Дитя Вудстока. Глава 3. Ловушки и капканы иллюзий

   Миновало уже за полдень, когда парни добрались к бухте Мак-Ковэй, вдающейся в побережье и окаймлённой с северной и южной сторон небольшими парками. Это было тихое и уютное местечко, где редко попадались хиппи и сквоттеры из Эшбери, поскольку добираться сюда приходилось дольше и сложнее, нежели в облюбованный «детьми цветов» куда более живописный Чайна-Бич, да и находились они по разные стороны полуострова.
   — Похоже, тебе не впервой тут бывать, – заметил Сократ, следуя за попутчиком и мельком оглядываясь. – Место для сочинителей и начинающих рыболовов.
   Тот приостановился и кивнул головой вправо, где к береговой линии подступало редколесье из платанов и белого ольшаника:
   — Там можно неплохо отдохнуть в тишине. Ты верно сказал: в самый раз слагать вирши и менуэты…
   — Окунёмся для бодрости? – предложил Сократ, когда они подошли к указанному месту. Здесь и впрямь казалось комфортно и умиротворённо: тенистые лужайки, мягкая бархатистая травка под ногами, и вот он залив: лазурный у побережья, синеватый поодаль, чайки, парящие над акваторией, гигантский мост Окленд-бридж с милю отсюда и противоположный берег – высотные кварталы Окленда и Аламиды, слегка затянутые белёсой полупрозрачной дымкой.
   — Ты иди, – ответил Лэнгмор, неторопливо снимая с себя жилетку. – Я побуду здесь, вздремну, если получится.
   Сократ понимающе закивал, тоже разделся и расслабленным шагом направился к воде. Сонни же снова-таки не торопясь разулся, сложил на траву одёжку, с облегчением разлёгся на ней, глубоко вздохнул и погрузился в полудремоту, время от времени приоткрывая глаза и в бездумном отрешении созерцая проплывавшие облака, кроткий трепет листвы над собой и лениво вслушиваясь к окружающим звукам моря, парка и отдалённым гудкам автомобилей с моста. Примерно через час подступит очередной натиск ломового отходняка, и в кармане его жилетки была сигаретная пачка с несколькими джойнтами, специально припасёнными для его ослабления.

   Несколько дней назад ему довелось испытать на собственной шкуре (не считая испытания психологического), что значит на самом деле граничить в промежутке реальности и небытия. Вечеринка, казалось, шла своим, хоть и непредсказуемым, что уже было делом привычным, ходом, в который пошли невесть где раздобытые пилюли-микродоты и «оконное стёклышко» (желеобразные кубики из чистого ЛСД). И всё было бы дивно и улётно, «трип» ожидался изумительный, вот только из памяти выветрилось напрочь, что за пару часов до того уже была оприходована почти такая же порция мескалина (почему-то медленно забирала, оттого и сгладилась). Сочетание кислот сработало ошеломляюще: в глазах разом потемнело, визуалы-огоньки вокруг завихрились и под ритм космических барабанов принялись тормошить, колошматить и уносить куда-то с нарастающей скоростью, словно в ураганном потоке. Ощущение времени пропало: триповые галлюцинации перевоплотились в кошмарную свистопляску бесконечного пространства, и самое себя уже не воспринималось, лишь маячило где-то далеко в стороне, в каком-то недоступном эксцентриситете, растворившись и перевоплотившись во что-то другое, только почему-то хорошо знакомое и в то же время абсолютно не узнаваемое…

