Над одром Пороховского

Внимание, внимание, говорит радиостанция Временного Правительства Республики Блитвы, передаем важное сообщение! После смерти полковника Пороховского министр внутренних дел доктор Бургвальдсен и бригадный генерал князь Блитвогорский взяли власть в свои руки и призывают блитванцев соблюдать Порядок и Спокойствие. Внимание! Блитванцы, сейчас, когда мы вам об этом сообщаем…

В голосе диктора, вещавшего миру о смерти Пороховского, чувствовалось что то похожее на страх собаки, принявшейся выть над трупом хозяина. Из черной, как лакированная табакерка, коробки раздавались полные ужаса причитания, и вот тогда то Нильсен, слушая на балконе отеля в звездной тишине последние известия, сообщаемые волшебным ящиком, неожиданно узнал о смерти Самодержца Блитвы, смерти, ожидаемой уже не первый год, смерти, о которой он мечтал как о единственном спасении, смерти, что кажется ему теперь банальной, обыкновеннейшей констатацией факта, одновременно до ужаса непостижимой в своей таинственности.

Кристиана Пороховского сровнял с землей одним-единственным выстрелом из револьвера в затылок его личный адъютант ротмистр Флеминг-Сандерсен. Таким образом Командующий Блитвы отрапортовал перед «Генералиссимусом над всеми войсками» в крови и пороховом дыму, ведь именно это словосочетание он, Пороховский, провозгласил своим девизом еще двадцать лет назад, когда, забросив неправильные греческие глаголы, устремился в политику – plumbum et pulvis et nihil aliud!

Где оно, то далекое утро, когда они, семнадцатилетние, возвращались с первой экскурсии на анкерсгаденское побережье и когда, наблюдая из утреннего поезда очертания милого Города, плывущего со своими колокольнями по голубому простору солнечной равнины, они мечтали об освобождении из под арагонского скипетра, когда Кристиан, вдохновленный поэзией солнечного утра и треском арагонских пулеметов, формулировал свой исторический девиз о свинце и порохе?

Близ железнодорожного моста над грязной и вздувшейся после ночного ливня Ильменгой раздавалось резкое тарахтение пулеметов – на лугу возле железнодорожного полотна арагонские отряды проводили учебные стрельбы, а Кристиан под лай дымящихся, кровожадных стволов, в дыму ружейного пороха патетически декламировал свой девиз о свинце и порохе как о единственном спасении для Блитвы. С тех пор до сегодняшнего дня полыхают пожары и гремят пушки, а вот здесь, в «Медузе», на балконе отеля под треск винтовок и грохот взрывов Нильсен прислушивается, как за шелковой занавеской жестяной голос портативного радиоприемника истерическим тремоло описывает последнюю фазу сопротивления сил, верных Пороховскому, в центре Блитванена.

Вместе с невнятными словами диктора клубами валит дым, густой и чадный, такой чадный, что сквозь плотную пелену едва проступают очертания старой Ярловой крепости над рекой. В центре между Валдемарасовым Полем и Иезуитской площадью, от Бернардинского монастыря до бульвара Раевского и дальше, вплоть до площади Святого Павла идет последняя битва вокруг одра полковника Пороховского, во славу и честь трупа мертвого Кондотьера. Против временного правительства министра полиции Бургвальдсена, который, хладнокровно восприняв смерть диктатора и объявив осадное положение во всей стране, провозгласил себя главой Правительства Республики, восстала группа бурегардских офицеров, верных до гроба своему Командующему. Они не сложили оружия и оказывают сопротивление отрядам Бургвальдсена.

В самом центре города от моста Святой Барбары и до монастыря доминиканцев, от бульвара Республики и до улицы Променад, на мостах и в аллеях на набережной, в парках и на улицах нет ни живой души. Город с его старыми крышами, закрытыми окнами со спущенными жалюзи и запертыми дверями призрачно пуст; на колоннах перед мостом Святого Иоанна Златоуста (триумфальной аллегории во славу победы Пороховского под Плавистоком) разгоряченные кони блистательной Золотой Квадриги в громе пушечных залпов отчаянно встают на дыбы, пытаясь вырваться из хаоса, обрушившегося на столицу Блитвы, словно адское искушение. Один за другим через равные интервалы на железнодорожной станции грохочут взрывы. Это взлетают на воздух нефтяные резервуары компании «Орел Блитванский», а на пустой площади перед университетом в темно синем парадном мундире, с длинным красным плюмажем на серебряном шлеме несется галопом один-единственный улан полковника Пороховского, один-единственный глашатай смерти и краха.

