Мальчишка

I

Я часто думаю о том жизнерадостном, голубоглазом мальчишке: устраиваюсь поудобнее в своём любимом, продавленном кресле, закуриваю одну из тех вкусных, некрепких сигар, привезённых сыном из какой-то далёкой страны – в подарок куряке-отцу – и принимаюсь воскрешать прошлое: светлые, пушистые волосы в жаркой сиреневой кепке, курносый, веснушчатый нос, вечно забитый соплями, искренняя, живая улыбка…

Мальчишка был каждый день счастлив. Ему не нужны были никакие причины для счастья – он просто жил, а разве этого недостаточно? Когда наступал снежный декабрь, он был уверен, что зима – это сказка и рай, и что нет поры замечательней, а в мае он спрашивал безбрежное небо: что может быть прекрасней солнечной, цветущей весны? И каждая прочитанная книжка казалась ему лучшей книжкой на свете, и каждый забитый гол во дворе был особенным.

Мальчишка хорошо учился в школе и был любознательным. «Если математика – царица наук, то кто тогда царь? – донимал он маму и папу. – Если есть царица, то должен же быть и царь». Папа улыбался до самых ушей, а мама шептала, что царь – это русский язык.

Когда-то мама мечтала стать поэтессой, но потом в её жизни приключился неожиданно папа, высокий, обаятельный молодой мужчина, и ей посчастливилось сделаться супругой и матерью. (О том, что папа был высоким, обаятельным молодым мужчиной, мама говорила всю жизнь, а папа – тоже всю жизнь – называл её «вечно молодой синеглазой красавицей»). 

Поэтессой мама так и не стала, но стихи писала всю жизнь.

Папа был стоматологом и страшно любил художественные фильмы смотреть. У него тоже была мечта. Сняться в кино. Но ему, как и маме, осуществить свою мечту не удалось.

«Не сбылась мечта – не страшно. Что это за мечта, которая непременно сбывается? Настоящие мечты никогда не сбываются. Главное, чтобы было о чём человеку мечтать. Когда мечтать не о чем – вот что страшно», – говорил папа, а мама тихо-тихо смеялась – так по-домашнему, по-родному, – обнимала папу за шею и называла его ласково: «Мой философ».

Мама уже много лет на том свете, а папа не так давно к Богу ушёл, но любовь их и сегодня со мной. Я чувствую это – и люблю их всем сердцем в ответ.

Теперь я уже не мальчишка… Глаза у меня, правда, как и тогда – голубые, но жизни радоваться доводится редко, волосы по-прежнему светлые, но не такие, как в детстве: они у меня до одного все седые и уже не пушистые, а совсем тонкие, тусклые и вообще какие-то гадостные.

Да, теперь я уже не мальчишка, и улыбка на моём лице – нечастая гостья. Книжек я больше никаких не читаю, во двор выхожу, правда, но уже без мяча; теперь я гулять люблю – спокойно, не спеша (спешить мне уже, в общем-то, некуда) и лучше там, где потише, где побольше деревьев и поменьше людей. Думать люблю. О всяком, о разном – обо всём том, о чём положено думать тем, кому уже за шестьдесят. О супруге своей, ныне покойной, голубушке, думаю, о единственном сыне, о будущих внуках. О жизни, о смерти. О Боге.

В последнее время много в голове воспоминаний из детства. Прогуливаясь вчера поутру, я вспоминал – не улыбаясь почему-то, а с комом в горле – каникулы в бабушкиной душной квартире, где я объедался оладьями с вареньями и со сметаной, зачитывался зелёным, потрёпанным томиком Конан Дойла и изводил кучу бумаги своими цветными карандашами – я всё любил всяких людей рисовать: родственников, соседей, кого-то из телевизора – выходило у меня всегда отвратительно, но бабушка, глядя на мой позор, говорила мне как будто бы искренне: «Какой молодец».

Я очень любил свою бабушку. Мы были близки. Мне хорошо запомнились её тёплые, мягкие руки, которые она часто мазала кремом, и голос – тихий и лёгкий, как майский ветер. Я говорил ей сердечное «ба», а она называла меня «мой сыночек».

Дедушку вспоминал – у него была борода, как у настоящего христианина, которым он всю жизнь старался быть (его борода меня всегда немножко пугала, но сейчас я думаю о ней с грустью и с умилением); вспоминал, как мы строили с ним халабуду – из раскладушки, стульев и одеял, – птиц мокрым хлебом с балкона кормили, на стадион ходили гулять. А зимой мы петарды взрывали: я их сам поджигал, а он твердил настоятельно: «Аккуратно смотри. Долго в руках не держи. Сразу бросай. Пальцы!»

Много светлых, тёплых воспоминаний из детства храню я в своей стариковской памяти… но есть одно – особенное, почему-то наиболее яркое, – тёмное и холодное, до жути ясно живущее со мной все эти годы…

II

Мне – десять лет. В школе – вторая смена. Последний звонок – урок кончился. На часах – полшестого. За окном – темнота. Я плетусь по заснеженной улице, со мной два приятеля. Нам по пути.