   Очнулся он на больничной койке; происходило всё медленно и постепенно, совсем не как при обычном пробуждении. Очертания и созвучия людей и предметов вокруг сливались в некое монотонное гудящее марево под жуткую головную боль, спазматическую тошноту и острую нехватку воздуха. Койка стояла не в палате для больных, а в длинном коридоре, по которому сновали туда-сюда врачи, санитары и посетители, и никому не было дела до бродяги-хиппи, свалившегося на их головы непонятно откуда. Частная клиника, куда Сонни отвезли в спешном порядке, располагалась в нескольких кварталах южнее, в Сан-Матео, и потому, когда спустя двое суток его вышвырнули оттуда как щенка, вколов напоследок ещё какой-то дряни, добираться назад, казалось, было пределом возможного. Последствия кислотной передозировки сказывались на каждом движении, дававшемся с трудом, состояние пост-наркотической ломки словами не передаётся – это своего рода переживаемые раз за разом кошмары, слуховые и полу-визуальные, мозг выносит куда-то за пределы разумного, и грань сумасшествия подступает со зловещей настойчивостью. Обнажённая нервная система кажется беспомощной и содрогается перед чем и кем угодно; внезапное появление любого одушевлённого и неодушевлённого предмета вселяет страх, почти осязаемый и необъяснимый. Ко всему прочему, вязко опутывает клаустрофобия: при одной мысли о замкнутом пространстве делается настолько не по себе, что передёргивает всё нутро, и без того измученное токсикозом и переживаниями…
   В таком состоянии ещё почти двое суток Лэнгмор добирался обратно в свой лагерь, расположенный на окраине парка Буэна-Виста в Хайт-Эшбери, где-то с трудом волоча дрожащими ногами, где-то подолгу задерживаясь, чтобы унять колотящееся сердце и отдышаться; любая скамеечка или травяной газон на пути становились привалом, а то и временным ложем. Никто не обратил особого внимания на «поплывшего» фрика, видимо уже свыкнувшись с подобными сценками по всей Калифорнии. И здесь, видимо, помогло даже не особое бродяжье чутьё, а словно некий добрый ангел-хранитель простёр крылья над бедолагой, ибо непонятным образом тому удалось посреди незнакомых улиц и площадей без крюков и блужданий выбраться наконец к своим, да при этом не нарваться, – как в лапы «pigs» (копов), так и на враждебно настроенных громил, ибо уже были подобные случаи. Всё меньше любви и цветов, всё больше криминала…

   — Держи… – Сократ, всласть накупавшись и вытершись собственной рубашкой, протянул небольшой тряпичный рулончик. – Сейчас это самое подходящее, за неимением лучшего…
Сонни осторожно развернул; внутри лежали четыре косяка-dovetail, свёрнутые «хвостом голубки» – на европейский манер. На вопросительный взгляд Сократ пояснил:
   — «Золото Акапулько», слыхал про такое?
   — Краем уха. Все хвалят.
   — Качество просто улётное. И кроме того, помогает при ломках, только, само-собой, если меру соблюдать…
   — Знаешь, старина, если ещё и ты будешь этой «мерой» мне плешь проедать, то лучше возьми свои «хвостики», да и катись куда-нибудь в другое место. Не в обиду…
   — Да ладно-ладно… – примирительно буркнул Сократ, неторопливо рассаживаясь рядом. – Это я не в воспитательных целях, просто как-то само попутно слетело с языка. Кстати, не интересно, где и как раздобыл?
   Сонни (он же Сэйдж) неопределённо пожал плечами; последние дни интерес к чему бы то ни было сводился у него к вялому стремлению побыть в тишине и одиночестве. Все кругом это прекрасно понимали, но не будешь же всякий раз в ущерб себе и остальным потакать страдальцу, когда сама жизнь вокруг бьёт ключом и по большому счёту не шибко призывает держать хворого в центре внимания. И всё же он действительно был проникнут благодарностью к этому парню, не только из соображений гуманности составившего ему компанию в этот день. К тому же слегка затянувшаяся прелюдия к серьёзному разговору (что ощущался с той минуты, как оба покинули лагерь у Голден-Гейта) давала некое предположение, что тема для беседы обещает быть занимательной.
   — Можешь себе представить, выменял… – с задумчивой усмешкой, начиная неторопливо раскуривать «план», проговорил Сократ. Раскурив, глубоко затянулся и, задержав дыхание, передал собеседнику, по-прежнему лежащему на спине. Тот, поблагодарив кивком, осторожно принял в слегка дрожащие руки драгоценность и принялся за дело, стараясь как можно дольше застопорять в себе чудодейственный фимиам.
   Сократ, видя, что на вопросы у напарника попросту нет времени, продолжил:
   — …На амулет чероки, что приобрёл год назад в одной сувенирной лавке в Шарлотте(1). Со временем убедился, что не только свалял дурака, купив эту собачью гирлянду, но ещё и проблем себе подкинул. Хуже того, стоило было её только вынуть из сумки, почти сразу же какая-нибудь мерзопакость уже тут как тут: то оступлюсь и ногу подверну на ровном месте; то выроню что-нибудь ценное, да так, что потом ни собрать, ни починить; то pig рядом окажется, да с претензиями… В общем, нажил себе чёрта за спиной, и самое любопытное, что выбросить или тем паче уничтожить – значит, сделать себе ещё хуже. Спросишь, почему? А вот в чём дело…
   — Вроде бы как-то слыхал про такое поверье, – вставил Сонни, которого потихоньку уже начинало «прибирать». – Считается, будто индейские талисманы имеют в себе такое свойство, что если завладеет им кто-нибудь чужой – скажем, янки или негр, – то лучше держать его под спудом, и желательно в месте потемнее. При этом не важно, как фетиш к тебе попал: украл, купил или подарили…
   — Точно! – махнул указательным пальцем Сократ. – Но если его самого подарить, тоже неважно кому, – духи станут к тебе благосклонны и даже ниспошлют удачу. Это мне сказал один метис в Солт-Лэйке. Вот я и ждал случая…
   — Но подарок и обмен – не одно и то же, – заметил Сонни, поворачиваясь на бок и протягивая собеседнику недокуренный джойнт.
   — Это зависит от того, как подойти к решению проблемы. – Сократ привстал, чтобы взять его и принялся аккуратно гасить. – Если изначально подразумевалась не сделка, а именно обмен подарками, без какого-то тайного умысла, то можно считать, что условия соблюдены, тем более дары-то обоюдны. Почему-то до жути хочется в это верить.
   — Время покажет… Слушай, а сам-то чего не пыхнешь?
   — Да как-то особого желания пока не испытываю. – Сократ слегка пожал плечами. – Ты не думай, «сорнячок» и вправду шикарный, наши спецы с ходу определили. К тому же сегодня как будто намечается «вернисаж», и даже повод имеется. Думаю, под этот «баш» будет в самый раз подискуссировать.
   — Твоя правда, на себе ощущаю, думаю, скоро и на хавчик прибьёт. В общем, спасибо тебе, дружище… И что же за повод?
   — А помнишь, как шли сюда, в самом начале я намекнул? Когда говорил, что по дороге можно обсудить?
   — А, да-да… – Лэнгмор сделал вид, что только теперь вспомнил, хотя почему-то давно ждал, когда собеседник улучшит момент для начала. – По правде говоря, в дороге не до разговоров было, сам понимаешь.
   
