Снежка

  Цикл "Рассказы из детства"

Белоснежное облако в виде кота звали Снежкой. Наверно, облако и было котом, но не факт. Снежка любил отдыхать на окне, и казалось, что маленькая белоснежная тучка, с вечно недовольной мордочкой, залетела в открытые вечерней порой, окна, опустилась на подоконник и заурчала-замурлыкала.
Тучка была маленькой, а вот кот был довольно большим, грациозным, капризным породистым, необычайно красивым. Его моей подруге Танюшке родители на день рождения подарили.
Танюшка его даже побаивалась.  Котэ, как я уже намекнула выше, добрым нравом  не отличался, вёл себя вызывающе, и  болел звёздной болезнью. Ел только курицу и докторскую  колбаску,  запивал молоком, явно считая, что жизнь удалась.
Утром и днём он, в виде облака, дремал где-нибудь, не испытывая никаких угрызений совести, а вот вечером, на час-другой, воображал себя великим цирковым артистом, и выкидывал такие фортели, что все только диву давались!
Как ураган, он начинал носиться по комнатам, в мгновение ока, цепляясь острыми когтями, поднимался по портьерам, и  оттуда уже прыгал на верхние книжные полки.
Мама Танюшки, тётя Люся, только горестно вздыхала,  нервно сжимая и расжимая пальцы, глядя на испорченные дорогие  шторы. На эти серебристые занавеси  как-то ушла у неё треть зарплаты, и само собой, что ей  их  было жалко.
Но Снежка, не смотря на нелёгкий характер, нравился всем. Очень уж был красив. А вскоре и вовсе заставил себя уважать.
Мы с Танюшкой дружили столько, сколько себя помню. И родители наши дружили ещё до нашего рождения. Поэтому мы, воспринимая друг друга скорее сёстрами, чем подругами,  были неразлучны.
Ночевали мы по очереди, то у меня, то у неё,  -  наши родители смотрели на это с улыбкой, называя нас "наши девчонки".
Однажды,  зябким осенним вечером, произошла занятная история.
Итак, стоял дождливый, ледяной, позднеосенний вечер. Тётя Люся на кухне мыла после ужина посуду, дядя Витя, Танин отец,  в одних трусах смотрел в спальне телевизор,  Снежка, раскинув в стороны лапы,  дрых на диване,  а мы с Танюшкой увлечённо играли в бумажных кукол, коих сами же и рисовали, придумывая им имена, характеры и наряды.
Вдруг раздался звонок в дверь. Мы очень  удивились  и  вышли в прихожую. Однако, для гостей было поздновато! Из кухни выглянула озададаченная тётя Люся.
- Виктор! - крикнула она, - кто-то пришёл!
Но дядя Витя, сам не менее удивлённый, как был, в трусах, уже спешил к двери.
Он приоткрыл дверь на длину цепочки.
-  Здрасьте, здрасьте вам! - суетливо раздался за дверью, из темноты,  незнакомый голос, - а я вот, это... от Марь Семённы, ага... тудысь  её, в кочерыжку... Ёйный родственник я.  Ну и ваш тоже, значитца.   Меня Санёк зовут.  Гостинцы Семённа  вам передала, груздочки нашенские, вареньице, ага...  А я проездом.  "Саня, - сказала она  вчерась, - ехай, они не обидют поди, ночку-то - другую  дадут поспать...", тудысь её...
Дядя Витя, поколебавшись секунду, снял дверь с цепочки и открыл её пошире.  На лестничной площадке царила темнота.
-  Тё'мно чой-то у вас тута, ага, - просипел тот же голос, - насилу поднялся, нашёл ощупом. Тё'мно, как у негра в подмышке. Да от Марь Семённы я... тудысь её...
Дядя Витя  сосредоточенно смотрел в темноту:
-  Вот сволочи..., - пробормотал он, - только же, часа два назад вкрутил новую лампочку! Скоммуниздили уже! Эх!, - и он махнул рукой, -  Люся! Родственник приехал!
-  Да слышу я, не кричи, - проворчала тётя Люся, -  я ж тут была, всё слышала. Ну, заходите, что ль, - разрешила она растерянно, чего на пороге-то торчать?
Темнота заворочалась, пошла волнами, и выплюнула,  в освещённую уютным абажуром, прихожую, маленького, плюгавенького лысого мужичка. Глазки его забегали по стенам, как заводные, умудряясь сразу рассматривать всё вокруг, не задерживаясь нигде. С чёрного  и засаленного его полушубка, из меха плюшевого медведя, ручьями стекала вода, а замурзанные ботинки мгновенно испачкали пол чистюле тёте Люсе.