На уроке физкультуры кто-то ляпнул, что в городе завёлся маньяк. Девочка Оля из параллельного класса его даже видела. Она говорила, что у маньяка чёрные волосы, что он одет в чёрную шапку и носит с собой чёрный пакет, а в пакете том – нож: им он режет детей, возвращающихся из школы домой. А недавно – она «зуб давала» – в кустах нашли голову мальчика… и у головы не было глаз.

«Маньяк режет детей не только на улице… иногда он поджидает свою жертву в подъезде – на том этаже, где не горит лампочка», – утверждала девочка Оля.

Мы уже далеко от школы. Пока мы вместе, нам не страшно. Но вот мои приятели жмут мою руку (оба жмут крепко, почти по-мужски – от этого мне становится почему-то не по себе) и расходятся: один сворачивает направо – смело, бодро, прямо в свой двор, – а второй идёт к остановке – уверенной, твёрдой походкой: сейчас он сядет в тёплый автобус и поедет домой, и автобус привезёт его прямиком в его комнату – а там так хорошо… и безопасно. Счастливчик. Его не порежут ножом. Он вкусно и сытно поужинает, расскажет маме и папе о том, как дела в школе, и пойдёт делать уроки на своём большом, удобном столе. А мне мучиться здесь с этим маньяком. Орать. Бедный я человек.

Я уже не плетусь, я иду быстрым шагом, тараторю себе под нос «Отче наш», ищу суматошными, встревоженными глазами свой двор… Я не бегу, ни в коем случае, нет, как же могу я бежать по такой пустой, тёмной улице, ведь тогда маньяк подумает, что я струсил, что это я от него убегаю, и побежит тотчас за мной и в мгновение ока меня укокошит. Мою голову найдут утром, отрезанной, под каким-нибудь кустом или в мусорном баке, и больше не будет у моих родителей сына.

Ура! Я во дворе. Двор кажется мне почему-то громадным, там будто ещё темнее, чем на той улице, что никак не хотела заканчиваться; я чувствую, как дрожат мои худые колени – и успокаиваю себя, что это от холода; сердце колотится, словно его гонят куда-то, и вот-вот я умру, не то от ножа, не то от страха. Мой подъезд только третий, и я спрашиваю самого себя в жуткой панике – почему же он не второй и не первый? Почему? Почему? Но затем я отвечаю себе, что хорошо, что он не четвёртый, и мне становится чуточку легче.

Кто-то галдит на скамейке. Слава Богу, я не один!

Проходит вечность, и передо мной подъезд. Жирная, зелёная «3». Я достаю из кармана ключ и открываю холодной рукой железную дверь (на руке меховая перчатка, но она всё равно холодная).

Я внутри. Тихо. И кромешная тьма. «Свет отключили», – стукнула нервная мысль. Я знаю, что когда свет отключают, лифт не работает, но всё равно давлю зачем-то на кнопку. Лифт не едет. Я снова давлю. Лифт умер. Его зарезал маньяк. Я следующий – теперь маньяк зарежет меня. На каком этаже он притаился?

Я застываю возле мёртвого лифта – палец на кнопке, – я всё ещё не верю в то, что я в нём на свой этаж не поеду. Лифт предал меня. Я ненавижу его. И как посмел он, подлец, подставить свою кабину под нож? Я убираю палец с кнопки и пытаюсь вспомнить, на каком этаже я живу. В голове всплывает страшный ответ: «На седьмом».

Выбора нет. Я боюсь, но поднимаюсь по лестнице. Я понимаю, что непременно умру. Через какую-нибудь минуту (если повезёт – через две) я буду зарезан. И для меня всё закончится. Не будет больше ни футбола, ни книжек… ни «Короля Льва» не будет по «видику», ни «Гарри Поттера». И мамы с папой тоже не будет. Интересно, сильно ли они огорчатся, когда найдут мою мёртвую голову? Наверное, сильно. Ведь они любят меня. Мама наверняка будет плакать, а папа сделает свою излюбленную строгую мину и пробормочет сурово: «Как скверно ты поступил. Тебе кто умирать разрешал? Немедленно извинись». И моя мёртвая голова начнёт извиняться и обещать, что так больше не будет.

Я на втором этаже. Я всё ещё жив. Чего это маньяк забрался так высоко? Аж на третий этаж… Мог бы зарезать меня и на втором.

Меня терзают странные мысли. Почему я всё ещё думаю? Ведь я уже попрощался со своей жизнью.