   — Так вот… – Сократ опять устроился поудобнее. – Слыхал ты что-нибудь про городишко Уоллкилл, что к северу от Нью-Йорка? Точнее если быть – в Эмпайр-штате.
   — Ни о чём не говорит.
   — Как и мне. Да и любого спроси, едва ли кто скажет. Тем не менее, можешь не сомневаться, очень скоро о нём заговорят по всем уголкам штатов не только соединённых.
   — Кажется, начинаю соображать… – проговорил Сонни, делая попытку сесть на корточки. – Там намечается некое грандиозное событие, что-то наподобие Монтеро или Майами-Халландейл?(2)
   — Именно. Сама задумка появилась ещё зимой, если верить СМИ, сейчас идут оргвопросы, переговоры и всё такое. Сам же фестиваль намечено провести где-то в августе. Однако вся суть в другом…
   — Погоди, Сократ, сперва скажи, из каких источников ты это разузнал. Если какой-нибудь «духовный брат» под кайфом разболтал, то знаешь, подобной информации у меня самого пруд пруди. Могу такое поведать…
   — Ты уж не держи меня за дитё наивное. В том-то и дело, что в этот раз не от вороны молва пришла. Вчера и позавчера по приёмнику две разные станции передавали: кажется, «Свобода» и «Филадельфия-Плюс». Называли имена – организаторов, подрядчиков, даже кое-кого из участников, подавших заявки. И контактные телефоны сообщили для справок. Так что это не «утка», Сэйдж. Нутром чую, будет что-то супер-масштабное. Сообщили ещё, что и билеты уже начали продавать. От шести баксов и выше.
   — А из участников кого назвали, помнишь?
   — Ещё бы не запомнить… «Криденс», «Джефферсоны», Баэз, Хендрикс, Кантри-Джо… В общем, целая звёздная обойма. И это пока что, не считая старушки-Европы. Уверен, что и оттуда припрутся.
   — Надо же…

