Солнце на босых ступнях. Гл. 3 Руины бассейна

Глава 3. Руины бассейна

За футбольным полем находится бассейн — главная достопримечательность нашего двора. Когда то его наполняли водой, но теперь это лишь сухая прямоугольная чаша. Время и дожди делают своё дело: дно идёт глубокими трещинами, углы стен осыпаются. Для нас этот неприступный резервуар становится укромными руинами, затерянным миром, куда можно спуститься по «секретной» тропе. Мы сами себе вообразили, что она секретная, — и этого хватало, чтобы сердце билось быстрее.

Около шести часов вечера эта территория становится для детей недосягаемой. Возвращаются с работы мужчины. Прямо в чаше бассейна стоит стол — доски, уложенные на камни. По бокам громоздятся большие угловатые обломки камней, нагретые за день южным солнцем. Мужчины садятся тяжело, по мужски, раскладывают костяшки, и вечерняя битва начинается.

Из глубины высохшего бассейна то и дело вырывается гул: кто то возмущённо всплескивает руками, кто то горячо доказывает свою правоту, кто то вдруг хлопает себя по колену и смеётся: «Ну, брат, ты даёшь!» — а кто то склоняется над столом и тихо, но твёрдо выговаривает: «Нет, смотри сюда!» Мужчины пригибаются над костяшками, будто решается судьба мира. Но потом напряжение прорывается громким хохотом одного из игроков — кажется, даже звёзды вздрагивают от этого звука. Смех тут же подхватывают остальные, и серьёзный спор снова превращается в игру.

Южные ночи обрушиваются внезапно, словно театральный занавес: зрители разбредаются по домам, зал пустеет. Но я не выхожу на сцену сразу. Я выжидаю. Сижу дома под нашим абажуром, который папа выточил из эбонита на своём токарном станке, делая вид, что читаю «Туманность Андромеды». На самом деле считаю минуты. Папа устроился на диване и читает газету, громко шурша страницами, мама гремит тарелками на летней кухне.

То и дело я подхожу к калитке, вглядываюсь сквозь её прутья в темноту и прислушиваюсь к звукам, долетающим из бассейна. Наш дом как раз напротив, и оттуда всё ещё доносится гул мужских голосов и сухой стук костяшек о доски стола. Нет, рано. Нужно ждать, когда стихнет звук их голосов. Наконец раздаётся скрип сетчатой двери барака слева — это дядя Коля вернулся домой. Во дворе все звали его просто Коля, хотя на самом деле его имя было Идаят — наверное, потому что жена у него была русская. Голоса внизу стихают. Теперь наш ход.

Домашние дела делаются сами собой, почти бегом: быстро сполоснуть руки, бросить полотенце на стул. Выходишь из прохладной веранды в душную ночь, стараясь даже не щёлкнуть щеколдой калитки.

Мы собираемся у старого орешника. Здесь темно, кроны надёжно скрывают силуэты, но обзор отличный.
— Сидят? — одними губами спрашивает Толян, появляясь из тени последним.
Вместо ответа Халидка молча показывает три пальца. Трое самых стойких. Тогда вперёд отправляется разведчик — самый лёгкий, кто неслышно ступает. Сегодня это она. Разведчик уходит в ночь. Мы затаили дыхание в темноте под орешником, вслушиваясь в каждый шорох. Проходит вечность. На небе загораются звёзды.

Наконец над краем бассейна появляется рука и делает условный знак — резкое движение кистью от себя. Чисто. Все ушли.
Свист разрезает густой воздух. Это сигнал. Больше никто не прячется. Слетаем с места. Спускаться приходится на корточках, цепляясь пальцами за сухую траву и выступы разрушенного бортика. Только бы сейчас не поскользнуться на колдобинах бортика и не грохнуться пятой точкой о стиральную доску дна. Только бы не шмякнуться, только бы пацаны не заржали. Сердце бьёт в рёбра так же больно, как упирающаяся картошка за пазухой. Никаких разговоров — только тяжёлое дыхание и шорох камешков, шлёпающихся о дно.

Оказавшись на дне, первым делом расчищаем площадку. Сдуваем тонкий слой пепла, обнажая светлый камень, желтовато кремовый, будто, когда то отполированный, а теперь весь в сколах и щербинах. Кое где из трещин пробивалась скудная трава.
Разжигать костёр — целая наука. Веточки «вонючки» не брали сырыми: если отодрать свежую ветку, она только шипеть будет, а не гореть. Их заранее собирали и сушили на солнце, чтобы они вспыхивали сразу. А если везло, приносили из дома обрезки досок — они горели ровно и жарко. Дуем на тонкую скрутку газеты. Огонёк боязливо лижет бумагу, перекидывается на стебли. Пламя гудит, пожирая сушняк. Нужно дождаться самого главного.

Садимся на край бортика, болтаем ногами и смотрим вверх. Звёзд на небе так много… Первым тишину нарушает Толян. Он не кричит, он тычет пальцем точно в зенит:
— Ковш. Прямо над вышкой.

И тут начинается наше главное вечернее состязание. Не игра, а именно спор наблюдателей: кто первым найдёт Кассиопею? Чья ладонь первой закроет Полярную звезду, если вытянуть руку? Мы перекликаемся шёпотом и ждём того момента, когда яркое пламя умрёт, уступив место седым, раскалённым углям.

И вот он настаёт. Огня больше нет. Есть только тяжёлый, волнами идущий жар.
Сегодня главный по картошке у нас Витька.
— Пора, — говорит он. Быстро раскапывает палкой ямку прямо в пышущей жаром серой массе. Укладывает туда нашу добычу — сырые картофелины. Аккуратно засыпает её горячей золой и мелкими угольками. Картошка глухо шипит во влажной глубине пепла.
Насытившись разговором и звёздами, возвращаемся к очагу. Показывается чёрная, спекшаяся корочка. Она аппетитно скворчит. Нет ничего вкуснее этой горячей, рассыпчатой мякоти, которую перебрасываем с ладони на ладонь, обжигая пальцы.
— Валера, быстро домой! Кому говорю! — голос тёти Виолы звучит прямо из открытого окна напротив, отражаясь от стен бассейна.

Через какое то время раздаётся голос тёти Сары:
— Халида, Низам! Тез эвэ! Кимя дейир;м? («Быстро домой. Кому говорю!»)
Постепенно наше сказочное убежище пустеет. Один за другим мальчишки спрыгивают обратно в темноту того двора или бегут к своим домам. Двор пустеет. Я остаюсь последней. Пламя уже не трещит — оно прижимается к золе, превращаясь в тусклый красный треугольник. Тени наших лиц на бетонной стене становятся огромными и ломаными.
— Завтра после восьми? — тихо спрашивает Толян, подбрасывая в угли сухую щепку.
Я молча киваю. Костёр догорает окончательно, оставляя после себя лишь сизую россыпь пепла. Двор медленно погружается в густую южную тишину, которую изредка разрезает далёкий гудок электрички у разделительной черты да ленивый звон струн тара где то в открытом окне.

                *     *     *

Жду, когда из проулка покажется знакомая фигура Толяна, и тогда мы снова будем хозяевами этого двора