Приглушенный бас-баритон диктора что-то гундит о том, что безумная горстка идиотов отказалась сдать оружие Законному Правительству, и пока вокруг Крепости и Дворца в Бурегарде все еще ворчат батареи, пока идет бой за поддержание Порядка, Труда и Закона, в слепых конвульсиях завершается одна из самых кровавых глав блитванской истории. Глухие пушечные выстрелы и треск пулеметных очередей заглушают сопровождаемый звуками военного горна голос другого диктора, призывающего блитванских граждан ко всеобщему вниманию.

Внимание, внимание, говорит радиостанция Временного Правительства под председательством министра Бургвальдсена.

Внимание, блитванцы! Безумная горстка преступников отказалась подчиниться Временному Правительству и сложить оружие. Они засели в Цитадели и оказывают сопротивление правительственным войскам! Внимание, внимание, кто не сложит оружие до полуночи, будет расстрелян на месте! Внимание, внимание, говорит радиостанция Законного Правительства Республики Блитвы от имени министра Бургвальдсена и главнокомандующего, бригадного генерала князя Блитвогорского! Согласно статьям 33, 14, 42 и 15 Конституции на всей территории Республики объявлено осадное положение! Все командиры дивизий, бригад, полков и батальонов, всех конных эскадронов, батарей и других воинских частей в полевых условиях и в гарнизонах должны находиться во главе своих подразделений и лично отвечать за поддержание строгой дисциплины согласно параграфам Устава 124, 137 и 167, а связь с Главным Штабом должна быть установлена незамедлительно через курьеров или по телеграфу, шифр Ильменга 7 или T-22. Исполнять немедленно!

Министр Бургвальдсен возложил на себя обязанности Председателя Правительства до формирования нового правительства после возвращения из эмиграции председателя Бауэр-Кметиниса, законного представителя блитванского народно-демократического парламентского большинства!

Блитванцы, внимание, внимание, говорит радиостанция Законного Правительства, слушайте обращение ротмистра Флеминг-Сандерсена, который, пожертвовав собственной жизнью, освободил Блитву от тирании. Внимание, передаем обращение Флеминг-Сандерсена.

БЛИТВАНЦЫ! Я УВЕРЕН, ЧТО ДРУГОГО СПОСОБА НЕ БЫЛО. Я УСТРАНИЛ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ, КРОМЕ СЕБЯ, НЕ ПРИЗНАВАЛ НИ БОГА, НИ ИСТИНЫ, НИ РАЗУМА, НИ СПРАВЕДЛИВОСТИ. СВОЕЙ СМЕРТЬЮ Я ГОЛОСУЮ ЗА НИЛЬСА НИЛЬСЕНА, ПОТОМУ ЧТО В ЭТОМ СУДЬБОНОСНОМ ДЛЯ БЛИТВЫ МОМЕНТЕ НИЛЬС НИЛЬСЕН – ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО МОЖЕТ ВЕРНУТЬ НАШУ СТРАНУ НА ПУТЬ СЛАВЫ И СВЯТЫХ ТРАДИЦИЙ НАШИХ ДЕДОВ. ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДНАЯ И СЧАСТЛИВАЯ РЕСПУБЛИКА БЛИТВА!

Блитванцы, мы зачитали вам важные сообщения Временного Правительства! Сохраняйте спокойствие и дисциплину! Да здравствует доктор Алдо Кметинис, представитель народно-демократического парламентского большинства! Да здравствует доктор Нильс Нильсен! Да здравствует Блитва!