   Лэнгмор снова откинулся на спину и задумался; хоть услышанное только что и не произвело особого трепета, всё же внутри что-то всколыхнулось. Ему до сих пор так и не довелось ещё побывать на крупном молодёжном сборище, где можно не только в живую и воочию узреть всё, что с таким живейшим интересом ожидалось, но и самому хотя бы косвенно поучаствовать в этом, слиться воедино с общей духовной гармонией и свободой. Столь естественное стремление вызвано было не только россказнями и впечатлениями уже побывавших в таких местах (особенно в Монтерее, или «Монтеро», два года назад). Где-то в душе сидело прочное убеждение, что скопившиеся за последние годы (надо признать, сумбурные и тревожные, несмотря на эмоциональный подъём в целом) противоречивые дилеммы и вопросы, будут непременно разрешены, как когда-то похоже были убеждены паломники к святым местам. Откуда не только в нём, а и у большинства подобных молодых людей столь огромная тяга к таким вот общественно-социальным феноменам, объяснить хотя бы путём каких-то логических выкладок и ссылок на что-либо было невозможно. Вероятнее всего, здесь господствовала над умами всё та же Вера, – то, без чего само человечество наверняка давно бы изжило себя подобно своим предкам-неандертальцам…
   
   И кроме того, с некоторых пор Сонни начал ощущать в себе какую-то опустошённость, словно не живёшь, а плывешь по течению, беспечно растворяя в себе нечто важное; и довольно скоро пришло на ум осознание того, что в жизни перестали существовать цели, как это было, к примеру, ещё в позапрошлом году. Никсон, победивший осенью на президентских выборах, похоже, не на словах стал проводить политику свёртывания войны в Индокитае и её «вьетнамизации», к великому облегчению простых американцев и всеобщему ликованию радикально до того настроенной молодёжи (к коему, безусловно, принадлежало и пёстрое сообщество кварталов и околиц Хайт-Эшбери). Это, конечно, совсем не значило, что наступают погожие времена, и расслабляться, как показывают уроки прошлого, нельзя позволять, ибо даже если в верхах и добьются перемирия, процесс сей затянется на неопределённое время, и дальше неизвестно что ещё может произойти. Да и «холодную войну» нельзя сбрасывать со счёта, неизвестно ещё куда повернут свои лысины советские бонзы после «Пражской весны». Он постепенно начинал осознавать, что мировая история во многих деталях раз за разом повторяется, что сколько бы ни противились люди на всём земном шаре всевозможным политическим интригам и авантюрам, сильным мира сего будет начхать на их бремя забот, и ситуации, подобные теперешней, будут повторяться раз за разом.

   Тогда при чём здесь эти фестивальные празднества и тусовки под вопли и призывы со сцен? – следует вполне закономерный вопрос. Да, безусловно, человеку, не прочувствовавшему на себе всей сути происходящего и потому далёкому от представлений, навеянных современными перипетиями, всё это может показаться необоснованной дикостью, ребячеством и пиром во время чумы. Ибо до сих пор как будто ничего подобного у предыдущих поколений не происходило, хотя ситуации подчас бывали и похлеще… Но ведь под единый шаблон общечеловеческие ценности тоже не подгонишь: у каждого поколения были и будут свои, присущие только им особенности и чаяния, вызванные кучами обстоятельств, сравнивать которые было бы равносильно толчению воды в ступе – ни смысла, ни пользы. 
   И потому сейчас, когда вокруг, казалось, витает дух уже не только свободы, но и доселе неизведанного предвкушения одержанной победы, – пускай и не столь значительной, как во Вторую мировую, пускай и на небольшой срок, иллюзорность создавшейся атмосферы надежды-веры-любви и процветания добра всё равно будет давать свои плоды. И в этом вся прелесть так называемой революции «детей цветов», да и не только оных: подлинная сила – в единстве и снова-таки вере, надежде и любви как составляющих этой силы людских страстей и устремлений…

