иерихон и Назарет. — Вы, дорогой батюшка, говорите
мне заученные словечки, как школьник, извините. Вы держитесь принятой
формы: православной догматики. А ваша академическая образованность
позволяет вам верно понимать самую суть учения? Верно ли вы понимаете
иудейскую традицию мессианства? Читали ли прежде на арамейском языке
Евангелие от Матфея?

Матвей вздрогнул, услышав теперь имя «Матфей». Он вспомнил своего
одноклассника, который частенько обращался к нему так: Матфей.

— На арамейском не читал… — в интонацию иеромонаха вкралась какая-
то жалостливость.
— А вы, батюшка, ведь наизусть знаете заповеди блаженств… Позвольте, у
вас есть с собой Евангелие?
— Оно всегда со мной.
— Будьте добры, дайте-ка, — Арефий протянул руку. — На минуточку, —
археолог, как теперь наблюдал Волжанин со своей полки, открыл книгу и,
сказав «вот!», начал читать: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство
Небесное, Блаженны… блаженны». Уверен, батюшка, вы придерживаетесь
традиционного, христианского толкования понятия «нищие духом». Это,
по-православному, нищие люди — те, кто ничего не имеет, да? Полагаю,
Зигабен или Феофилакт Болгарский именно так толковали эту фразу. Все
толкователи объясняли её всегда и только так.
— А иначе от лукавого, — высказался Амвросий и подавил зевок.
— Иначе — ближе к даче, — хитро усмехнулся археолог. — Скажите мне,
батюшка, вы знаете, кто именно из современников Иисуса Христа называл
себя «нищими духом»?
— Ну, примерно понимаю.
— Скажите «да» или «нет».
— В целом…
— «Да» или «нет», батюшка!

Священник ничего не ответил, а лишь перекрестился. Его пальцы забегали
по чёткам.

— Видите, батюшка, как трудно сказать «нет»! Я отвечу сам, коль скоро
сам задал этот вопрос. «Аниэй руах», говоря по-арамейски…
— А вы знаете арамейский?
— Очень поверхностно. Но брат мой освоил его очень хорошо. Так вот,
нищими духом называли себя кумраниты — жители местности Кумран.
Очень набожные люди были. Фанатичные верующие, я сказал бы. Это они
любили покрывать лица и руки солью вперемешку с глиной, отчего на их
коже появлялись глубокие язвы и люди, будучи признанными больными,
выдворялись в пустыню, где стойкие ожоги проявлялись только сильнее.
Но эти набожные люди, считавшие себя мучениками за веру и Бога, гордо
переносили рукотворные мучения. Соль для них была нечто вроде вериг.
Ибо они называли себя «аншей малха» — людьми соли. Почему соли,
батюшка? Знаете или нет?
— Ну…
— Потому что завет Бога с людьми назывался евреями — заветом соли.
Ведь наверняка вы слышали что-то об этом?

Волжанин теперь вникал в разговор оживлённее. Оставаясь лежать на боку,
он моргал, округлял глаза и складывал губы трубочкой от удивления, когда
слышал то, о чём ранее не размышлял.

— Вы же читали, вот… «Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то
чем сделаешь её солёною?» Иисус обращается к кумранитам на их языке. И
они понимают его…

Волжанин, всецело поглощённый подробными рассказами археолога, этого
необыкновенного Арефия Самсоновича, отвернулся от стены и, подперев
голову рукой, рассматривал попутчиков, жадно прислушиваясь к каждому
их слову.

— Если же вернуться к заповедям блаженств, то я скажу так: Иисус, как
раввин (а его ведь называли равви!), как учитель, предлагает ученикам
свой путь к Богу — девять ступеней нисхождения по лестнице ведущей в
небо: в Царство Небесное — царство полноты духовного единения людей с
Творцом… Как это понимали евреи тех лет, той религиозной культуры. И
первая ступень нисхождения к возвышению (помните, «кто будет унижен
— тот возвысится»?) — ступень как раз духовной нищеты. И кумраниты,
как считал Иисус, уже стояли на ней. Когда духа (гордыни, амбиций) в
человеке мало, то заполняет человеческое тело — Дух Божий. Так же, как в
меха вливается вино.