«Что за чудо этот растревоженный, буйный, сумасшедший дом, эта фантастическая пляска кровавых трупов и бесов, этот взрыв преступлений и смертоубийств, грохочущий из волшебной лакированной коробки. Но стоит лишь прикоснуться кончиком указательного пальца к металлическому колесику – и тишина, абсолютная космическая тишина, и ты в полном одиночестве, на балконе, над твоей головой распростерлась ласковая звездная ночь с неисчислимыми сверкающими тропинками, перекрещивающимися на синем стекле неба, как пунктирные кривые линии на выкройках женских платьев в старинных модных журналах, которые листала покойная мама Нильсена, согнувшись над своей швейной машинкой. Пороховский был ее любимчиком, из всех мальчишек она особо выделяла Кристиана, и сегодня над его гробом она расплакалась бы, словно убили ее родное дитя», – вглядываясь в темноту под застывшим в молчании синим звездным шатром, подумал Нильсен, чувствуя, как ему было бы до отвращения неприятно, если бы ему сейчас, здесь, на этом балконе, пришлось признаться своей матери, что именно он лично отправил ее любимца на те берега, где все человеческое теряет земной смысл! «Пришлось бы посмотреть женщине в глаза и признаться во всем, а она ничего бы не поняла, конечно, ни одного слова. Ну что можно сказать мертвой матери? Как бы она могла понять смысл его слов, что Кристиан так же слепо и исступленно жаждал смерти ее сына, и не слети сегодня с плеч голова Пороховского, то не удержаться бы и голове ее единственного сына, недолго ему суждено было бы любоваться на такие страшно далекие и холодные звезды над балконом. Для покойной матери Нильсена Кристиан и Нильс остались детьми, звенящими коньками, промерзшими до костей, пушистыми от покрывшего их инея, как маленькие зайчата, детьми, которых мама угощает чаем с джемом и смазывает им обветренные руки глицерином, дорогими и благопристойными детьми. Как же так получилось, что близкие друзья ожесточились друг против друга, как дикие звери, и в чем причина, что все так глупо, до ослепления безумно вылилось в бессмысленную ненависть?»

«Что за кретинизм, – очнулся Нильсен, – рассуждаю, словно толстовец. Старый граф никогда не был мне сколько-нибудь симпатичен. Но в итоге, в этот момент, когда над Блитвой, как знамя, взвилось его Имя, когда его Имя выкрикивает мертвец из своей кровавой могилы как политический лозунг, когда голова того юноши подкатилась к его ногам на балконе, предаваться печальным размышлениям, словно бесстыдная баба, недостойно мужчины! Да, он желал заполучить головы этих преступников, во имя логики и морали он хотел их гибели, и он не был и не будет безразличен к этой смерти! Смерть Кристиана Пороховского есть смерть, от которой не следует отрекаться, перед своей собственной совестью, ее надо рассматривать как свое частное, так сказать, личное дело. Он хотел этой смерти, он целый год ничем другим не занимается, как постоянно взывает к этой смерти, проповедует ее. А сейчас, когда эта смерть наступила, когда она на самом деле случилась и стала неопровержимым фактом, сейчас уходить от ответственности позорно, недостойно, это просто несовместимо ни с его собственной совестью, ни с этим величественным и недвижимым морским простором, где здесь и там слышен зловещий шепот в расщелинах скал, где чувствуется, как медлительна, но коварна жуткая черная масса вод, а вдали, над глухонемой пучиной рассыпается фантастический водопад звезд, одна из которых особенно ярко мерцает под балконом в черном зеркале. Ни всплеска рыбы, ни голоса, ничего, кроме темноты и одиночества, а напротив, на другой стороне залива, время от времени, через равные промежутки вспыхивает свет маяка, равномерно, как тиканье часов. И там, вдали, так же методически в размеренном ритме зажигается другой, они как бы разговаривают между собой, а может, что то приказывают друг другу. Вдали виднеется неподвижная светлая горизонтальная полоска корабля. Птичье пение. Это соловей Карины… А Пороховский мертв, Карина мертва, Керинис, Георгис и Олаф – все мертвы, а ведь это началось когда то давно как детская игра! Притащили на блитванские берега знамена “свободы”, после многих веков – знамена блитванской “свободы” здешним нищим рыбакам, кровавые знамена, а арагонские латники преследовали их по пятам, кого то убили здесь, а кого то там, кто то сидит в тюрьме уже не один год, а кому-то переломали ребра, и Блитхауэра поглотила тьма. Вот вам цена кровавого апофеоза Победы Пороховского, которая подыхает этой ночью смертельно раненная, как раненый бык на арене в луже крови, причем Нильсен один из тореадоров. Именно его шпага стала причиной того, что из поверженного бурегардского чудовища потек пурпурный ручеек. А сейчас, когда все блитванские колокола умолкли, когда по пустой площади перед университетом, словно вестник смерти, галопом скачет один-единственный улан Кристиана Пороховского, какой сейчас смысл ломать голову над глупыми вопросами, разумно ли то, что он позволил себе увлечься таинственной ненавистью?»