   — А что ты об этом думаешь, дружище? – после нескольких минут тишины поинтересовался Сонни у напарника.
   Тот медлил с ответом. Восторгаться, находясь на другом конце материка от места грядущего события, было бы несколько курьёзно, в то же время корчить из себя принца крови, ссылаясь на тот факт, что, дескать, здесь, в Калифорнии, истинные законодатели и носители контркультуры, и потому им сам чёрт не брат, выглядело бы ещё отвратнее. Он понимал, что свою точку зрения в этот раз надо излагать без категоричного фиглярства, и будет ли она позитивной или же настроена предвзято, зависело от его собственной объективности. 
   — Да трудно сказать… – проговорил Сократ наконец. – С одной стороны, как будто замечательно, и побывать лично хотелось бы, да только… Во-первых, путь шибко не близок. Ну, а потом – кто знает, как обернутся события, если целые толпы начнут волею случая не в нужную сторону бузить. Слыхал про недавнюю заварушку в Беркли?
   — Имеешь в виду разгон студентов в Спрул-Плазе?
   — Именно. Этот губер-лицедей(3)  так и сказал: хотят кровавой бани, устроим без проблем. Но дело не в нём. Теперь опасаться надо в первую очередь не санкций властей, и даже не обкуренных громил из толпы, а провокаторов – тех, кто умышленно баламутит такие вот плохо управляемые сборища. Их, кстати, наблюдается всё больше. Значит, кому-то это сильно на руку.
   — Ты рассуждаешь прямо как проповедник научной теории политпросвещения…
   — Ошибаешься, приятель. В своё время я наслушался этих «проповедников» столько, что ты и представить не можешь.

   Сонни уже давно подтачивал один вопрос, который он хотел задать Сократу, но то ли из деликатности, то ли не представлялось подходящего момента для этого, так и не отважился. Несмотря на то, что его собеседник разговаривал почти на чистом английском, в его речи встречались обороты, не характерные для американцев. Правда, в каждой местности или штате существовали свои фразеологизмы и даже акценты, и было бы нелепо считать для уроженца той же Калифорнии чужеземцем выходца из Оклахомы, хотя различия в говоре и диалекте были бы заметны в обоих. Но Сократ был явно не из Штатов, это замечалось не только при разговорах, но и в манерах поведения, жестах, в нём не было той горделивой развязности, что многие янки намеренно демонстрируют как способ самовыражения подданных свободной державы. И хоть Америка издавна считалась прибежищем иммигрантов со всего света, и потому, казалось бы, к манерам поведения иных людей было не привыкать, в данном случае для Сонни интерес представлялся особый: во-первых, достаточно близкий знакомый, во-вторых, он действительно отличался от многих из братства «детей цветов». 

   — И где же это, если не секрет?.. Можешь не отвечать, конечно, я не обижусь, только ведь, как говорят, «замахнулся – бей».
   Сократ медленно вздохнул и нехотя проговорил в ответ:
   — На родине исторической. В Советском Союзе.
   Сонни даже привстал в изумлении:
   — Так ты русский?
   — Нет, литовец. Слышал про таких?
   — Представь себе, очень даже… – Сонни ещё больше оживился. – С нами по соседству в Уэстервилле именно литовская семья проживает. Варулайтисы. Я у них часто в гостях бывал. Заселились они там ещё до Первой мировой, с полвека назад. Кстати, один их них, Пранас, сейчас во Вьетнаме служит, кажется, в наземной авиации.
   Сократ покивал с грустной усмешкой:
   — Я где-то вычитал, что две трети всех литовцев на планете живут за пределами самой Литвы. Такая вот особенность маленькой и гордой нации. Не шибко её жаловали как в Российской империи, так и при нынешних властях. А мы, стало быть, в беженцах политических уже четвёртый год маринуемся. Нелегально переплыли на немецком сухогрузе в Канаду, и вот до сих пор никак нас не определят: отец, мать и младшая сестрёнка в пригороде Торонто обитают. Есть, конечно, община диаспоры, помогают стать на ноги, да как видишь, в семье не без урода… Тошно было осознавать себя приживальцем, сманила дорога дальних странствий… Кстати, Томас Гедрайнас к вашим услугам, таково имя, данное мне при рождении…
   — Очень приятно, – с улыбкой отозвался Сэйдж. – В свою очередь Уильям, он же Сонни Лэнгмор, так меня кличут на родине в Огайо и вообще сызмальства… Скажи, Томас, а в Союзе и вправду настолько незавидно, как здесь расписывают все кому не лень? Вроде как-никак мощное развитое государство, Гитлера стёрло в порошок, а это о многом говорит.
   — Да как тебе сказать… Никто не голодает, относительный достаток если не во всём, то в самом необходимом, с трудоустройством без проблем. Со стороны как будто и желать больше нечего. Только если копнуть, начинаешь понимать, что произойдёт, если эта система по всему миру расползётся.
   — Общественная собственность на средства производства при полном отсутствии частного капитала? Марксизм как иллюзия бесклассового будущего?
   — Если бы только это… Теория с практикой не всегда уживаются, особенно если первая насаждается безапелляционно и настолько категорично, что у многих сразу вызывает аллергию. Потому и практика становится чем-то сродни хомута на шею. Но при этом официально, то есть на бумаге, все граждане обладают конституционными правами, свободой совести, слова и вероисповедания. А на деле – жизнь не по законам, а по понятиям.
   — А это как? – недоумённо вопросил Сонни.
   — Уголовный термин. Попытаюсь сравнить. Здесь, в Америке, несмотря на кое-какие недостатки (а где их нет!), стараются всё-таки следовать законности, я имею в виду нормальных людей, не мафиозные и тому подобные криминальные замесы. Не всегда это получается, жизнь ведь полна сюрпризов и случайностей. Но всё-таки букве закона следуют и подчиняются, как и должно быть в любом цивилизованном государстве. И вот случился явный перегиб в политике – Вьетнам. Все возмущены, устраивают акции протестов, выражают недовольство разными способами, в том числе и как мы – со своим образом жизни, контркультурой, теми же фестивалями и призывами к общему миру и братству. Хотя, конечно, и свои грешки имеются: бродяжим, покуриваем и закидываемся в трипы(4) … Так?
   Сонни охотно кивнул:
   — Всё верно. Главное, плохого никому не делаем, а это уже кое-что значит.
   — Согласен. Так вот, в эсэсэсэре такие номера не то чтобы не проскочат, они попросту исключены. И если кто-то хотя бы сделает попытку выкинуть нечто похожее, его тут же устранят. В лучшем случае, упекут в психушку. И никто не узнает, что с ним стало, исчез чел бесследно. Вот это и есть – «по понятиям».

