Ведьма с медными кудрями

Идея взята у автора стихотворения Тут:

http://proza.ru/2017/02/22/1898?ysclid=ms21oux445604529687


В Верескове про Аглаю говорили разное.

Одни уверяли, что она умеет заговаривать кровь и снимать лихорадку. Другие божились, будто видели, как по ночам её ступа летала над лесом, распугивая филинов. Третьи помалкивали, потому что сами не раз приходили к ней то за приворотным корешком, то за отваром от мужниного пьянства.

Аглая слухов не опровергала.

Люди редко верят правде, зато охотно верят тому, чего боятся.

Жила она на краю деревни в старом доме под рябиной. Вместе с мужем Савелием они прожили девятнадцать лет. Когда-то он называл её Медянкой — за густые рыжие волосы, вспыхивавшие на солнце, словно начищенная медь. Она же звала его Савкой и смеялась так звонко, что даже неприветливые вороны на крыше поворачивали головы.

Познакомились они в ночь на Ивана Купалу. Аглая искала цветок папоротника, а Савелий — потерявшуюся корову. Цветка они не нашли, корову обнаружили только утром на соседском огороде, зато друг друга с тех пор уже не теряли.

По крайней мере, так им казалось.

Первые годы их дом был наполнен смехом, запахом свежего хлеба и стуком маленьких пяток. У них родился сын Федя — светловолосый, бесстрашный и любопытный. Но однажды весной река вскрылась раньше срока. Лёд оказался тонким.

Феде было семь.

После его смерти Аглая перестала смеяться, а Савелий — петь за работой.

Они продолжали жить рядом: топили одну печь, ели из одной миски, спали под одним одеялом. Но горе легло между ними, как холодная река. Ни переплыть, ни обойти.

Аглая винила Савелия — в тот день он обещал взять мальчика с собой в кузницу, но задержался на ярмарке. Савелий винил себя и потому не мог говорить с женой. Он боялся каждого её взгляда, каждого молчания, каждого вздоха.

Так прошло двенадцать лет.

И вот на осенней ярмарке Аглая увидела его с Дарьей, молодой вдовой мельника.

Дарья стояла за амбаром, а Савелий держал её за талию. Она что-то шептала ему, запрокинув голову, и её белая ладонь лежала у него на груди. Потом он поцеловал её.

Недолго.

Но для предательства долгота значения не имеет.

Аглая не закричала. Не бросилась на них с кулаками. Только глаза её вдруг зазеленели, сделавшись ярче болотных огней, а медные кудри рассыпались по плечам.

Савелий увидел жену и отшатнулся от Дарьи.

— Аглаша…

— Значит, правду люди говорят, — пробормотала Дарья и перекрестилась. — Ведьма…

Аглая посмотрела на мужа.

— Это же надо, — тихо сказала она. — Мне такое сказать.

— Не слушай её, — поспешно заговорил Савелий. — Я всё объясню.

— Объясни.

Он открыл рот, но слов не нашёл.

И тогда испугался. Как всегда пугался её молчания, потому что за ним ему чудились и осуждение, и ненависть, и тень утонувшего сына.

— Ведьма! — выкрикнул он.

Над ярмаркой ударил гром, хотя небо было чистым.

Лошади заржали. С прилавков покатились яблоки. Глиняные горшки сами собой зазвенели, а старый гусь торговки Матрёны вдруг заговорил человеческим голосом:

— Ну всё, дурак, доблеялся.

В следующую минуту на месте Савелия стоял крупный серый козёл с растерянными глазами. На месте Дарьи сидела толстая зелёная жаба.

Аглая оглядела обоих и сказала:

— Ты, Савелий, оказался упрямым козлом — козлом и побудешь. А ты, Дарья, полезла в чужую семью, как в болото, — в болоте и поживёшь.

Жаба возмущённо квакнула.

Козёл попытался что-то сказать, но вышло лишь жалобное:

— Ме-е-е…

— Что до меня, — продолжала Аглая, оправляя платок, — то особый мой дар не колдовство, а искусство. Так что подумай, Савелий. А я пока на базар за капустой. Будешь, мой козлик?

Козёл понурил голову.