-  Стойте тут! - скомандовала она, - да, да, а теперь вот сюда, на тряпочку...
Мужичок деловито скинул свою немудрящую обувку, встряхнул крепко раза три полушубок, обдав всех нас брызгами  ледяного дождя, и протянул дяде Вите  волосатую руку, с татуировкой худого кота на тыльной стороне руки. Кот на руке нагло улыбался и держал в лапах большой мешок. Похоже, он был  весьма доволен жизнью.
В этот момент и раздалось злобное урчание.  Урчание перешло в долгое   шипение и вой. Такое бывает, когда отключили воду, а ты об этом узнал только сейчас, и вот открываешь кран всё больше, надеясь выжать из его глубин хоть каплю. Все вздрогнули, заозирались, и посмотрели вниз. Снежка, страшно раззявив пасть, полную острых, похожих на  тонкие гвозди, зубов, урчал и шипел одновременно, надвигаясь на мужичка, как маленький белоснежный тигр. Мужичок отшатнулся
-  Животина эта ваша... чой  такая злобная? Не кормите, или больная?
Танюшка подхватила с пола Снежку. Он продолжал рваться к мужичку, выпуская когти, потом, оцарапав Танюшку, вырвался и убежал в гостиную.
Незнакомец, проводив его бегающими глазами, подняв с пола потёртый чёрный портфель, спросил уже спокойнее:
-  Ну, и куда ж тута проходить?
Тётя Люся рукой показала в сторону кухни:
-  Сюда проходите, чайку попьём. Могу супу вам налить, остался с ужина.  Вы голодны?
-  Супу...супу, тудысь его в кочерыжку, можно.  Можно и ещё чего-то  поисть. Чо есть в печи, на стол мечи, ага... Сальца чуток не найдётся или мясца какого? Килька вот тоже сгодится, - снисходительно молвил он, увидев, как тётя Люся достаёт с полочки консервы, лежавшие на такой  неожиданный случай.
-  С трёх дня не ел, ага. Пока на автовокзале проторчал, пока до вас добрался, нашёл еле как... чой вы, как фраеры какие затихарились на пятом-то этаже? Ниже не смогли приобрести квартирку?
Тётя Люся, подняв одну бровь, пошла к стоящему  в углу, холодильнику, а дядя Витя, показав гостю на стул за обеденным столом, сам уселся напротив. Мы же с Танюшкой остановились на пороге кухни.
Помню, чем-то мне крепко не понравился этот гость. Что-то было в нём неприятное и неправильное. Вон и Снежка не испытал восторга. До этого ни разу я не видела, чтобы кто-то привёл его в такое бешенство. Даже когда приходил Танюшкин старший брат, к матери в гости, и специально дразнил его, играл с ним,  дерзко щёлкая по ушкам аристократичного кота, Снежка не отвечал с такой злобой.
Тётя Люся налила гостю тарелку супа, нарезала хлеб, поставила на плиту большой красный чайник, и задумчиво спросила:
- Как там тёть Маша-то поживает? И вы ей кто будете?
-  Да уж поживает себе, куда денется-то, тудысь её, в кочерыжку, - ответил, жуя гость, - вот надысь порося у ней сдохла. А всё от краски, тудысь её...
-  Какой краски? - ошалело спросила тётя Люся.
-  А известно, какой, свинцовой. Вставила, стало быть, Семённа в стенку свинарника шалёвку, чо у ней у крыльца тыщу лет валялась, заместо сгнившей вкрай. Ну, присопливила её как-то, ладно.  Меня хоть бы позвала.Так потом намешала в чеплашке белилу каку-то, свинцовую, да плашку-то и помазала. А свинюха, дура, погрызла ночью да и сдохла себе, тудысь её, в кочерыжку. Подсвинок ток теперя  и остался у Семённы, ага. Чо исть зимой будет, не знаю.
Дядя Витя, до той поры, молчавший, неуверенно кашлянул.
-  А вы... как вас, Александр? Тёте Маше-то кто будете? Родственник,  или сосед просто?
-  Ну, чой сразу сосед, -  мужичок сделал вид, что приобиделся, - родственник я ёйный,  и ваш, само собой. Ну, конечно, не шибко прям таки, наиблизёхонький, но родственник же! Семённа же моего двоюродного дядьки шуринова жена. Ну, так получается, ага.