Угрюмый и потерянный, Нильсен не отрываясь смотрит в черную толщу воды, все еще находясь под впечатлением сумбурной радиопередачи, из которой не понять, кто взял власть, кто кому угрожает, кто обороняется и почему вдруг гремят пушки над Блитваненом, если Бургвальдсен с бригадным генералом князем Блитвогорским взяли власть, кажется, временно, до возвращения Кметиниса, а кто не сдастся, тот будет расстрелян…

«А не случись все это с Пороховским, останься он самым обыкновенным, безвестным адвокатом в маленьком городе Блитванене, как бы тогда все обернулось? Он бы отличался от своих коллег-адвокатов дорогими лаковыми шведскими ботинками, английским кроем своего пиджака цвета маренго и смокинга, Кристиан не носил бы ни ботинок на резиновой подошве, как его коллеги-адвокаты, ни брелка на цепочке для часов, ни золотых браслетов и орхидей в петличке, и вообще, Пороховский, пожалуй, прожил бы жизнь блитваненского адвоката весьма элегантно, как поклонник мудрости savoir-vivre (1), и был бы знаменит своими неповторимыми, разумеется, дорогостоящими выступлениями в защиту на сомнительных судебных процессах. И Блитхауэр был азартным, и Керинис, и Петерсен, и Георгис, все они были заядлыми картежниками, но не им выпал выигрыш на бурегардской рулетке. Игра проиграна, сейчас крупье вовсю загребает лопаткой блитванские банкноты, облигации, валюту, цехины, звонкое золото и серебро в пользу Нильсена, сейчас в банках и на биржах этого края на Ильменге произносят имя Нильсена, человека, которому повезло в картах, сейчас громыхает пальба у старой Ярловой крепости, рушатся колонные залы Бурегарда, пылают факелы, а здесь жизнь Нильсена течет, словно клепсидра (2), неслышно, и кажется, что все уже на исходе, только несколько минут осталось. А если действительно так, следовало бы прежде всего успокоиться, закрыть за собой дверь окончательно и по возможности тихо; нет, не умереть, а уйти от людей, пожить своей собственной жизнью, потому что в итоге все-таки это ведь тот самый роковой вопрос под звездами».

Стук в дверь. Снова стук, нервный.

– Кто там?

Ворвался камердинер.

– Международный вызов по телефону у портье, господин доктор, пожалуйста…

– Кто звонит?

– Не знаю, халомпештинская междугородная, Хунния, какое-то министерство, очень важно, пожалуйста…

Нильсен спустился по устланной красной дорожкой каменной лестнице с белыми перилами и точно такими же балясинами, как у него на балконе. Их тени шествовали тогда по потолку в свете рыбацкого фонаря, словно маленькие, надменные гвардейцы на параде в ту печальную ночь, когда Карина плакала на балконе, а он не мог ее утешить. «Все это уже было безумием и болезнью… И ее плач, и пение птицы, и удар острогой в живую плоть осьминога в черной, отвратительной воде».

Тяжелый, затхлый воздух в обитой зеленой материей, герметически закрывающейся телефонной кабине, воняющей полицейской каталажкой. Старая, усталая, смертельно больная муха безуспешно пыталась взлететь возле высохшей чернильницы на пульте между разорванными телефонными книгами соседствующих республик – Блитвы, Блатвии и Хуннии. И вот в такой душной кабине с отчаянным жужжанием демонического крылатого существа, обреченного на смерть, Нильсен, инстинктивно понюхав телефонную трубку («уж не отравлена ли, как бельведерские телефоны?»), приложил к уху холодную пластмассовую раковину и почувствовал, как стук его сердца отдается в трубке, будто усиленный микрофоном. «Дохлые мухи, отравленные телефоны, смрад кутузки, тюремной одиночки, больное сердце, пушки, виселицы, осадное положение. Кто не сдается, будет расстрелян на месте, – все что то такое и подобное».

– Алло, алло…

– Канцелярия графа Токая, министра иностранных дел Республики Хуннии, прошу господина доктора Нильса Нильсена!

– У телефона, говорит доктор Нильсен, я к вашим услугам.

– Это действительно вы, господин доктор, лично?

– Да, у телефона доктор Нильсен, Нильсен у телефона, я слушаю.

– Соединяю вас с доктором Кметинисом, председателем доктором Алдо Кметинисом, извольте.

– Прошу вас, доктор Нильсен у телефона, говорит доктор Нильсен, алло!

– Это вы, Нильсен? С вами говорит Бауэр-Кметинис! Узнаете мой голос? Я вас едва слышу, алло, алло, говорит Кметинис!

– Да, да, слышу вас, доктор, пожалуйста, у телефона Нильсен.

– Нильсен, это говорит доктор Бауэр-Кметинис. Узнаете мой голос? Вы слышали, что случилось у нас?

– Слышал, но толком ничего не знаю. Только что передавали радиорепортаж из Блитванена и обращение Временного Правительства. И это все, алло!