Иеромонах молча перебирал чётки, склонив голову, устало смотрел в окно.
Беззвучно шевелились его губы. Он молился.

Потом, когда Волжанин вместе с археологом курил в тамбуре, он сказал
Арефию:

— Очень жалко батюшку, Арефий Самсонович. Выходит, вы его обличили
в невежестве.
— Нисколько. Амвросий умудрённый жизнью человек. Он верует так, как
может — в предложенную ему модель. В форму, так сказать. А есть и суть.
Форм много, а суть — одна, если только люди говорят на одном языке.
Когда-то… — затянулся археолог, и дым вышел через нос — синеватый,
почти прозрачный, — задолго до появления мобильных телефонов, один
гражданин, спешивший куда-то, спросил у встретившегося ему человека:
«Где таксофон?» Тот протянул ему мобильник: «Звоните!» А путник всё
твердил: «А таксофон где?» Вот в чём соль: кому-то был важен таксофон, а
кому-то — чтобы просто можно было позвонить.

Матвей кивнул, не зная, согласен ли с собеседником. Но всё же чувствовал,
что в словах археолога есть что-то настоящее. Не неоспоримая истина, но
просто ещё один способ взглянуть на мир. Другая сторона монеты. И в
этой резкой простоте Волжанин вдруг ощутил странную ясность: не нужно
непременно выбирать чью-то сторону, чтобы услышать другого.

Когда они вернулись в купе, отец Амвросий уже спал, укрывшись пледом,
а в проходе тихо постукивали колёса, урезая километры. Матвей лёг на
полку, закрыл глаза и понял, что вынес из этого разговора не новую веру и
не готовое объяснение, а что-то мирное и личное: умение слушать, когда
говорят на разных языках, и не спешить с ответом.


Глава девятая, в которой герой рассуждает о мифах


Миновав скиты — дощатые жёлтые домишки, из труб которых струился
голубоватый дымок и тянуло едой, — Волжанин подходил к причалу. Ему
казалось, что время смыло с острова важную тишину: паломники набегали
волнами, корабли шли караванами, и от былого уединения не осталось и
следа.

«Разве это отшельничество, — думал Матвей, — если под окнами ходят
толпы, будто по городской улице?»

И он вспомнил джипы у ворот главного корпуса и монаха в подряснике,
который сел на мотоцикл Kawasaki и, пригнувшись к рулю, умчался к
причалу, рассекая рокотом мотора хрупкую тишину. Волжанин когда-то
мечтал о таком мотоцикле, но сейчас эта мечта казалась пустой, нелепой.

«Легенда, — подумал он с горькой усмешкой. — Одна только легенда».

Припомнил он единственного истинного, как ему показалось, инока: тот
поднимался к братскому корпусу с чемоданом на колёсиках, не поднимая
головы, лишь часто оглаживая растрепавшуюся на ветру бороду — словно
непослушную жеребячью гриву. И ещё вспомнился иеромонах из поезда.
Что он, вот также возвращался откуда-то с чемоданом, ехал, может быть,
из Троице-Сергиевой лавры, и был грустен и задумчив. Или только казался
таким.

Матвей устроился за столиком у ларька на причале. Ветер теребил брезент
тента, старался унести пустые пластиковые стаканчики. Перед его глазами
лежала бухта: вода здесь жила как-то тише, чем там — за невидимой
чертой, где начиналась Ладога. По небу скользили облака, а на краю бухты
застыли деревья — лиственницы, сосны, ели: строгие, будто выточенные
из гранита. Они хранили суровое, торжественное молчание, в котором
слышалось что-то древнее, нечеловеческое, и эта тишина казалась весомее
любых слов. Вода в бухте была менее кипучей. Ветер набрасывался на
бухту короткими, усиливающимися порывами — будто пробовал воду на
прочность и, встретив её упрямую гладкость, отступал, оставляя лишь
лёгкую рябь. Здесь ходили катерки и немногочисленные моторные лодки,
оставляя на воде белые полосы, и они расходились к берегам волнами,
темнели и таяли на поверхности.