-  Так, вроде, дядя Пётр, муж-то тёти Машин давно скончался? -  спросил дядя Витя, беспомощно глянув на жену. Было видно, что он запутался в родственных связях. Тётя Люся кивнула.
-  Ну, а я чой говорю?, - ответствовал гость, -  Петруха ёйный помёр уж давно, царствие небесное, иже еси на небеси, ага, туды её... И кормить-то теперя  Семённу некому.  Я по доброте душевной, ей когда чего и подкидываю, конечно. На днях вот засобачил ей комбикорм совхозный."Продай, - говорю, - Семённа, энто дело побыстрей, а навар-то, ладно, себе оставь, в другой раз ты меня выручишь" . Ничо, продаёт, берёт сколь надо.

На плите весело и тревожно засвистел чайник, тётя Люся встрепенулась, и вновь взяла уже было, помытые чашки.
-  О, чаёк вскипел, - обрадовался мужичок, - согреемся теперя. Заварки-то сыпь, сыпь, говорю, побольше,  не жлобься.  Пущай, как следует, наварится., -  скомандовал он тёте Люсе, - а перед чайком-то ... гляди-ко, чо есть!  О-о-о, слеза чистая! - и  обтерев скатертью рот  и руки , он вытащил из- под стола свой портфель и раскрыл его.
Из портфеля торжественно появилась большая бутылка с мутноватой жидкостью.
-  Вот же забыл! -  и мужичок весело хлопнул себя по лбу, но , видимо, не расчитав, вдруг поморщился и потёр это место, -  я ж с гостинцами! Марь Семённа  сама передала, своими руками! Как раз закусончик будет, ага? Правда, я молодец?
Он оглянулся и увидел нас с Таней.
-  А вы, девки, чой, как неродные стоите ? Ну-ка, сообразили  быстренько мне, папке и мамке рюмашки, где тута они у вас?
Танюшка застыла как вкопанная, да и я вместе с ней.
-  Эээ... Александр, да? Нет, Александр, мы, пожалуй, не будем, завтра выходной день, хотели пораньше встать да уборкой заняться, - залепетала тётя Люся, с беспокойством наблюдая за мужем. Дядя Витя, к сожалению, любил выпить, когда была возможность. Иногда даже, когда и  возможности не было. 
Глаза дяди Вити уже подозрительно заблестели, сам он оживился, и выразительно посматривал на бутылку.
В последние годы тётя Люся неустанным бдением вроде бы приглушила в муже нездоровую тягу, ценой сокращения походов в гости, но сейчас, когда сомнительная влага опалесцировала и булькала в бутылке, дядю Витю потащило к ней неодолимой силой
-  Люсенька, э-э-э, а что, если по чуть-чуть, совсем по чуть-чуть, только вкус вспомнить?- начал он заискивать, - а завтра - уборка, да, обязательно, всё уберём, всё приберём, выходной день же куда торопиться?!
-  Девчонки! -  обратился он к нам, тащите рюмки! Не, лучше стопочки, те, гранёные, в серванте, Танюшка знает! Давайте, пулей!
Тётя Люся обречённо махнула рукой и отвернулась к плите, наливая себе чай.
-  Ма-а-а-ам, - протянула Таня, -  а мам?
Тётя Люся огорчённо взглянула на нас:
-  Чего уж теперь сделаешь,  хотелось, как лучше, а вышло - как всегда, - вздохнула она, -  сама достану, а то ещё кокните чего-нибудь. Через минуту перед мужиками уже стояли стопки.
-  А вы, Люсенька, не бурчите на своего мужа, он - правильный пацан, -  гость принялся защищать дядю Витю, - завсегда за приятную встречу выпить надо. По-нашему, это, по-правильному! Ого! А чой эт нам послала Марь Семённа? Груздочки, груздочки солёные, пальцы оближешь,  да вот маслицем их полить, с семачкой, есть у вас такое? Ну, семачкой которое пахнет! Вкусное!  Лучок, укропчик есть ещё? И уксус мне давайте, сейчас, вмиг  "радость алкоголика"  зашаманю. Тээк-с... ну вот, и поляна на мазях, гляди- ко! 
