Пешка

                Пешка             




     Те, кто читает мои сочинения, особенно мой словарь тюремной речи, могут подумать, что кроме воров, проституток и прочих, вычеркнутых из нормальной жизни, других людей я не знаю. А вот и нет. Я знаком с людьми, которым можно позавидовать. Это ученые, писатели и даже артисты. Среди моих друзей и знакомых есть и поэты, но их я не упомянул, потому что этим людям нормальный человек завидовать не может. Ни одному поэту в России хорошо не жилось. Вот ведь напасть какая. Прям лакмусовая бумажка. Даже поэма такая есть «Кому на Руси жить хорошо». Вот думаю, писал ее поэт, а сам думал о своей жизни. От того грустная поэма получилась.
     Я ведь когда-то в Госплане работал. Как-то один мой друг, поэт, между прочим, попал в больницу. Звонит мне и говорит, что меня помнят.
     – И как же фамилия этого динозавра, кто меня помнит? – спрашиваю.
     – Не знаю, – отвечает, – увижу, спрошу.
     Ну, потом забылась эта история. Так я и не узнал, кто меня помнил. А я вспомнил это, чтобы мои читатели не подумали, что я какой-то там негодный человек. Нет, я в свое время даже очень популярным был, в юридическом мире меня знали.
     А тут сидим как-то пиво пьем, разговариваем, смеемся, а по телевизору в это время Алла Пугачева с кем-то собачится и рассказывает историю, как ей не дали создать театр песни.
     – Представляете, – говорит, – какой-то недоносок из Госплана, какое-то ничтожество мою здоровую идею на корню зарубил. Ведь ничего путного из себя не представлял, пешка пешкой, а зарубил. Вот такие бездарные люди, такие хмыри, – продолжает – были у нас в стране, такие хорошие идеи, ничего не соображая, под корень, и сделать я ничего не смогла.
     Услышав слово Госплан, я посмотрел на экран, увидел еще популярную тогда примадонну, и вспомнил это происшествие. Действительно, Пугачева приходила в Госплан. Это было начало восьмидесятых годов прошлого столетия. Пронесла свои диски и в каждом кабинете дарила их вместе со своим автографом. Помню, вызвал тогда меня начальник отдела
     – Я к тебе Пугачеву направил.
     – А причем здесь я? Культурой у нас занимаются другие специалисты.
     – Знаю, – говорит начальник, – только она хочет получить деньги на свой театр с валютной строчки, выделенной для сельского хозяйства, а этим занимаешься ты. Так что, аккуратней там с ней. У нее все бумаги в порядке. Все министерства завизировали, а Мосгорисполком ей сад Эрмитаж под театр отдает. Все согласны, а что ты делать будешь, ума не приложу. Не вздумай ее ко мне отправлять. В общем, расхлебывай.
     Ситуация для меня была не такой уж и сложной, скорее, привычной. Пугачевой надо было два миллиона долларов на закупку аппаратуры и прочего оборудования, а списать эти деньги она хотела с суммы, выделенной на закупку за рубежом элитных семян. Если я не визировал такое предложение, то обязан был обосновать свое мнение на бумаге, что я делал каждый день. Так я поступил и в этот раз.
     Посмотрел на экран, вспомнил все мелочи разговора с примадонной. И тут, вдруг, начинаю понимать, что тем самым ничтожеством из Госплана был никто иной, как я. Тот самый, который запорол такую здоровую идею. И мысль эта меня долго не отпускала. Кто знает, завизируй я тогда ее проект, может она и никуда не уехала бы. А может, как раз, все наоборот. Вины своей не признаю и сегодня.