   Уже начинало темнеть, когда парни не спеша стали собираться в обратный путь к становищу. Закатные вечера в Калифорнии бывают изумительно хороши: небо почти сливается с водной поверхностью, и как на Пасифик-побережье, так и во Фриско-бэй темнеющая глазурь начинает заигрывать не только с разноцветьем городских огней, но также с фосфоресцирующей биомассой океана, в изобилии содержащейся в верхних толщах вод: медузами, планктоном, водорослями, береговыми отложениями слюды и кварца, и даже пена прибоя, мерно колышущаяся у берега, порой также начинает искрить и переливаться, словно серпантин, увивающий рождественскую ёлку в праздничной зале. С акватории всё ещё тянет дневной бриз, несущий в себе запахи моря; Сонни всегда казалось, что пахнет засоленными овощами, которые дома любила мариновать Азалия: кабачками, томатами, огурцами, и непременно с укропом и корицей. Вероятно потому его и тянуло сюда, на побережье почти за всё время пребывания во Фриско: запах домашних солений, по которым, надо признать, уже изрядно соскучился, навевал лёгкую грусть и вместе с ней трогательное сознание того, что у тебя есть свой дом, где тебя любят и ждут, и куда рано или поздно всё равно вернёшься…
   Приятели, двигаясь обратно и будучи уже в изрядном расположении духа, чему способствовала не только легендарная мексиканская ганжа, рассуждали о современной музыке. Будучи европейцем, Томас, что и понятно, отдавал предпочтение прогрессив-року, имеющему свои корни в туманном Альбионе, и стремительно развивающемуся «в полном соответствии с названием». Сонни же как истый янки отстаивал исконные права блюза и кантри в качестве первоисточника, от коего и пошли ростки классического рок-н-ролла и андеграунда с элементами психоделики. Оба при этом, как и следовало ожидать, восхищались «Битлз» и Элвисом Пресли, дуэтом братьев Эверли, а также талантливой и рано ушедшей Пэтси Клайн; кроме того, единодушно сошлись в оценке дебютной пластинки талантливых четырёх англичан, недавно обосновавшихся в Нью-Йорке, которая была выпушена в самом начале этого года и разлетелась по всем штатам, точно петарда, – случай до сей поры небывалый(5)…

