А Диккенса вы читали?

  Я вернулся в комнату на звук тихих шагов и шуршанье платьев.
  Что же на этот раз я увидел за своим столом? Если вчера за ним сидела мужская компания - бравые мушкетёры, не чуждые античности, то сейчас здесь расположились три дамы. Одна - в чёрном платье, другая - в синем, третья - в белом. Дама в чёрном, судя по всему - самая старшая, держала в руках увесистую книгу. Я разглядел на ней фамилию Диккенса и какое-то название из двух слов. "Тяжёлые времена"? "Большие надежды"? Нет, что-то другое. "Дав..." - различил я первые буквы. Понятно - "Давид", то есть "Дэвид Копперфильд"!
 - Ольга, ты придумала, конечно, побеседовать о романе Диккенса, который мы читали давным-давно...
 - А что в этом такого, Маша? Мы же взрослели со многими книгами, и не в последнюю очередь - с этой. Ирина, вон, гляди, только оживилась, когда я её достала.
 - Я хорошо помню, как воздействовала на меня история Копперфилда...
  (Да это же чеховские три сестры, ни дать ни взять! Трём мушкетёрам уж точно не уступят... А "Дэвид Копперфилд" - как же, помню - читали этот роман с мамой три месяца, когда мне было одиннадцать лет. И тогда же - одновременно! - по нашему телевидению был показан новый английский сериал).

Ольга: У нас есть серебряный самовар, который нам зачем-то подарил господин Чебутыкин. Сперва, вы помните, он казался мне ужасным...
Ирина: Но потом все мы свыклись.
Ольга: Маша, принеси варенье из нашей книги - крыжовенное, от Зинаиды Савишны, и вишнёвое - от госпожи Раневской.

Ольга: Насколько я помню, полное название романа - "Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим.
Ирина: А я помню, что есть и такой вариант - «История жизни, приключений, переживаний, наблюдений Дэвида Копперфилда — младшего из бландерстонского Грачевника, которую он ни за что и никогда не хотел публиковать».
Ольга: То есть как будто бы эта книга написана её героем, ставшим в конце-концов известным писателем.
Маша: Когда-то отец давал нам детский пересказ Архангельской, но там было только до того, как у мальчика кончилось детство.
Ольга: Вот начало романа в переводе госпожи Бекетовой: "В самом начале своего жизнеописания я должен упомянуть о том, что родился я в пятницу, в полночь. Замечено было, что мой первый крик раздался, когда начали бить часы. Принимая во внимание день и час моего появления на свет, сиделка и несколько мудрых соседок, живо интересовавшихся моей особой еще за много месяцев до возможного личного знакомства со мной, объявили, что мне суждено быть несчастным в жизни. Они были убеждены, что такова неизбежно судьба всех злосчастных младенцев обоего пола, родившихся в пятницу, в полночь".
Ирина: Между прочим, в английском оригинале есть отступления, пропущенные в переводе.
Маша: Не особо это интересно. Мы знаем много лишнего.
Ирина: И тем не менее наш брат Андрей сам переводит с английского...
Маша: Чай стынет! Пейте чай!
Ольга: Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась.
Маша: Говорят: Шекспир, Вольтер... Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал.
Ирина: Но Диккенс! Как можно его не знать? Я помню вот что: "Школа доктора Стронга была прекрасным учебным заведением и так же отличалась oт школы мистера Крикля, как добро oт зла. В ней царил порядок, дело велось серьезно, благопристойно. В основе была здоровая система доверия к добросовестности и чувству чести учеников, и это делало просто чудеса".
Ольга: А знаете, доктор Фрейд подарил своей невесте к помолвке именно эту книгу.