В памяти всплыл и другой фрагмент беседы в поезде. Когда Волжанин с
археологом вернулись в своё купе, историк Виталий Иванович, ехавший к
родителям в Питер, тогда тихо заговорил:

— Рассудите, как ловко всё устроено… «Взял на себя грехи». Представьте:
жил человек, учил, проповедовал, — заговорил об Иисусе Христе историк,
словно поджидавший возвращения попутчиков. — Потом его прокляли и
забыли. А спустя века богочеловек вдруг стал всем нужен. Востребован,
как сейчас говорят. И легенда сработала.
— Вы несколько упрощаете, — улыбнулся Арефий.
— Я просто стараюсь говорить понятно. Вот представьте себе: лет через
двести кто-нибудь решит создать новый миф. Вытащит из забвения какого-
нибудь именитого современника и облепит его экзотическими легендами.
Появится новый девиз, вроде: «Он погасил все долги». Поскольку люди
склонны к заимствованиям, апологеты нового учения станут утверждать:
«Он взял на себя все кредиты мира». Я убежден, что уже сейчас миллионы,
сотни миллионов, последовали бы за таким «спасителем».

Арефий хмыкнул:

— Мы наш, мы новый… миф построим.
— Точно так! — хохотнул историк.

Волжанин тогда промолчал, а теперь, глядя на озеро, вдруг почувствовал,
как эти слова ложатся на всё вокруг — на остров, и на монахов, и на его
собственные убеждения.

Он точно знал, как устроена способность человека к вымыслу. Как учёный
он понимал: птицы вьют гнёзда, бобры строят хатки, люди возводят дома.
Но только люди умеют сочинять. И в этом даре пряталась тень — ложь. Не
обязательно злая, не всегда сознательная, но неизбежная. Она рождалась
вместе с речью, сплеталась с мыслью, становилась частью памяти. История
обрастала слоями, как ствол ели — смоляными подтёками, в которых уже
не разобрать, где правда, а где домысел.

«Наука, — думал Волжанин, — отчаянно с этим боролась. Вечно искала
доказательства, ставила опыты, проверяла и перепроверяла. Доказательства
работали как волнорез, разбивая волны заблуждений». От этой мысли ему
становилось спокойнее. Он — эколог. Ведёт программы о дикой природе,
верит в факты, в проверяемость, в чистую логику. Да, в юности он многое
принимал на веру, был наивен. Но теперь он знал цену словам.

Чеканная формула «Кто не с нами — тот против нас» всплыла в сознании,
как врождённый рефлекс: простой механизм выживания, который когда-то
помогал стае держаться вместе, но со временем превращался в инструмент
разрушения. Волжанин видел в законченной формуле ту же логику, что и в
территориальном поведении животных: отчётливое деление на «своих» и
«чужих», за которым неизбежно следует грубая агрессия к последним. Она
крутила колесо истории, перемалывая несогласных, потому что была очень
удобна: не требовала сомнений, не оставляла места для полутонов. И это
тоже был миф — простой, убедительный и одновременно губительный.

И, однако, оставалось ещё что-то, с чем он не мог справиться. Осознание
собственного порабощающего пристрастия к деньгам. Деньги как маркер
успеха, придуманный однажды и принятый всеми. «И теперь я нахожусь
здесь, — подумал Волжанин, — не ради тишины, не ради поиска истины, а
потому что этот миф — о достатке, о признании — оказался сильнее».
Ветер стал резче, он будто хотел выдуть из головы лишние мысли. Матвей
достал сигарету, задержал её в пальцах, потом убрал. Воздух был таким
свежим, чуть солёным, штормовым и точно ликующим.