У Танюшки, тёти Люси, да и у меня, наверно, глаза полезли на лоб, когда вдруг вечерний гость с грацией фокусника достал из чёрного портфеля большую рукоятку, нажал на ней   кнопку, и вдруг с лязгом выскочило синеватое лезвие. Это оказался нож, которым  мужичок,  в мгновение ока,  тонко  нашинковал лук в блюдце, легко присыпал его солью,  и добавил уксуса.
Тётя Люся молча подавала  гостю всё требуемое, плотно сжав губы.
Гость налил мутноватую жидкость в стопку дяде Вите, плеснул себе ловким жестом,  хотел было тёте Люсе, но она мотнула головой и взяла свой чай.
-  Ну вот, стало быть, за знакомство, за встречу, туды её..! Семённа как в воду глядела,  когда  сказала:  "Не обидют! - и он посмотрел на свет сквозь мутноватую жидкость в стопке.
-  Алекса... - начала тётя Люся.
-  Да чой вы это всё "Александр" да "Александр"!  На лекции, чой, перед киношкой? - перебил хозяйку дома,  гость, -  Санёк я!  Поня'ли? Вот так и зовите, ага..., - и он, закатив глаза, опрокинул в горло неприятно пахнущую жидкость. Крякнул, на секунду прикрыл глаза, занюхал кусочком хлеба, но есть его не стал.
Дядя Витя, угостившийся мутноватой жижей едва ли не раньше гостя,  уже укладывал кильку на кусочек хлеба.
-  Эээ... Санёк...- вновь начала тётя Люся, уже назвавшая гостя тем именем, которое ему было по душе, - время позднее. Вы с Виктором доедайте, допивайте,  и давайте уже отдыхать. Я с девочками лягу в спальне, а вам постелю на тахте в гостиной.
-   Витя...- она строго и недобро взглянула на мужа, - поскорее тут! И не напивайся в зюзю, прошу, ради бога. Посуду за собой в мойку убери. На балконе матрас есть.  Плед, подушку я тебе выдам, до утра на полу поспишь, не замёрзнешь, -  она круто повернулась спиной к столу, подхватила нас с Таней под руки, и мы все,  трое, вышли из кухни.
-  Так, умываться, зубы чистить и в постель! -  скомандовала она нам. Видно было, что тётя Люся донельзя  раздосадована таким окончанием вечера.
-  А наши ку-у-уклы? - было, заныли мы, но она так сдвинула брови, что мы сочли за благо больше не спорить.
Видимо, пока мы дурачась и хихикая, по обыкновению, умывались, тётя Люся приготовила гостю постель и выдала всё обещанное дяде Вите.
Когда она, нанеся кончиками пальцев на лицо крем,  зашла в спальню, мы с Танюшкой уже лежали на широкой мягкой кровати и вовсю обсуждали нежданного гостя.
-  Скользкий он какой-то, - поморщилась я, -  подозрительный. И жижа эта в бутылке пахнет гадостно. Интересно, что это у него вообще такое?
-  Как что? - удивилась Танюшка, - самогонка, разве не понятно?
В моей семье спиртное не употребляли. От силы пару раз,  к моим тем тринадцати годам, я видела, как отец на каких-то семейных праздниках,  поднимал  рюмочку домашнего вина из черноплодки. У тёти моей, папиной сестры, часто бывало повышенным давление.. Папа  тоже  частенько маялся этой хворью.  Кто-то из знакомых  подсказал тётке  "верное" средство  - настойку на черноплодной рябине.  Но лёгкое фруктовое вино имело тёмно-рубиновый цвет и нежный запах, а у противного, странного Санька от пойла разило голимой сивухой.
Это мне объяснила Танюшка, которая, к сожалению, была свидетельницей периодических  возлияний отца и упорных попыток матери отучить его от горячительного.
-  Да,  вообще неприятный! -  подхватилаТанюшка, - и откуда у нас такие родственники? Я даже о нём никогда не слышала!
-  Так, всё, цыц, девчонки! Руки по швам, глазки закрываем! - у тёти Люси плохо получалось справляться с раздражением, и мы, чувствуя это, не стали с ней спорить.
Некоторое время мы все трое лежали, напряжённо прислушиваясь к тому, что происходило в кухне. А там, к сожалению, радость от встречи двух родственников становилась всё громче и пьяней. Слышно было,  как дядя Витя уже вовсю называет Санька братом, а Санёк увлечённо зовёт дядю Витю завтра навестить какую-то Катюху,  с седьмым размером, что живёт в паре кварталов отсюда.