Мне почему-то вспоминается моя рыжая кошка. Мама называет кошку «Жасминкой», а мне нравится говорить ей «Жаська». Для папы же она просто – «Жасмин». Я начинаю напряжённо раздумывать: а что, если б прилетел ко мне какой-то колдун, предложил миллион долларов и сказал: «Вот тебе нож. Убей свою кошку. А не убьёшь – не дам миллион». Что бы я тогда сделал? Зарезал бы кошку или сунул колдуну дулю? И я отвечаю своим мыслям, что я непременно сунул бы колдуну дулю – толстую и обидную, а если б взял я его миллион и зарезал всё-таки кошку, то мне вмиг стало бы чудовищно стыдно, и я бы горько заплакал. Я представляю, как прихожу в школу на следующий день, показываю всем свой миллион и говорю: «А я свою кошку зарезал. И теперь я богач». И тогда в меня все начали бы тыкать пальцами, гоготать мне в лицо и дразнить: «Фу, он кошку свою убил! Зарезал ножом и получил миллион! Фу-фу! Какой продажный мальчишка!» И вся школа бы об этом узнала, и меня отвели бы к директору, а после уроков меня бы раздели до самых трусов, привязали к столбу в школьном дворе и стали бы швырять в меня камни. Но я бы никогда не убил свою кошку – и не потому, что я боюсь трусов, столба или камней, а потому что я Жаську очень люблю.

Третий этаж. Где же ты, дядя маньяк? Выходи уже и зарежь меня поскорее. Только не больно режь. Я боли боюсь. И тебя я боюсь. Зарежь же меня, чтобы я не боялся. Жизнь перед глазами у меня уже промелькнула.

Кончается третий этаж. Скоро четвёртый. Я всё ещё жив. А может, это всего-навсего сон? Мне столько раз снилась эта паршивая тьма! В нашем доме часто свет отключают. Просто очередной кошмарный сон. Прямо как в прошлую ночь…

Тишина, темень, подъезд. И худенький, испуганный мальчик – крадётся бесшумно по так хорошо знакомым ступенькам, ступает твёрдо, но медленно – хорошо б поспешить, но вместе с тем – страшно…

А маньяк? Разве маньяк был в прошлом сне? Нет, не был. Значит, и сейчас его нет. Тогда почему мне так страшно? Я говорю себе, что я уже большой, что мне уже десять лет, что я не боюсь темноты. И маньяка я не боюсь, и ножа его не боюсь. Потому что нет никакого маньяка. Нет никакого ножа. Потому что сны никогда не врут.

Мне вспоминается вдруг… Школьный лагерь. Летнее, дождливое утро. Тамара Ивановна загоняет нас в школу. Я стою в коридоре с девочкой Викой и хвастаюсь своей новой карточкой, которая попалась мне в чипсах только вчера. Карточка редкая, о ней все мечтают. Я стою гордый и улыбаюсь. Вика смотрит на меня как на чучело, ухмыляется и тычет мне точно такую же карточку. И ей вчера подмигнула удача. В тот момент что-то дрогнуло в моей голове, и я вспомнил ясно накануне ночью приснившийся сон: дождь, коридор, Вика и карточки. В моём сне было всё точь-в-точь как в школьном коридоре тем утром. И я почувствовал себя волшебником.

Сны никогда не врут.

Пятый этаж. Никакого маньяка, но мне всё ещё страшно. Новая мысль: дедушка. Мне было лет восемь, когда он приснился мне в красно-чёрной рубашке. Я не видел его уже две недели, потому как он был в больнице, и очень по нему скучал. И в моём сне он был в больнице. По сей день я жутко хорошо помню тот сон: угрюмая, чересчур светлая палата, дедушка сидит на постели и что-то говорит своему брату. Брат приехал его навестить. И тут дедушка теряет сознание и падает – в подушку лицом. И я просыпаюсь.

Помню, мне было невыносимо грустно тем утром; я спросил у мамы за завтраком: «Я хочу к дедушке. Когда ты повезёшь меня к дедушке?» Мама сказала, что скоро, на днях, и добавила: «К нему вчера приезжал дядя Лёня. Помнишь ты дядю Лёню? Это дедушкин брат. Дедушка давно с ним не виделся. Они долго говорили, хорошо говорили, по-братски… А потом дедушке плохо стало. Потемнело в глазах. И он сознание потерял. Но сейчас с ним всё в полном порядке. Врач говорит – на следующей неделе выпишут дедушку. Ты не переживай, сын. Мы на днях съездим к нему. Обещаю».

Душа моя ушла в пятки. «А на дедушке какая рубашка была? Красно-чёрная?» – уставился я на маму с разинутым ртом. Мама улыбнулась чему-то и ответила: «Кажется, красно-чёрная. Да». «В клеточку?» «В клеточку».

Сны никогда не врут.

Шестой этаж. Почти дома. Маньяка не существует. Но всё так же темно.

Однажды мама о тёте Зине рассказывала. Тётя Зина родила когда-то ребёночка; в роддоме ребёночка унесли на ночь, а тётя Зина уснула. Приходит к ней во сне покойная мать и улыбается счастливо: «Спасибо за внучку. Мы о ней позаботимся». Утром тётя Зина проснулась, а врач говорит ей, что ребёночек её ночью умер.

Сны никогда не врут.

Так и живёт тётя Зина со своим мужем – вдвоём, без дочки, без сына. А у моей мамы сын есть. И у папы тоже. Они говорят, что он такой хороший мальчишка…

Седьмой этаж. Привет, мой родной! Я больше не боюсь. Я дома.