Волжанин смотрел на камни, на деревья, застывшие в своей молчаливой
неподвижности. Остров хранил легенды, время — свои, а он — свои. И все
они сплетались в один узор, в котором трудно было найти начало и конец.


Глава десятая, в которой герой видит удивительный сон


Теперь теплоход покидал Онежское озеро. За спиной остались Валаам,
Свирьстрой и Вытегра. На стоянке в Кижах Волжанин, словно готовясь
писать этюд, вглядывался в деревянные церкви и в саму природу — в то,
как вздрагивает свет на воде, и как солнце ложится на волны искрящимися
дорожками.

На берегу его взгляд задержался на доме Ошевнева — срубе-«кошеле» с
высокой светёлкой и галереей, опоясывающей весь второй этаж. «Вот бы
пожить тут с Тамарой хоть месяц», — подумал он и улыбнулся, вспомнив,
как она привычно хлопочет по дому. И тут же эта мысль отозвалась внутри
лёгкой неловкостью: он вдруг увидел все её старания не как проявление
заботы, а как робкое желание быть нужной — и ему стало стыдно за то, что
прежде он этого не замечал.

Его накрыла тихая, горькая отчуждённость. Он вспомнил, как прежде ему
хотелось забраться куда-нибудь подальше и скрыться от ассистентов. Как
во время съёмок, где-то на Валдае, пару раз он нарочно забредал в чащобу,
чтобы его потом долго не могли найти. Но его всегда находили.

«Конец августа, теперь ветер забирается под ветровку, кроссовки совсем не
годятся для долгих прогулок». Волжанину вдруг захотелось оказаться на
маленьком безлюдном островке, где можно беспечно лежать и подолгу
смотреть в небо, не гонясь ни за смыслами, ни за ответами.

Вспомнил он своих родителей и увидел себя прежнего — такого лёгкого,
стремительного, умевшего радоваться без причины, так ярко и просто, что
теперь в это почти не верилось. И следом накатило чувство вины: сколько
раз он был резок, невнимателен к ним. А они принимали его резкости как
должное.

Мысль о работе на телевидении теперь казалась ему зыбкой. «А вдруг тот
грибник на вокзале был прав? Вдруг я, правда, иду не туда?» — пронеслось
в голове.

Гуляя по заповедному острову, он часто останавливался перед церквями.
Церковь Преображения поразила его собранной, выверенной красотой: в
этих главах, похожих на высеченные из дерева луковицы, в строгой логике
срубов чувствовалось что-то древнее и надёжное.

После обеда он ушёл подальше от пристани и туристов, спустился к воде.
Рыбацкие лодки с приподнятыми носами скользили по волнам, оставляя за
собой лёгкие пенные дуги. Ближе к вечеру с севера надвинулась тёмная
стена тучи, а с запада ещё лился золотой свет. Остров, храм, пристань —
всё, что попадало в этот луч, горело тревожным багровеющим отсветом.
Вдали, у самого края шторма, висели тёмные полосы дождя, а над ними
тускло светилась радуга.

…Теплоход шёл к Горицам. Лежал Волжанин в каюте, а сознание его уже
плыло где-то между явью и сном. Ему снилось, будто судно встало у
Плёса. Он сошёл на берег, поднялся на гору Левитана и сразу заметил
мотодельтаплан: весьма лёгкую конструкцию с крылом и двумя креслами,
рассчитанными на пилота и пассажира. Рядом стоял человек в золотистом
шлеме и кожаных поручах. Среди туристов, щёлкавших фотоаппаратами и
курящих в беседке, только Волжанин видел его. Человек тот чуть наклонил
голову, подмигнул и махнул рукой — точно звал прокатиться.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не обращает на них
внимания, Волжанин подошёл и сел в переднее кресло. Пилот устроился
позади, надёжно зафиксировав грудь Волжанина ремнями. Мотор коротко
взвыл, крыло дрогнуло, и они резко пошли вверх. Сердце Матвея забилось
часто и гулко. На мгновение ему стало страшно, но тут он почувствовал
твёрдые руки пилота, придерживающие крепление, и страх отступил.