   — А знаешь, – внезапно произнёс Томас после небольшой паузы, – я, наверное, всё-таки отправлюсь туда… ну, в этот Уоллкилл. Кто знает, как повернут события дальше, всё кругом настолько завертелось, что порой чудится, будто в некоем иллюзорном пространстве барахтаешься, и с каждым днём ощущение это всё растёт. Какое-то бесцельное и беспечное порхание стало здесь эталоном происходящего, смысл начал теряться. Тебе так не кажется?
   Сонни повернул к нему голову и внимательно, словно бы изучающе, некоторое время разглядывал лицо спутника при свете уличных фонарей и пульсирующих сполохов галогенов авто, швырявших поодаль. Тот спокойно выжидал, неторопливо шагая рядом.
   — А ты уверен, – наконец поинтересовался Лэнгмор, – что в том Уолкиле, если я правильно назвал, будет по-другому? Видишь ли, мне с такой ситуацией уже довелось столкнуться: сперва после Вашингтона в 67-м, потом уже в Айдахо-Спрингс, когда душа рвалась сюда, во Фриско. И когда наконец обосновался здесь и даже заимел новых друзей, поначалу и вправду казалось, будто вот оно – то, чего так искал, и что это всё по крайней мере надолго. Но как видишь, не один ты оказался прагматиком, всё кругом и вправду меняется настолько быстро, что не успеваешь соображать, куда подевались вчерашние приоритеты.
   — Диалектика человечьей природы, – усмехнулся Томас. – Веришь или нет, а я считаю, что суть в нашей ситуации не в том, чтобы добиваться чего-то в большей степени, а потому что мы всё-таки слегка запоздали со своими устремлениями и идеалами. Позволишь изложить?
   — Валяй, с удовольствием выслушаю… 
   — То, что вьетнамская война идёт на убыль, конечно, замечательно. И те массовки, что каждый раз горячили кровь и позволяли ощущать себя в полную силу, разумеется, не пропали даром. Но с другой стороны… Я тут беседовал со многими, в том числе старожилами, причём имеются в виду не только собратья-хиппи, проживают они в Эшбери и Голден-Гейт уже не первый год: некоторые заселились ещё когда всё только-только зарождалось, где-то в 65-м, а кое-кто и со времён битников, когда мы ещё ползали на четвереньках. Так вот почти все они рассказывают, как два года назад, когда шумело то самое «лето любви», тут такое творилось… Даже копы с некоторыми представителями властей порой не скрывали изумления и были куда покладистей. Праздник тогда затянулся до глубокой осени; всё напоминало карнавалы и мистерии, обилие красок и мишуры, песнопения со всех сторон… Причём, что очень важно, – никаких стычек и провокаций, все радостные и с верой в мир и гармонию. Сейчас, – здесь Томас выразительно вскинул глаза на собеседника, – такого уже не наблюдается. То есть как будто и происходит нечто похожее, да только нет уже того ощущения самого праздника, понимаешь? Всё стало как в обыденной жизни: ходим-бродим, чего-то ищем и даже созидаем как бы в придаток этой обыденности. При этом улётные трип-закидоны, травка и секс сделались чем-то вроде отправления потребностей, без присущей им когда-то желанной загадки. Уже не говорю о делах посерьёзнее, тут уж не до романтики, только бы не споткнуться… Оно и понятно, после всего, что потом началось и теперь продолжается вряд ли кто-то станет заводить танцы с бубнами. Но всё это начинает приедаться и уже становится ясно, что деятельность beautiful peoples идёт на убыль. Ещё каких-нибудь полгода, от силы год – и наш братец длинноволосый бунтарь-тусовщик сойдёт с пьедестала, как в своё время те же битники. Сам образ жизни не исчезнет: в нём много позитивного и жизнеутверждающего, один лозунг «make love» чего стоит, не говоря уже о культивировании свободы, любви к ближнему и стремлении к миру, последователи будут и в следующих поколениях, уверен в этом. Но сам базисный принцип всего движения как альтернатива и вызов существующему укладу плюс все эти антивоенные демарши постепенно затухают, и это заметно даже самым недалёким «собратьям-пиплам». Или я не прав?
   Сонни кивнул:
   — Согласен. На все сто. Разве что связи пока между столь бесспорными фактами и тем якобы эпохальным фестивальным проектом на другом конце материка не замечаю… Хотя стоп! Кажется, начинаю соображать, куда клонишь. Ты считаешь, что этот фестиваль должен стать, если можно так выразиться, духовным апогеем и прощальным фейерверком последних сумбурных лет, которые начались где-то ещё с кубинского инцидента политиканов и выстрелов в Далласе?
   — А почему бы нет? Если отбросить скепсис и проанализировать события, пускай даже с грубо-прагматичной точки зрения, то некое подобие разряжающего коллапса должно непременно произойти: либо катастрофическое, либо наоборот – духовно-просветительное, и опять-таки если принять во внимание общий ход целой череды фактов, – тут Сократ ещё раз многозначительно покосился на визави, – можно вполне допустить, что ещё существует шанс узреть нечто, ради чего многие готовы душу свою дьяволу продать. Само собой, полной уверенности нет, что это будет именно то, но, как говорят у меня на родине, «попытка – не пытка». В запасе примерно два с половиной месяца. При большом желании можно успеть и раньше, даже если без гроша, автостопом. В общем, Сэйдж(6), я буду собираться и тебе, если ты не рохля и фланёр, тоже рекомендую.
   — Ого! Вот это расклад! Снимаю шляпу, дружище, ты великий провидец. Нострадамус и Янг перед тобой мокрые суслики. Не сочти за благодарную лесть, но у тебя и вправду задатки философа и предсказателя. 
   — Акапулько нижайший поклон, знают толк в ботанике, – с улыбкой отреагировал польщённый Сократ. – Так что скажешь, есть ещё порох? Пару-тройку дней можно и обождать, оклемаешься к тому времени.
   Сонни глубоко вздохнул и промолвил в ответ:
   — Вот так сразу, с наскока, да взять и рубануть… Дело требует подхода, детального анализа, официальных согласований, одним словом – всестороннего рассмотрения.
   — Всё так, – согласился рассудительный попутчик. – Самое главное – чтобы потом, если станет поздно, локотки себе не кусать и проклинать белый свет за собственную близорукость…
 