При этих словах тётя Люся подпрыгнула.
-  Ну я им сейчас задам...- пробормотала она.
-  Не надо, мам, спи, - попросила Танюшка, - а утром я тебе сама найду выбивалку для ковров.
-  Неужто ты думаешь, я отлуплю ею твоего отца?!
-  Нет же, - мудро ответила Танюшка, - ты заставишь его утром с больной головой выхлопать все ковры в доме.
На том и порешили.
 Минут через пять  мы услышали, как новоиспечённые братья всё-таки  засобирались  спать.  Жалобно звякнула посуда - дядя Витя, помня наказ жены, сгрузил  все тарелки и стопки в мойку.
Ещё несколько минут  малопонятных разговоров и нестройного пения  осипшими  голосами "Ой, то не вечер, то не вечер...",   и наконец   из гостиной раздался басовитый храп дяди Вити и тоненькое подвывание Санька.  Тётя Люся, Танюшка и я шумно выдохнули.
 Тётя Люся легла на правый бок, и вскоре тихонько засвистела носом. Засопела лицом в  подушку Танюшка, сон  подкрался и ко мне -  на мягких кошачьих лапах,  на белых, тихих,  пушистых, беззвучных Снежкиных лапах...

Дремотную тишину прорезал  внезапный   страшенный  вопль. Он был полон ужаса, боли, неожиданности...
Мы подскочили все разом. Кровать жалобно заскрипела. Дико поглядев друг на друга, мы не сговариваясь, кинулись в гостиную, откуда до сих пор неслись  звуки борьбы, непонятные возгласы, повизгивание, вой и шипение. Тётя Люся неслась по коридору первая, в ночной рубашке, как валькирия с всклокоченными волосами.  За нею, налетая спросонья на углы, скакали мы с Танюшкой, и,  уже через пару секунд,  все трое сгрудились в дверях гостиной.
Тётя Люся, шурясь, щёлкнула выключателем, и комнату залил яркий свет.
Странная картина предстала перед нами!
Посреди гостиной шатался Санёк, в трусах и видавшей виды  тельняшке. Его руки были подняты к голове, которая моталась туда-сюда.  Вернее, её выворачивало и  мотало  из стороны в сторону нечто белое, мохнатое, зеленоглазое, со злобно разинутой алой пастью, полной страшных острющих зубов. Нечто утробно урчало, шипело, орало дурниной, лязгало клыками, а самое главное, длинющими когтями-кинжалами рвало и резало  шишковатую лысину Санька.
Физиономию ночного гостя заливала кровь, сочившаяся из многочисленных ссадин, царапин, порезов, а непонятное волосатое чудовище продолжало экзекуцию, работая всеми четырьмя лапами.
Глаза Санька были выпучены до предела, из горла рвались судорожные  сиплые всхлипы, он пытался, но не мог оторвать от себя кошмарный лохматый клубок! У синеватых ног мужичка  валялся открытым его чёрный потёртый портфель, откуда почему-то высовывалась  белая голова   Венеры Милосской - статуэтки, украшавшей в семье Куропаткиных полочку над телевизором.
Тётя Люся охнула, схватила себя за виски и попятилась, наступив Танюшке на ногу.  Танюшка от неожиданности взревела, что внесло свою звучную лепту в происходящую сумятицу.
-  Снежка! - крикнула я.
Чудовище с кровавыми когтями,  действительно, было Снежкой!  Услышав свою кличку, кот, до этого увлечённо превращавший плешь гостя в поле боя, вдруг напружинился и с залихватским мявом перелетел на верх книжной полки, под самый потолок, где принялся спокойно и деловито облизывать покрытые славой лапы.
Санёк  с выпученными донельзя  глазами, присевший от неожиданного толчка Снежки,   издавая сдавленное мычание, запинаясь,  вдруг кинулся в прихожую. Там он моментально сунул свои худые подпорки в непросохшие ещё башмаки,  ловко справился  с дверным  замком,  вырвал с корнем цепочку,   и как был, в трусах и тельняшке, выскочил из квартиры.
Тётя Люся стояла, прислонившись к стене, то открывая, то закрывая рот  как вытащенная из воды сорожка. Но и мы с Таней выглядели не лучше.  Мы дышали, дышали, но не могли надышаться  - воздух где-то застревал, не доходя до наших лёгких.  Снежка  презрительно  и гордо поглядывал на  нас с верхотуры. Он то прятал, то выпускал из лап блестящие когти, хвастаясь перед нами своим оружием.