Ольга: "Может быть, это только иллюзия, но кажется мне, большинство людей хранит воспоминания о давно минувших днях, гораздо более далеких, чем мы предполагаем, и я верю, что способность наблюдать у многих очень маленьких детей поистине удивительна - так она сильна и так очевидна. Мало того, я думаю, что о большинстве взрослых людей, обладающих этим свойством, можно с уверенностью сказать, что они не приобрели его, но сохранили с детства".
Маша: Я помню, что родной дом и двор воспринимались маленьким Дэвидом, как целый мир. Вот это место:
"Вот длинный коридор;—;какой бесконечный! Он ведет из кухни Пиготти к входным дверям. В этот коридор выходит темная кладовая, откуда, когда открывается дверь, несет затхлым запахом маринадов, мыла, перца, свечей и кофе. Мимо такого едва освещенного места вечером надо пробегать как можно скорее, ибо совершенно неизвестно, что может оказаться между всеми этими кадками, кувшинами и старыми ящиками от чая, когда там никого нет с тускло горящей лампочкой. Помню две гостиных: одну, в которой мы сидим вечерами;—;матушка, я и Пиготти,;—;ведь она, когда кончает работу и никого нет, наш неразлучный компаньон; другую;—;парадную гостиную, где мы проводим время по воскресеньям, Она более пышна, но менее уютна и кажется мне унылой, вероятно потому, что Пиготти, рассказывая мне о похоронах отца,;—;уж не знаю когда, но, видимо, целую вечность тому назад,;—;упомянула о том, что в этой самой гостиной тогда собрались гости, все в черном".

Маша: "Баркис простой, хороший человек, и если я не стану выполнять мой долг относительно него, то сама буду виновата, если… если мне не будет с ним «довольно удобно».
Ольга: И я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла...
Ирина: Но как свежо, с какой поэзией описана природа Восточной Англии, ветра и морской прибой, быт рыбацких деревушек. Как наивно живут Пэгготти, к которым приезжает юный Дэвид.

Ольга: Ирина, прочитайте это место, тут тоже закладка.
Ирина: "Комната, где меня уложили, была в верхнем этаже, с видом на море, залитое в это время лунным светом. Помню, после того как огарок погас, я, прочитав вечерние молитвы, долго еще сидел и смотрел на освещенное луной море, словно стремясь прочесть в нем, как в волшебной книге, свою судьбу. Помню затем, с каким благодарным, спокойным чувством смотрел я на свою кровать с белым пологом и как это благодарное чувство еще усилилось, когда я улегся, словно в гнездышко, на мягкую перину и укрылся белоснежной простыней. Помню, как тут рисовались передо мной все уголки, где я дорогой ночевал под открытым небом. Помню, как я молил Бога, чтобы никогда больше не быть бесприютным и самому никогда не забывать о таких же бездомных. Помню, как мне все казалось, что я уношусь по этому великолепному, светящемуся в море лунному пути в какой-то мир грез..." Я так и представляю себе этот лунный свет, море и настроение мальчика, который начинает жить новой жизнью. Но, главное, он не забудет о таких же обездоленных, каким ещё утром того дня был он сам, и протянет им руку помощи!

Ирина: Я прочитала по-английски такое признание Диккенса об этом его романе: «Из всех моих книг я больше всего люблю эту. Есть один ребенок, который мне особенно дорог, и, подобно многим нежным отцам, я лелею его в глубочайших тайниках своего сердца. Его имя — „Дэвид Копперфилд“».
Ольга: А я нашла отзыв об этом романе Шарлотты Бронте, совсем незадолго до него представившей на суд читателей "Джейн Эйр". "Я читаю "Д. К." Книга кажется мне очень хорошей, а в некоторых частях даже превосходной. Вы говорите, что она похожа на "Jane Eyre". Иной раз - да, однако сколько преимуществ имеет Диккенс в своем разнообразном знании людей и вещей!"
Маша: Всё-таки какие образцы были у сэра Диккенса при работе над этой книгой? Она явно выделяется среди других его созданий - нигде так подробно не говорится у него о семье, о впечатлениях ребёнка, о любви...
Ольга: И детской влюблённости в малютку Эмли, и юношеской страсти к Доре, и зрелому чувству к Агнессе...
Ирина: Ну, конечно, была "История Тома Джонса", одна из книг, упоминаемых, как чтение Дэвида. Это ведь тоже о сироте, проложившем нелёгкую дорогу в общество. Была "Исповедь" Руссо, был "Вильгельм Мейстер" великого Гёте.