   День, разумеется, на том не закончился; когда двое приятелей вернулись наконец в лагерь, там уже вовсю бурлил очередной дивертисмент. Субкультура проявлялась во всех ипостасях, давая лицу непосвящённому в который раз пищу для размышлений и основания для нравоучений. Эпицентром всеобщего внимания служили разведённый посередине травяной лужайки костёр и по обе стороны его – двое индусов-гуру с величавыми бородами по всему периметру (Сонни уже пару раз их тут встречал); один с литаврами перед собой, другой с ситаром – диковинным инструментом струнно-щипкового типа, чем-то напоминавшей лютню, только с длиннющим грифом и множеством колок-зажимов по всей его длине). Перформанс, судя по всему, был уже в стадии стихийного нарастания: несколько молодых людей, словно повинуясь заведомому ритуалу, отдавали дань ритмам, ухающим в медленно пульсирующих сумерках, и всяк на свой лад отплясывали, делая это по-своему и с изящным трепетом свободолюбивого детища природы. Девушки колыхались лилиями, плавно вскидывая и заманчиво поводя руками, вились талиями и бёдрами, парни старались в чём-то им подражать и мерно сотрясались под гул и переливы индо-тибетско-марокканских мотивов, исполняемых «гуру». Больше всего в этих ритуально-экспрессивных действах бросалась в глаза hair-мозаика и её доминация над всем остальным: длинные распущенные гривы, космы, копны казались главными действующими персонажами этой феерической пантомимы. Они даже порой затмевали своих хозяев, закрывая не только лица, но и части тел, на коих у некоторых из облачения свисали разве что амулеты да ожерелья. Сюда постепенно стекались всё новые и новые группы людей, некоторые присоединялись к танцорам, пополняя тем самым живой захватывающий тарарам. Кое у кого в руках были свои музыкальные инструменты: гитары, бубны, где-то мелькнул саксофон… И ароматы всевозможных травок и смол как всегда неистребимо витали над толпой, словно бы утверждая свой иллюзорный приоритет в столь шаткой и благодатной среде…
   Лэнгмор слегка развёл руками и выразительно глянул на Сократа: а ты, дескать, сокрушался… Вот она, контркультура children flowers как на духу, с прикрасами-прибамбасами. Тот добродушно рассмеялся в ответ, показывая, что спорить не намерен, жизнь своё берёт, а «лето любви» хоть и ушло в историю, ростки и побеги свои пустило на долгие же лета вперёд.




(1) Крупный центр в Северной Каролине.
(2) Места проведения молодёжных музыкальных фестивалей в 1967 и 1968 г. г.
(3) В мае 1969 г. Р. Рейган, будучи губернатором Калифорнии, приказал полиции использовать слезоточивый газ с вертолётов для усмирения студенческих выступлений, что привело к человеческим жертвам и двухнедельным уличным беспорядкам.
(4) На языке хиппи означает принять дозу галлюциногена и совершить виртуальный полёт в неведомое.
(5) Led Zeppelin.
(6) Sage (англ.) – мудрец.