Грохочущий,   басовитый раскат храпа  раздался вдруг рядом с диваном. Все вздрогнули и  посмотрели  вниз.  На голом полосатом матрасе, по-простецки  положив голову на кулак, дрых дядя Витя. Нижняя челюсть его мелко  дрожала и подёргивалась,  пропуская чрез себя громоподобные звуки.  Подушка, данная ему заботливой тётей Люсей, валялась под батареей, никому не нужная.
-  Ви-и-иктор ! - резко завизжала тётя Люся.    -   Ви-и-иктор! Ах ты ,  пьянь паскудная! Всё проспал!
Дядя Витя заворочался на матрасе, замотал головой. Видно было, что он никак не может разлепить  сонные веки.
Тётя Люся схватила несмятую подушку и принялась охаживать ею невменяемого мужа. Её усилия уже через минуту привели к небольшому результату: дядя Витя оглушительно чихнул два раза  и наконец приоткрыл мутные  глаза. В его помятую наличность тут же вновь впечаталась тяжёлая подушка. Он дёрнулся, замычал, отпрянул назад, и откуда-то из глубин своего подсознания извергнул громкую малопонятную фразу:
- Гр-р-р-хм... мать его... угум...э-э-э, чего надо? Дайте поспать!
-  Поднимайся! - вновь сорвалась на визг  тётя Люся.
  -  Родственник твой сбежал в одних трусах!
Дядя Витя тяжело сел, медленно  огляделся, вперил в нас троих красные глаза и   промямлил уже более осмысленно:
-  Родственник... сбежал... довела ты его, Люська, наверно... раз твои же родственники от тебя сбегают! - он тяжко вздохнул, силясь подняться, но у него не получилось. Он опять повалился на матрас. Танюшка тем временем сбегала на кухню, притаранила стакан холодной воды, и с разбегу плеснула ею в лицо папаши.
Глаза дяди Вити стали ошалелыми, на лбу   забилась  синяя жилка:
-  Танька, ты что... отца... отца своего... не уважаешь?! - на последнем слове голос его дал петуха и дядя Витя закашлялся.
Тётя Люся  тем временем кинула в мужа спортивными штанами:
-   Поднимайся сейчас же! И беги за ним!  А то расскажет потом этой  твоей Марь Семённе, как его кот подрал, да упомянет ещё, как выгнали из дома в одних трусах.
Физиономия дяди Вити являла собой жалкое зрелище: он сел, и видно было, что у него при каждом движении  голова взрывается болью, зубы стиснулись  до хруста,  а взгляд стал ещё багровее, чем был.  От слов жены он вздрогнул и с усилием мотнул головой:
- Не, не могу, вот хоть режьте меня... не в той я сейчас... кондиции. Тем более, - какая-то мысль мелькнула в его  воспалённых глазах, -  Родственница-то  твоя, тётка тама - не тётка... не знаю, вот  сама и беги  за ним...-  он секунду отдышался, - а кого кот подрал?
Тётя Люся, сердито слушая его, вдруг удивлённо округлила глаза:
-  Какая-такая моя тётка? Да у меня всего  за   жизнь одна  тётка была, Евдокия!  Ты же знал её!  Сестра матери,  Евдокия Никитична, в Верх-Убе которая жила. У отца только братья были, в Лениногорске.  Да почитай, столько лет назад уж все померли!  - она перевела дух, -  А кот наш подрал страшно Санька твоего! Всю плешь ему раскровянил!  Порасскажет теперь родственничек твой в деревне как мы гостей встречаем! Нет уж, твоя тётка, беги, верни его, извиняться будем!
Дядя Витя в отчаянии схватился за голову:
-  Ммм... больно как... Танька! Неси ещё воды, похолодней! Да не плещи ты  ею мне в морду-то! Просто попить принеси! 
Танюшка фыркнула, схватила со столика стакан и ушла на кухню.
-  Ой, что-то не то ты городишь, Людмила, - морщась при каждом слове, еле произнёс дядя Витя, - Отродясь у меня тётки такой - Марь Семённы в родне не было. Акулина Семённа была да.  И мужа её Петром звали, кажется... вроде бы... не помню... Да они тоже все в Кутихе, на местном кладбище,  уж сколько лет, с начала  восьмидесятых обретаются. А ты мне  - Марь Семённу какую-то...
В комнату зашла Танюшка и протянула отцу полный стакан вожделенной воды.