– Слушайте, Нильсен, я буду краток. Вы слышите меня? Застрелили Пороховского, он мертв. Алло, вы слышите меня? Слушайте, это очень важно, Пороховский стал жертвой покушения, застрелили Пороховского, вы это слышали? Его убил личный адъютант. По согласованию со мной и князем Блитвогорским власть взял Бургвальдсен.

– Да, да, слышу, но там все еще стреляют, объявлено осадное положение.

– Да, да, знаю, это не важно, это мелочи, власть полностью в руках Бургвальдсена и князя Блитвогорского…

– Какого Бургвальдсена, профессора Бургвальдсена?

– Нет, нет, сына старого Бургвальдсена…

– Ах так, сына, значит, это Бургвальдсен младший, вот как, а уж не он ли и левая, и правая рука в Бурегарде?

– Слушайте, Нильсен, этот человек предоставил себя в мое распоряжение. Впрочем, это сейчас детали, несущественные детали. Бургвальдсен с моего ведома взял власть, я дал ему свободу действий, я отвечаю за все. Алло, вы слышите? Я звоню вам по телефону нашего друга, графа Токая, он тоже здесь. Вы слышите, алло, алло? Я сию минуту лечу домой, наши друзья здесь предоставили мне самолет, я должен переговорить с вами, то есть… Да вот он, здесь! Я пошлю к вам доктора Лупис-Маснова, вы знаете его, он был министром почты и телеграфа во втором кабинете Мужиковского, теперь же он возьмет портфель министра полиции. Вот он! Он отправляется за вами на автомобиле, будет у вас около полуночи, он мой представитель и человек, которому я полностью доверяю. Алло, доктор, слушайте, Маснов все вам объяснит, вы должны безусловно принять пост Президента Республики, и я думаю, что было бы разумно, если бы вы сразу же выехали с Луписом, вы нам нужны, то есть речь даже не о нас, а о Блитве, вы нужны Блитве, это все! Я вас прошу, алло, это важно, у меня нет больше времени, вам все объяснит доктор Лупис, граф Токай вас приветствует, он хочет сказать вам несколько слов.

– Алло, алло, доктор, у телефона Токай, рад вас слышать. Знаете, вы были на грани утраты всех наших симпатий, а ведь в этой части света не было более искренних поклонников ваших действий, чем мы в Хуннии, однако же вы не захотели принять наше дружеское приглашение, демонстративно пренебрегли гостеприимством нашего Президента, предпочтя тех господ-отравителей у наших дорогих соседей. Тем не менее я рад слышать ваш голос, надеюсь, у нас будет возможность встретиться, – выпалил все это в телефон граф. – А вот еще и доктор Лупис хочет сказать вам несколько слов…

После шепелявого и возбужденного Лупис-Маснова, который угоднически, со службистским рвением промямлил, что выезжает и в худшем случае самое позднее примерно в час ночи будет иметь честь прибыть к Нильсену, «поскольку дороги в Коромандии действительно в жалком состоянии, и нельзя рассчитывать на скорость более 40 километров в час», снова заговорил граф Токай и высокомерно, торжественно и неумеренно сладкоречиво поздравил Нильсена, «выразив искреннюю, необычайную радость, что именно он лично первый шлет свои добрые пожелания вновь назначенному Президенту дружественной Республики, с которой его страна, по сути дела, связана вековой дружбой».

Прервав связь невежливо, молчком, будто возникли неполадки на линии, Нильсен холодно, почти грубо обратился к портье:

– Послушайте, прошу вас, дорогой, извольте, вот вам пятьсот леев, и будьте так добры, независимо, кто меня просит, – меня нет, я умер, я уехал, я сплю, я исчез, понимаете, исчез! Прошу вас по-дружески, больше меня здесь ни для кого нет, что бы там ни было. Вы меня поняли? Вот вам еще триста леев, больше у меня нет мелких денег, когда приедет этот доктор Лупис-Маснов, он приедет примерно в два часа на автомобиле, тогда позовите меня, я его жду, мы с ним условились, и прошу вас по-дружески, дорогой, доктор Лупис-Маснов, запомните, прошу вас, он следует через Абато, только его я принимаю.

Возвратившись в свою комнату на втором этаже, раздраженный и нервный, он рухнул на кровать одетый, в пиджаке и брюках, в ботинках, руки подложил под голову и, уставившись в потолок, застыл без движения как мертвый, с ощущением появляющейся головной боли, пока еще витающей по комнате в змеиных кольцах желтоватого дыма.