Сначала он смотрел только вперёд, туда, где ясное синее небо сливалось с
золотистыми лучами. Смотрел вверх — на крыло, залитое солнцем. Потом
осмелел и стал глядеть по сторонам, вниз — на уменьшающиеся домики,
на извилистые крутые берега, на тонкую одинокую нить дороги. А потом
крыло исчезло. Пропал мотодельтаплан, и гул мотора, и даже руки пилота.
Волжанин вдруг понял, что парит сам — без какой-либо опоры, без усилий,
только силой взгляда и желания. Он не чувствовал своего тела, не видел
себя — был лишь чистым движением, свободным и спокойным.

Он нырял к земле и снова взмывал вверх, кружился, как самолёт на вираже,
но не оставлял под собой даже тени. Один раз, оглянувшись, он увидел на
краю горы фигуру в золотом шлеме — человек спокойно сделал ему знак
рукой, будто уверяя, что всё идёт как надо. И тогда Волжанин рванулся
выше, туда, где звёзды казались живыми и будто шептали ему что-то на
своём, непонятном языке. Их серебряный свет пронизывал его насквозь, не
обжигая, а согревая изнутри.

А потом он резко очнулся — и обнаружил себя на узкой койке. На губах
застыла лёгкая улыбка, а в груди теплилось то самое, им давно забытое
чувство, знакомое с детства: счастье оттого, что он просто проснулся.

Вечером теплоход спешно покидал Горицы. Днём все ездили автобусом в
Кирилло-Белозерский монастырь. У самой воды Волжанин поднял горсть
густой пены, выброшенной волнами на берег. Она была облачной, мягкой,
почти шелковистой, и он никак не мог понять, откуда она берётся. Сосед
по столу ресторана, оказавшийся рядом, сказал, что такая пена появляется,
когда в монастырь входит светлая душа. И Волжанин усмехнулся про себя:
«Легенды…»

На выходе из монастыря, который больше напоминал музей, он задержался
у полустёртых фресок надвратного храма. На одной из них был изображён
ангел — с крыльями и золотым ореолом над головой. Волжанин
всмотрелся в строгие черты лица и улыбнулся совпадению: нимб показался
ему тем самым золотым шлемом, а взгляд — внятно знакомым.


Глава одиннадцатая, в которой герой возвращается в Москву


Когда теплоход левым бортом причаливал к пристани городка Мышкин,
Волжанин чувствовал себя разбитым: с утра его знобило, ныла поясница.
«Ну вот, повалялся на траве, посидел на сыром песке», — мысленно ругал
он себя, наливая остывший чай. В окне плясали люди в ростовых костюмах
мышей — они неуклюже подпрыгивали под дождём, и от этой нелепой
картинки на душе Волжанина становилось ещё тягостнее. «Какая ерунда,
— пробормотал он, — делать людям нечего». Решил не покидать каюты.

Но позже всё же сошёл на берег. Дождь не унимался — мелкий, колючий,
он хлестал по лицу, а порывы ветра с Волги пробирали до костей. Губа по-
прежнему ныла: герпес давал о себе знать уже второй день. Матвей сразу
решил: ни в Музей мыши, ни в картинную галерею, ни куда-либо ещё он не
пойдёт. Просто побродит в удовольствие по городку, который столько лет
исправно встречал теплоходы с туристами.

Взгляд зацепился за колокольню Никольского собора — не очень высокую.
Сам же храм был неприметный, с простыми белыми колоннами. Не ради
любопытства, а скорее чтобы хоть чем-то занять себя, Волжанин поднялся
наверх по узкой металлической лестнице.