-  Нет,  подожди, подожди, Виктор! -  всё более запутываясь, горячась  произнесла тётя Люся, - Если у тебя Марь Семённы не было, и у меня не было, так чья она тётка-то?! Чьи грузди вчера ели?!
-  Да откуда ж я знаю-то! -  застонал дядя Витя, - Я- то ж подумал - твоя! Ты ж начала про её здоровье спрашивать!
-  Так я из вежливости! -  взвилась тётя Люся, -  А ты Санька братом назвал, так он брат тебе или не брат?!
-  Да  и не знаю я Санька этого! - повысил голос дядя Витя, -  То есть, -  поправился он, -  До вчерашнего вечера и не знал!  Я ж думал, он твой  брат  какой-то тама... сродный... двоюродный, троюродный... неразбери-поймёшь! Я тоже из вежливости! -  громко обиделся он.
-  Вот те на! - ядовито  прищурилась тётя Люся, - То есть ты пустил в дом непонятно  кого? Совсем нам не родственника? Так получается?!
-  Ты же сама пригласила его войти, -  начал , вновь морщась, оправдываться её муж.  -  Сама кормить начала, про здоровье тётки спрашивать...-  дядя Витя схватил подушку и зарылся в неё головой.
-   Зачем же он пришёл  к нам? - задумчиво протянула тётя Люся, -  что же ему нужно было? Неужели перепутал, бедный человек, адрес? Виктор, -  решительно заявила она, - ты просто обязан за ним сходить! Ведь он в одних трусах и тельняшке на холод убежал!
Вот сердешный! Сидит, поди, сейчас у подъезда на лавочке, и кота нашего бешеного боится! - она воззрилась на верхнюю книжную полку, где до сих пор находился Снежка. Боевой белоснежный кот, уже совершенно успокоясь, наводил марафет, изредка поглядывая на присутствующих сверху вниз.
-  Башмаки-то он не забыл надеть! - ехидно вставили мы с Танюшкой.
-  Ну хоть не босиком, - вздохнула тётя Люся. -  А кожушок-то свой и не накинул даже... а ведь за окном  зима почти.
-  И портфельчик оставил! - протянула я.
-  Та это... не хочу я идти, Людмила, - сник дядя  Витя. - Голова у меня, этого... того... раскалывается на части.  Не могу, хоть убей! Может, посидит-посидит, окоченеет и сам придёт?  Вот что,  -  вдруг оживился он, -  А давай ему шубейку и что там ещё у него было... по  почте вышлем? Вон его портфель  валяется!  Наверняка, там и документы какие есть? Танюшка!  - крикнул он, - ну- кась, подай мне сюда портфельчик-то! Сейчас глянем!
Танюшка взяла портфель за одну из ручек двумя пальцами, и демонстрируя брезгливость, передала отцу.
-  Стой, Виктор! -  строго возразила тётя Люся, -  А если он сейчас с милицией сюда вернётся, скажет, покалечили? Увидит, что в портфеле роешься, и добавит, что обокрали?
С минуту все молчали.
-  Ничего,  -  кусая губы, прохрипел дядя Витя, -  Я с ним объяснюсь. Скажу, почтой хотели...
Танюшкин отец  неуклюже приподнялся, вытянул одну ногу,  опёрся спиной о диван,  пристроил  портфель устойчиво на колени и раскрыл пошире.
Первой из недр портфеля появилась Венера Милосская. Вернее, всего лишь её гипсовая статуэтка. С грацией, присущей богине красоты, фигурку,  казалось,  вынесло из душного вместилища  широкими морскими волнами.
-  Не понимаю, а почему она здесь? - захлопала ресницами тётя  Люся. -  Она ж должна на полке стоять...
И все посмотрели на полку. Там было пусто.
Дядя Витя  вопросительно посмотрел на портфель и вновь  сунул в него руку.  Вытащил уже знакомую рукоятку. Уважительно погладил кнопочку,  но доставать лезвие не стал.  Крякнул, и вытащил на свет божий хрустальную  лодочку - салатницу, в которой удобно устроились тёти Люсин золотой перстенёк с малиновым камушком и её же золотая цепочка. 
У Танюшкиной мамы глаза полезли на лоб, а тонкие ниточки бровей беспомощно зашевелились.
-  Это-то тут откуда?!