Кровать была медитерранская, двуспальная, и Нильсен зарылся головой в подушки точно на том месте, где когда-то спала Карина, и в своем дыхании, смешанном с теплом пуховых подушек, ощутил запах волос Карины, разлившийся по белому полотну; а по потолку в отсвете рыбацкого фонаря снова тихо двинулась процессия пузатых, маленьких и надменных полковников-балясин, один за другим, один за другим, как будто в такт барабана, как будто перед ним, Президентом Республики, проходит парадным маршем это маленькое войско фантастических теней карликовых гвардейцев, а из подушки струится чувственный, пьянящий запах волос Карины, запах, который многие годы убаюкивал Нильсена, потому что люди больше принюхиваются, чем словесно находят понимание, и это – истина, утверждал Блитхауэр, но и его убили.

«Сколько же всего он успел уничтожить и растоптать в своем окружении, в кругу своих самых близких друзей, и какие тени из его жизни потревожены на этом диком, примитивном бале скелетов, а воспоминания его чадят, как потухший факел, становится все темнее вокруг, и он едва ориентируется во мраке. Вот, словно вестник смерти, появился Георгис и напомнил ему вскользь про давнишнюю карнавальную пирушку, когда они пьяными возвращались с бала-маскарада, а жена Нильсена Агнесса была в одеянии монахини-кармелитки. Была ли Агнесса в тот вечер действительно наряжена кармелиткой, или Георгис упомянул об этом просто так, для начала любезного разговора? А вот поди ж ты, все у него распалось с Агнессой, и он даже не знает, чем она занимается и жива ли она сейчас, держит ли по-прежнему фотоателье около Курфюрстендамм и живет с каким то боливийцем, архитектором из Каракаса или Гондураса, моложе ее на семь лет? И об этом ему кто то сказал, а он отнесся крайне равнодушно, как будто речь идет не о жене, с которой он венчался у доминиканцев в Колосторе, а Пороховский был его шафером, и после свадебного обеда у каноника Нильсен с Агнессой уехали в Таормину – несбывшийся сон Карины. Каринина Таормина, о боже, как она мечтала, несчастная, о далекой голубой Таормине, а теперь вот после всего, что произошло, он, кажется, на самом деле превратился в прах и не может уже двигаться. В молодости он любил Верлена, ах, это цыганское тремоло верленовской скрипки!»

Нильсен вздрогнул и вскочил, как солдат, которого застали спящим на посту. Он позвонил настойчиво и громко. Слуга появился после долгой паузы растерянным, ведь не было случая, чтобы Нильсен звонил ночью. Он попросил его принести бутылку коньяка.

«В Легионе коньяк пили прямо из горла, так гораздо лучше». Когда слуга принес коньяк, он сделал хороший глоток, будто это пиво, и, опорожнив полбутылки, снова очутился на балконе под глухими звездами, как обезьяна в клетке. «К чему все эти глупости? Будем логичны! Зачем создавать дилеммы из ничего, будто совершен отход от своих убеждений, своих моральных позиций? Неужели он капитулировал, пересмотрел хотя бы одну свою моральную позицию, неужели действительно превратился в прах, и что за черт его преследует словно жалкого недотепу? Он все еще может желать, он все еще правильно и последовательно мыслит о людях, о вещах и обстоятельствах, его мысли ясны и логичны, он четко различает истину и ложь, добро и зло, и неправда, что он был до такой степени самолюбив, чтобы заботиться только о себе; ведь если бы он думал только о себе, он сейчас бы не пялился на этом глупом балконе на эти глупые звезды. Он все еще живет как человек, и сердце у него не огрубело, сердце его надежный компас, он действует свободно по закону своего сердца, и у него нет причин впадать в безумную тревогу; необходимо собраться с мыслями, необходимо решить свои проблемы, надо определить, что он хочет сейчас, здесь, в этот вечер, надо сдержать свои нервы, воля движет мирами, человеческая воля…»

Он вернулся с балкона и, выпив коньяк до дна (это была маленькая бутылка отчаянно горького коромандийского спирта отечественного, так называемого национального производства, явно предназначенного для продажи в вагонах-ресторанах), снова позвонил пронзительно и громко, будто подавая сигнал тревоги.

В дверях появился портье.

– Ну хорошо, дорогой, где же вы, я уже полчаса звоню! Неужели это единственный коньяк, который вы подаете в отеле? Дайте мне какой нибудь настоящий коньяк, бога ради, это же картофельная водка. А где слуга?