В надсводном помещении царил беспорядок: в углу покоился потемневший
от времени крест, а рядом, на шатком столе, громоздились иконы, будто
сложенные в спешке. Вблизи стоял шкаф с перекошенной дверцей — в нём
тоже что-то хранилось, но разглядеть не удавалось. «И как тут вообще всё
это оказалось?» — тихо проворчал про себя Волжанин, удивляясь такому
тихому запустению.

Выйдя на смотровую площадку, он замер у перил. Колокола — большой в
окружении трёх маленьких — висели неподвижно, и в этой тишине город
казался особенно беззащитным. Ветер здесь гулял сильнее, пробираясь под
одежду, но Матвей не спешил уходить. Он стоял один, будто отделённый
от всего мира этой высотой, и смотрел, как небо сливается с Волгой где-то
на горизонте. Перед мутным взором разложился русский пейзаж: изгиб
реки, зелёные кроны, крошечные фигурки людей, суетящихся у пристани,
машины, мелькающие на извилистой дороге, и чужой белый теплоход,
неторопливо отходящий от берега.

И вдруг что-то внутри него словно щёлкнуло: пространство перестало быть
просто вместилищем или субстанцией. Оно будто вошло в него, заполнив
пустоты, которые он так долго не замечал в себе. Он не думал о высоких
материях, не формулировал никаких откровений — просто почувствовал,
как всё вокруг — река, небо, город — стало частью его самого, как будто
долгие годы он жил в тесной комнате, а теперь дверь распахнулась, и он
наконец-то вдохнул полной грудью.

Это чувство было не громким, не торжественным — скорее тихим, почти
незаметным, но оттого ещё более настоящим. И именно оно подтолкнуло
его достать телефон и набрать родителей.

— Батя, скажи маме, что я её очень-очень люблю. И тебя тоже. Просто…
захотелось сказать.

Потом он позвонил Тамаре. Она не сразу узнала его голос.

— Матвей, это ты? Что-то случилось?
— Нет, всё хорошо, Томик, — он невольно улыбнулся, проводя ладонью
по лысине. В глазах защипало, и голос чуть дрогнул. — Слушай, я тут…
соскучился, наверное. Знаешь, очень хочу тебя увидеть и просто посидеть
рядом, поговорить ни о чём.
— Соскучился, Мотька? А почему же ты не звонил, трубку не брал…
— На озёрах связь никакая… Но теперь я еду. Буду послезавтра в Москве.
— Ладно, — в её голосе послышалась улыбка. — Буду ждать.

Потом, когда спустился на землю, он сам не понял, как ноги привели его ко
входу в храм. Внутри было довольно зябко и неуютно темно, пахло воском
и сыростью. Тускло мерцали огоньки свечей, и в этом полумраке тишина
казалась звонкой и почти осязаемой. У свечной лавки стояла женщина —
единственная, кроме него, в храме. Матвей помедлил, подбирая слова.

— Подскажите мне, пожалуйста… тут есть какая-нибудь особо почитаемая
икона? — спросил он, сам удивляясь тому, что произносит это вслух. Ему
не нужно было чудо — скорее хотелось найти хоть что-то, что удержит это
странное, нежное чувство, осенившее на колокольне.

Женщина окинула его коротким, внимательным взглядом и молча указала
на икону в громоздком резном окладе. На ней был изображён седобородый
старец; Матвей не знал, что на голове у него митра, и подумал про себя:
«Будто в золотом старинном шлеме». Но взгляд святого был не грозным, а
спокойным, будто он знал о всех тревогах каждого приходящего к нему.
Волжанин шагнул.

Прежде он купил толстую свечу, зажёг её от другого огонька и поставил в
подсвечник. Подойдя ближе, он осмотрительно коснулся лбом холодного
стекла, прикрыл глаза и постоял так несколько мгновений. Безмятежность
наполнила его.