Ирина: Что нам остаётся? У меня в книге лежит закладка, дайте-ка я открою это  место... Это Трэдльс говорит Дэвиду, найдя себе невесту. "Помните, я говорил вам, что отлучаюсь из Лондона?.. Это я был у нее. Туда и назад я шел пешком. Как мне было там хорошо! Правда, мам долгонько придется ждать свадьбы, но у нас с ней девиз: "Жди и надейся". Да, мы часто себе это повторяем: "Жди и надейся", И она ради меня, Копперфильд, готова ждать и до шестидесяти лет и больше.

Ирина: И вот Дэвид женат на Доре, он счастлив? Я помню вот это: «Но от поваренной книги у Доры разболелась голова, а цифры заставляли ее плакать. Они никак не хотели складываться, говорила она, и потому она их стирала, а вместо них рисовала букеты, меня и Джипа».
Маша: Ну зачем ему нужна была эта Дора? Хотя и у меня от поваренной книги иногда болит голова...
Ольга: Неужели вы не поняли? Дора напоминала молодому человеку его по-прежнему любимую мать. Как я по-прежнему люблю нашу мать.
Ирина: Кажется, Диккенс изобразил Дору похожей на девушку, которой сделал в совсем молодом возрасте предложение. Но та не ответила на него согласием.
Маша: А как вам Агнесса?
Ольга: Она учит девочек, прямо как я... Да что тут скажешь, Дэвид сразу признался ей, вернувшись из странствий после того, как потерял Дору: "Всегда вы мне указывали ввысь, всегда вели меня к добру, всегда старались направить меня к благородным целям".


Ольга: Как же я не подумала... Это у меня точно с головой. Ведь "Капитанская дочка" изучается в гимназии! Дэвид - Урия Гип. Гринёв - Швабрин. Всё ведь похоже... Даже удивительно, как господа Диккенс и Пушкин писали примерно в одно время и создали один сюжет!
Ирина: Да, и роль Маши Мироновой похожа на роль Агнессы.

Пока сёстры принялись за варенье, с моей стороны неслышно подошла ещё одна моложавая женщина. Судя по платью и накидке, она была из немного более позднего времени. Завивающиеся волосы заплетены в косички. Что-то знакомое...
- Я слышу, здесь говорят о Диккенсе, об Урии Гипе и Агнес... вот не помню, прочитал ли это Саня? А я недавно всё это вспоминала... - тихо сказала она в сторону. И подошла к столу.
(Да ведь это Катя Татаринова из романа "Два капитана"! Она, точно, подошла из маленькой комнаты, где лежит в стенном шкафу эта книга. Последний раз я её перечитывал, сходив на мюзикл "Норд-Ост"...)

Маша: Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Катя: Извините, позвольте возразить. Вас не забудут, благодаря  Антону Чехову.

Катя: Я рада видеть здесь вас троих! Я видела вас во МХАТе, куда Александра Дмитриевна водила Киру и меня. И всегда помнила ваши слова: "В Москву! В Москву!" Ну, в Москве вы и оказались - в знаменитой пьесе.
Маша: Чем мы обязаны вашему вниманию?
Катя: Вы тут ведёте разговор о романе Диккенса, которым я тоже зачитывалась в юном возрасте. А потом кое-что в жизни пошло, как в том романе. Мне встретился Саня, чем-то похожий на Дэвида. И Ромашов, который сразу  мне показался похожим на Урию Гипа.
Ирина: Надо же, как интересно!
Маша: А вы, стало быть, Агнесса?
Катя: Ну... может быть, и Агнесса... В чём-то вы правы - Мария, как вас?
Маша: Сергеевна.
Катя: А я - Екатерина Ивановна Татаринова из романа Вениамина Каверина. Знаете, я ещё сказала тогда  Сане: "Яркая индивидуальность, а Диккенса не читал!"
Ольга: И он прочитал?
Катя: Очень хотел потом прочитать, но сообщал мне из Арктики, что нашёл рядом только "Орлеанскую девственницу" Вольтера. Но в конце-концов прочитал.
Ольга: А как вам роман Диккенса? Насколько его, по-вашему, нужно читать ученицам гимназии?
Катя: Нужно читать безусловно! И ученицам гимназии, и ученицам школы-коммуны.