– Все легли спать, Ваше Превосходительство, поздно уже, я ночной портье, а слуги, когда нет посетителей, идут спать, – услужливый и вежливый, явно встревоженный драматическими событиями, сказал портье, очевидно осведомленный о всех телефонных разговорах, телефонных звонках, не смолкавших у его стойки при входе в отель. – Вы приказали вас не тревожить, Ваше Превосходительство, но, простите, со всех концов звонят, у меня там настоящий сумасшедший дом, не знаю, что и делать, нас блокировала полиция, прибыла охрана, отель окружен, наш министр интересуется, расставлены ли караулы, он сообщил также, что приезжает, а из Монте-Абато оповестили по телефону, что министр Лупис пять минут назад промчался через город.

– Какой министр?

– Министр Лупис!

– Я не о Луписе вас спрашиваю, а о вашем министре. Кто он, этот ваш министр?

– Министр нашей полиции, Ваше Превосходительство, он снова связывался с канцелярией председателя хуннского правительства, и Вайда-Хуннен вас просит позвонить премьер-министру, сообщили свой номер телефона, а радиостанция военно-морского флота вызывает каждые пять минут, наша радиостанция из Кап-Зюдланда, спрашивают, проснулись ли вы? Что им отвечать?

– Хорошо, скажите, что я еще сплю. Проголодался, у вас есть что-нибудь пожевать?

– Все закрыто, на кухне никого нет, все спят, весь обслуживающий персонал.

– А я голоден как волк, дружище, надо что-то поесть, корку хлеба или все, что у вас найдется, неважно что, печенье, например. Ступайте, разыщите чего нибудь или украдите, ну, например, шоколаду.

– Не знаю, Ваше Превосходительство, не для вас это, но у меня есть горшочек паприкаша, жена приготовила мне на ночное дежурство, я к нему не притронулся, но он в горшочке.

– Все равно, дайте мне этот паприкаш, дорогой! А кофе есть?

– Могу сварить.

– Прошу вас, а для телефонов всего света меня нет, понимаете ли, дорогой? Слушайте, прошу вас, отвечайте, что я ушел гулять и еще не вернулся, а паприкаш с горшочком или без горшочка…

Через минуту-другую портье вернулся со своим горшочком, закутанным во фланель и пестрые теплые тряпки, и Нильсен, управившись с паприкашем и выпив чашечку жидкого кофе, спустился в холл, намереваясь прогуляться у моря, но при выходе его остановил какой-то фельдфебель, командир полицейской охраны, и, представившись по-военному учтиво, но строго, доложил, что ему приказано сопровождать Нильсена, так как он несет ответственность за его личную безопасность.

– Ну хорошо, дружище, я иду прогуляться, оставьте меня в покое.

– Не знаю. Извольте, прошу, как хотите, но мне приказано вас сопровождать.

– Кто приказал?

– Мой начальник, шеф полиции из Абато!

– Да вы все с ума посходили, идите к черту со своей охраной, ваш начальник не мой начальник!

– Но таков приказ, господин министр, не знаю, простите, но если вы изволите выйти из отеля, я, с вашего позволения, буду вас сопровождать, я не имею права отпускать вас одного, об этом не может быть и речи.

Словно ничтожнейшее существо, Нильсен наткнулся на полицейскую непоколебимость, как на тюремную стену; приглядевшись к этому на вид совершенно незлобному и добродушному дураку с отвисшими сальными крестьянскими усиками и безнадежно пустым взглядом голубых глаз, он, смирившись, вдруг вспомнил того прыщеватого пристава в квартире Блитхауэра и с опущенной головой, устало, в мрачном раздумье поднялся на свой этаж и опять оказался на балконе.

Вот так, еще не успел уехать, а снова оказался под арестом! Со всех концов трезвонят из полиции, из Хуннии, Коромандии, Блитвы, звонит Бургвальдсен, звонит шеф полиции из Абато, и «министр» Лупис-Маснов через час-другой приедет, чтобы арестовать его и забрать с собой как кошку в корзине, чтобы возвести на престол в Бурегарде. Нильсен на балконе неотрывно смотрит на звезды и размышляет, его пугают эти вооруженные люди, которых он должен будет возглавить, и не «ради себя», не «ради Кметиниса», а «ради Блитвы» ступить на путь, по которому идут вооруженные банды, повинуясь железному закону. Какому? Закону истории. А что это такое, какая это история? Командуя разнузданными пьяными бандами, он пойдет вместе с ними по закону глупого железа, потому что все это не что иное, как железо, а пути, по которым шествует железо, – это бурегардские дороги. Никогда больше, пока он жив, ему не будет позволено гулять по морскому берегу ночью, одному, свободному, ни по лугам и дорогам, ни в пространстве, ни во времени, и никогда больше он не сможет сказать всем: «До свидания, я пошел своей дорогой, а вы как сами знаете и умеете», – потому что вот тут, возле него появились министры, полиция, вооруженные фельдфебели, они что-то говорят об инструкциях, параграфах, позитивных законах, о Блитве, истории, роли моральных обязательств и о чем то вроде исторической ответственности, которую он возложил на себя уже тем, что начал играть одну из главных ролей комедии, заканчивающейся этой ночью в Бурегарде в стиле девиза Пороховского «plumbum et pulvis», в точности так же, как она и начиналась, – в дыме пожаров, смраде пушечного пороха и триумфальном грохоте похоронных барабанов.