Торговцы, ещё минуту назад разбегавшиеся кто куда, осторожно вернулись к прилавкам. Козлов в Верескове видели часто. Заколдованных мужей — реже, но всё же не настолько редко, чтобы из-за этого упускать торговый день.

Аглая купила два кочана капусты, пучок репы и крепкую верёвку. Привязала Савелия за рога и пошла домой. Жабу посадила в корзину.

— Сиди тихо, — велела она. — А то продам аптекарю. Он как раз спрашивал что-нибудь от бородавок.

Дарья перестала квакать.

Дома Аглая первым делом заглянула за печь.

— Куда подевалась моя метла?

Метлы не было.

Она открыла чулан.

Исчезла и ступа.

— Вот ещё новости…

Из-под лавки раздался смешок. Там сидел домовой Кузьма — маленький, бородатый, в валенках не по размеру. Обычно он показывался только по большим праздникам или когда хотел пожаловаться на сквозняк.

— Не ищи, — сказал он. — Метла с рассветом в лес ушла, а ступа в овраг закатилась.

— С чего бы?

— Обиделись.

— На кого?

— На тебя.

Аглая нахмурилась:

— Я в своём доме ещё и перед утварью оправдываться должна?

— Утварь у ведьмы умная. Она знает: колдовство из гнева всегда хозяина кусает.

— Пусть попробует.

Кузьма покосился на её волосы.

— Уже пробует.

Аглая подошла к старому медному зеркалу и замерла.

В её кудрях появилась первая сухая прядь. Волосы осыпались медными листьями и тихо шуршали на полу.

— Что это?

— За каждую ночь, проведённую Савелием в козлиной шкуре, ты потеряешь по году жизни, — пояснил домовой. — К утру состаришься на год. Через неделю станешь старухой. Через месяц рассыплешься осенней листвой.

Аглая побледнела.

— Как снять заклятие?

— Правдой.

— Чьей?

— Вашей. Всех троих.

— Я и так всё знаю.

— Потому и беда, — вздохнул Кузьма. — Каждый несчастный человек уверен, что знает всю правду. Особенно о чужой вине.

Он исчез под лавкой, оставив после себя запах дыма и сушёных яблок.

Вечером Аглая заперла козла в сарае. Поставила перед ним таз с водой и бросила половину кочана.

Савелий к капусте не притронулся.

Он лежал на соломе, положив морду на передние ноги. В больших жёлтых глазах стояли слёзы.

— Не смотри на меня так, — сказала Аглая. — Сам виноват.

Козёл тихо мекнул.

— Мне было хуже.

Он снова мекнул, уже громче.

— Что ты хочешь сказать?

Савелий ударил копытом по земле, потом подтолкнул к ней старую деревянную лошадку. Когда-то он вырезал её для Феди.

Аглая отвернулась.

— Не смей.

Козёл снова подтолкнул игрушку.

— Не смей прикрываться сыном!

Савелий вскочил, дёрнул верёвку и захрипел. Он хотел говорить, но из горла выходило только отчаянное блеяние.

Тогда Аглая поняла: правду невозможно услышать, пока человек не желает слушать.

Она вернулась в дом.

Дарья сидела в корзине. Увидев Аглаю, жаба забилась в угол.

— Говори, — велела та.

— Ква.

— Не притворяйся.

— Ква.

Аглая вспомнила слова домового: правда всех троих.

Она нехотя взяла жабу на ладонь. Дарья была холодной, скользкой и дрожала.

— Теперь говори.

Жаба открыла рот — и из него вырвался женский голос:

— Я знала, что он женат.

— Это я видела.

— Он приходил ко мне три раза.

Аглая сжала пальцы. Дарья жалобно пискнула.

— Продолжай.

— В первый раз помог починить дверь. Во второй принёс муки. В третий… просто сидел.

— А потом вы целовались за амбаром.

— Целовались.

— Значит, всё верно.

— Нет, не всё. Он говорил о Феде.

Аглая вздрогнула.

— Что?

— Он говорил, что в тот день не был на ярмарке.

— Лжёшь.

— Он пошёл к реке. Хотел забрать мальчика. Увидел его на льду и бросился следом. Лёд проломился под обоими. Савелий вытолкнул Федю наверх, но кромка обломилась. Потом он сам едва выбрался.

Аглая молчала.