Маша: Катя, а ведь вы ещё и капитанская дочка! Простите, может быть вы тяжело воспринимаете напоминание о вашем отце. Но почти как у Пушкина...
Катя: Да как-то об этом я и не задумывалась.

Катя: Но вот, когда я была уже взрослой девушкой, мне довелось прочитать в журнале статью Чуковского "В защиту Диккенса", где критиковался слишком вольный перевод романа, о котором мы говорим. Всё это, по моему, правильно, нельзя фантазировать, переводя текст.
Ольга: Интересно, что по этому поводу сказал бы Андрей.
Катя: Но вот что ещё там было написано, я это выписала для себя с вопросительным знаком: "В писаниях Диккенса для современных читателей ценны не те мармеладные куклы, которым он навязывал первые роли, и не те сердцещипательные эпизоды их жизни, которые некогда вызывали столько слез у всесветных мещан, — ценен единственно его титанический юмор, воплотившийся в огромной галерее незабываемо-ярких фигур. Конечно, в русском переводе этот юмор сильно потускнел, так как достойно перевести Диккенса мог бы, пожалуй, лишь Гоголь, но отсюда не следует, что редактор его сочинений в праве выдвигать на первый план его сентиментальную дешевку и урезывать всё, что имеет отношение к юмору. Это лучший способ отвратить от Диккенса современных читателей". Я бы не сказала, что Диккенс ценен только юмором, хотя он - большой юморист. Но главные герои мне не кажутся "мармеладными куклами". И их чувства, переживания - не дешёвка, а сама жизнь. Ну, таково было время моей юности - многое объявлялось идейно устаревшим, "чуждым советскому человеку"... Как раз роман моего создателя, Вениамина Каверина, был признан лучшим доказательством, что традиция Диккенса в наши дни жива и нужна.
Маша: И всё же у господина Диккенса много чрезвычайно смешного.
Катя: А я не отрицаю, каков у него господин Дик - смешной, жизнерадостный, немного странный и в то же время хорошо влияющий на героя романа. Пожалуй, в Саниной истории похожее место занял Иван Павлович Кораблёв. А Трэдлс! Неунывающий, тоже немного смешной и первый помощник. Прямо как Санчо Панса.

Ирина: Пусть это прочитает Маша.
Маша: "А теперь, когда все же приходится мне кончать свое повествование, образы эти мало-помалу отходят… Лишь один остается;—;он выше всех, он над всеми, он и меня и все кругом озаряет чудесным светом… Я поворачиваю голову и вижу его подле себя с его всегдашним чарующим спокойствием.
  Лампа моя догорает;—;ведь я писал до глубокой ночи, но дорогая моя, без которой я был бы ничем, все сидит со мной.
  О, как хотел бы я, Агнесса, родная моя, чтобы ты была подле меня и тогда, когда мне надо будет уходить из жизни, когда реальный мир станет исчезать передо мной, как исчезли только что промелькнувшие видения… "

...Долго не мог заснуть. Вспомнилась и английская группа "Юрай Хип", и знаменитый иллюзионист, взявший себе псевдоним Дэвид Копперфилд... Вот ведь как продолжает жить этот роман. И с "Двумя капитанами" было, ко всему прочему, у  меня очень похоже на Диккенса - в шестом классе прочитал роман, и сразу же по телевизору показали новый сериал.
  А Диккенса вы читали?

(Ждите продолжения)