Когда он вышел, то дверь тяжело скрипнула, но он почти не заметил этого.
Ему вдруг показалось, что за спиной разливается живое тепло — будто он
в ненастный день приблизился к вентиляционной шахте метро. И, правда,
на улице холодный ветер по-прежнему налетал порывами, но теперь он не
резал кожу, а ласкал. Капли дождя показались ему тёплыми, как слёзы, и
Волжанину вдруг стало очень жарко, будто внутри него распалили печь, и
она теплилась.

Вернувшись в каюту и заварив свежий чай, он с удивлением заметил, что
отёк на губе несколько спал.

А ровно через день, в пять часов вечера, Волжанин окончательно сошёл на
берег. «Пока, "Радищев", дорогой друг», — мысленно попрощался он с
теплоходом, который успел стать ему временным домом. Здание Северного
речного вокзала, обновлённое ремонтом, выглядело непривычно нарядным,
но Матвей быстро покинул его и заказал такси. Уже подходя к выходу из
парка, снова набрал Тамару.

— Ты уже в Москве? — в её голосе слышалась радость.
— Да. Слушай, — он постарался говорить спокойно, но сердце всё равно
билось быстрее обыкновенного. — Возьми паспорт и будь через полчаса на
Чистых прудах. Может, успеем сегодня… кое-что решить.
— Что, Мотька? Куда? — она запнулась, но в этой паузе он услышал, что
она уже всё поняла.
— У метро. Я буду. Через полчаса.

Такси подъехало очень быстро. Матвей прыгнул на заднее сиденье, и тут
же завибрировал телефон. «Что-то забыла спросить, суетливая натура», —
вздохнул он, доставая смартфон. Решил, что ему звонит Тамара.

— Наконец-то ты объявился, пропащая душа! — голос Вилена звучал не
столько сердито, сколько облегчённо. — Ты где потерялся? Я тебе пишу,
звоню…
— Прости, Вилен, связь была плохой. Только на берег сошёл.
— Ну и ладно, главное — на связи. Слушай, старый проект закрыли, но у
меня новое предложение. Парк Крюгера, Южная Африка. Снимаем серию
про сафари: львы, бегемоты там, крокодилы, ночи в бунгало, звуки дикой
природы… Звучит неплохо, да?
— Африка… — Матвей на секунду замер, пытаясь уложить это в голове.
— Точно, Африка, — подхватил Вилен, но уже без прежнего напора. — И
деньги хорошие: тебе уже выписана частичная предоплата, я всё устроил. Я
же правая рука генерального… Десять миллионов тебе сразу в руки, после
подписания договора. Остальное — после выпусков. Это серьёзный проект,
Матвей.

Волжанин помолчал, рассеянно глядя, как за окном проносятся городские
улицы. Пальцы его слегка дрожали, но не от волнения, а от осознания
необходимости выбора. Он понимал: любой выбор — это не просто шаг
вперёд, это всегда отказ от чего-то значимого. И сейчас ему предстояло
отказаться либо от будущего, либо от прошлого, которое держало его за
руку. И это был Вилен.

— Я сейчас в такси, еду в центр, — наконец сказал он.
— Отлично, тогда сразу ко мне в офис. Кира уже занимается визой.
— Вилен, послушай меня, — Матвей сжал телефон крепче, — мне нужно
сначала кое-что уладить здесь. Дай мне пару дней, ладно?

В трубке повисла короткая пауза.
— Пару дней, — повторил Вилен уже тише. — Ладно. Но не затягивай,
сроки горят.

Волжанин облегчённо выдохнул и убрал телефон. Такси плавно влилось в
поток машин, а он всё смотрел вперёд, — туда, где город становился всё
ближе, привычнее и роднее. Вдруг телефон снова завибрировал. На экране
высветилось: «Томик». Матвей улыбнулся и нажал на кнопку приёма.