Она знала, что мужа нашли промокшим, в изодранной одежде. Тогда он сказал, что упал в воду, когда искал сына. Она не расспрашивала. Ей было легче думать, что Савелий опоздал, что виноват он, потому что если виноватых не было, то оставалось только бессмысленное горе.

А бессмысленное горе страшнее любой вины.

— Почему он не рассказал мне?

— Боялся. Ты смотрела на него так, будто он убийца. А он сам считал себя убийцей.

— И потому полез к тебе?

Дарья опустила жабью голову.

— Потому что я слушала. А — Сказали. Но за всё приходится платить.

— Чем?

— Тем, что тебе дороже силы.

Аглая поняла.

Она сняла с шеи медный ключик — единственное, что осталось от бабки-ведуньи. Этим ключом отпирался старый сундук, где хранились книга заговоров, серебряное веретено и чёрный платок, способный вызвать бурю.

Без ключа сундук не открывался даже огнём.

Аглая сжала его в ладони.

Сила была с нею всю жизнь. Она привыкла, что может исцелять, наказывать, управлять ветром, заставлять воду показывать прошлое. Без колдовства она станет обыкновенной женщиной — стареющей, смертной, беззащитной.

Но рядом стоял козёл с глазами её мужа.

А на воде ещё дрожал слабый отблеск Фединой улыбки.

Аглая размахнулась и бросила ключ в реку.

Вода вспыхнула зелёным пламенем.

Козёл закричал человеческим голосом. Его окутал дым, запахло сеном, молоком и кузнечным железом. Когда дым рассеялся, Савелий лежал на берегу — седой, измученный, в разорванной рубахе.

Аглая опустилась рядом.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

— Аглаша, — произнёс он.

— Не думай, что всё теперь будет как прежде.

— Не думаю.

— Мне понадобится время.

— Я подожду.

— И спать будешь в сарае.

— С козами?

— Коз продадим. Мне одного хватило.

Савелий улыбнулся. Осторожно, словно разучился.

Аглая коснулась своих волос. Они больше не осыпались. Правда, половина кудрей стала серебряной.

— Красивые, — сказал Савелий.

— Какие?

— Все.

Дарья тихо ушла в деревню. Весной она продала мельницу и поселилась в другом уезде. Говорили, будто стала повитухой и больше никогда не заглядывалась на женатых мужчин. Верить этому или нет — дело хозяйское.

Савелий действительно прожил в сарае до первых снегов. Потом перебрался в сени. Ещё через месяц Аглая позволила ему войти в дом.

Не потому, что забыла.

Забыть — не значит простить. Иногда забывают от слабости, а прощают только тогда, когда хватает сил помнить и всё-таки не мстить.

Они заново учились разговаривать. Сначала о простом: о дровах, погоде, прохудившейся крыше. Потом о Феде. Впервые за двенадцать лет они произнесли вслух его имя и не отвернулись друг от друга.

Весной Савелий вырезал новую деревянную лошадку и отнёс к реке. Аглая посадила рядом куст рябины.

Метла вернулась сама — ободранная, в репьях, будто всю зиму шаталась по чужим дворам. Ступу нашли в овраге. Она раскололась надвое и чиниться не пожелала.

Колдовство к Аглае так и не вернулось.

Но люди по-прежнему приходили к ней за помощью. Она лечила травами, принимала роды, умела выслушать и никогда не давала приворотных зелий.

— Любовь, которую приходится привораживать, — говорила она, — уже не любовь, а плен.

Савелий больше не ходил к вдовам чинить двери без жены. А при виде свежей капусты почему-то вздрагивал.

Однажды на ярмарке приезжий торговец увидел Аглаю — зеленоглазую, с серебряно-медными волосами — и шепнул соседу:

— Ведьма, должно быть.

Савелий услышал, медленно повернулся и ответил:

— Не ведьма. Жена.

Аглая усмехнулась:

— Одно другому не мешает.

И в эту минуту её глаза зазеленели так ярко, что торговец выронил корзину с яблоками.

Потому что настоящее волшебство не всегда исчезает вместе с заклинаниями.

Иногда оно остаётся в женщине, которая пережила любовь, утрату и предательство, но не позволила сердцу превратиться в камень.

А это, пожалуй, посильнее любого колдовства.