Что в эту минуту надо было бы пожелать? Как не превратиться именно в то, чем никогда не пожелал бы стать, – отрицанием всего, к чему стремился, чего хотел и что мечтал превратить в действительность? Кто, во имя чего и почему может запретить ему смотреть на звезды над головой, смотреть спокойно, собранно, пристойно и мирно, ради себя лично, по своему собственному убеждению, без Бурегарда, без Блитвы, без этих кретинов Рейкьявиса, Токая и Алдо Бауэр-Кметиниса, которые ему звонят, как портье в отеле, словно провинциального актера просят принять приглашение в Бурегард, «да, да, он должен». И так как он необходим, а господин Кметинис, представитель сплоченной крестьянской массы, выразитель блитванской народной воли, именно так и ведет себя – как Правитель, которому «кто-то нужен», весьма нужен, разумеется; «вы слышите меня, Нильсен, вы меня поняли?» О себе говорит в первом лице единственного числа – «я в вас нуждаюсь», то есть «вы нам нужны», нам двоим, иными словами, Блитва и я нуждаемся в вас, и чтобы вы знали, я пошлю за вами курьера, он привезет вас, потому что «вы мне нужны».

Такой галдеж уже многие годы преследует его, не давая даже подумать об окружающем, о море, о звездах, о рыбах, о людях, о своих собственных глупостях и недостатках, думать как он сам знает и умеет, без театральности, без игры, без позы, без комедии. Смеет ли ему кто-либо на этом свете приказывать думать о чем-то таком, о чем он не думает, или думать так, как те вокруг него, что только делают вид, что думают, но никогда ни одной минуты ни о чем не задумывались? Неужели он пал жертвой какой-то лжи или фанатизма, глупой навязчивой идеи или галлюцинации, неужели страшится чего-то, что именуется «нечистой совестью», неужели он злодей или обманщик, неужели когда-либо в жизни совершил что-то несовместимое с нормальной человеческой логикой, неужели был когда-то болезненно амбициозным, глупо тщеславным, навязчивым или сребролюбцем, неужели когда нибудь в жизни ставил на кон что-то, кроме своей собственной головы, и можно ли что-либо проиграть в этом гнусном игорном доме, кроме собственной головы? А он, какая бы опасность ни угрожала, словно бывалый моряк, не думал покидать палубу, когда налетала буря. О «своей голове» вот уже целый год он не очень-то заботится, а в итоге не столь уж важна эта проклятая голова, сколько их уже было потеряно, и так всегда было на свете с самого начала, у кого головы летели, те даже не замечали этого, а потерять голову не сложнее, чем уснуть, ведь было время, когда люди обливались кровавым потом от панического страха во сне (впрочем, и теперь все так же), и все это – отвратительная, запутанная неразбериха безумия, крови и сна. В этом сне, в котором его окружили полицейские, министры, телефоны, он до сих пор не поддался никакой напасти, никакому обману, и вообще, какое отношение к этому безумному сну имеет конкретно он, и почему сердце гудит под горлом, как погребальный колокол? А все это предельно просто и глупо и недостойно человека, как присутствие на этом свете доктора Лупис-Маснова, и никого другого, но именно доктора Лупис-Маснова, министра полиции в эмигрантском Правительстве Aлдo Кметиниса, который прибудет сюда, чтобы увезти его в Бурегард, чтобы там, в салонах Ингрид Пороховской, обставленных в стиле Людовика ХV, он вел вольготную жизнь Президента Республики. И все это только потому, что какое то ничтожество, провинциальный адвокатишка нуждается в нем «вместе с Блитвой».

1. Правила хорошего тона (фр.).
2. Водяные часы.