Третьим трофеем, извлечённым из недр чёрного портфеля, дядей Витей, оказались его собственные часы. Причём не простенькие, на каждый день, а парадные — те самые, что торжественно надевались исключительно под костюм и по особым случаям.
Потом из портфеля  появились старенькие семейные трусы  из ситца в жёлтый горошек и майка с растянутой горловиной. Два рогалика с маком, высохшие и теряющие крошки. Ещё один тёти Люсин кулончик с цепочкой - зелёная капелька на золотом листочке, - он нам очень нравился с Танюшкой. Тёти Люсины бигуди в картонной коробке. А она считала, что они стояли на подоконнике в гостиной!
Теперь портфель был максимально раскрыт, и четыре головы — одна крупная, с седоватыми висками, вторая — завитая, всклокоченная, и две белокурых — наклонились над ним, сосредоточенно хмуря брови.
Далее из тёмных глубин была извлечена хрустальная сахарница, полная сахара. Он чудом не просыпался в портфеле только потому, что крышечка прилегала очень плотно. Рядом, в кармашке, дядя Витя вдруг обнаружил лампочку — ту самую, которую вкрутил аккурат за два часа до прихода незваного гостя. Также Танюшкин отец очень обрадовался своим агатовым запонкам. Это был подарок тёти Люси к двадцатилетию совместной жизни. Забывчивый от природы, честно сказать, он и сам подзабыл, куда их законопатил, а Санёк — вот уж спасибо ему! — нашёл и определил в тот же кармашек.
Следующими сокровищами, заботливо припрятанными предприимчивым Саньком, оказались несколько крупных денежных купюр, отложенных тётей Люсей на чёрный день (до этого они находились в коробочке в серванте), и старенький театральный бинокль, который мы однажды нашли с Танюшкой на скамейке у театра.  Полупустой флакончик духов "Жизель" от фабрики "Дзинтарс",  окутывал находки  Санька утончённым цветочным шлейфом. Видимо, духи перекочевали в портфель сомнительного гостя при одном из посещений ванной комнаты.
Дядя Витя нахмурил брови, сунул руку глубже, ощупывая дно портфеля, и выдохнул:
-  Кажись, больше ничего нет...А, нет, ещё что-то, погоди-ка...
Вдруг неожиданный крик вырвался из его рта:
-  Аааа! Ух...тама... Кто-то укусил меня! -  он замотал рукой в воздухе и принялся дуть на пальцы.
Мы с Танюшкой и тётей Люсей удивлённо  и молча смотрели на него.
Вдруг тётя Люся схватила злосчастный портфель, перевернула его его вверх дном, стукнула об пол,  и с силой забарабанила по днищу.
Раздался глухой звук. Храбрая  Танюшкина мама осторожно начала приподымать края портфеля, дядя Витя стоял на коленях рядом, растопырив укушенные пальцы, а мы с Танюшкой, осторожничая, отошли чуть подальше.
На полу, рассыпав землю из маленького горшочка,  лежал на боку ... Танюшкин кактус!
Это был совсем ещё  ребёнок-кактус, но он имел огромные сухие колючки. Никому не пожелала бы его потрогать!
Санёк, видать, ещё вечером приметил его на холодильнике в кухне, где он стоял, и умыкнул его, опрометчиво определив в портфель. Ведь он сам рисковал сунуть пальцы в его иголки!
Документов Санька не нашлось и в старом полушубке из рыбьего  меха. Зато в одном из глубоких карманов позвякивали две связки самых разных ключей. Увидев их, тётя Люся произнесла мрачным голосом:
-  Так этот Санёк - сам вор? Мне он сразу не понравился, - и свирепо уставилась на мужа.
Дядя Витя сделал отсутствующее лицо,  суетливо кашлянул, потёр виски, и промямлил:
-  Да-а, мне тоже... наверно... да и бормотуха у него так себе была...
-  Вот ты мне про это даже не напоминай! - рявкнула тётя Люся! Безобразник этакий! Девчонок бы постыдился! Кот наш и то умнее тебя! Сразу раскусил вора!  Ну, пусть он только вернётся! Ну пусть только ещё раз заявится сюда! Руки ему оборву!  Снежку натравлю на него  ещё раз!
При этих словах, белоснежное облако  вдруг откуда-то прыгнуло к ней на руки и принялось  довольно мурлыкать.
Дядя Витя горестно вздохнул:
-  Эх, Снежка, Снежка... не женись никогда, брат, слышишь?!
Снежка сверкнул на нёго изумрудными глазами.