Таинственное лекарство

Кощей, в отличие от суетных женщин, никогда не стремился выглядеть моложе своих лет. Но с некоторых пор оно само как-то так получалось.

Повелитель тридесятого не радовался этому обстоятельству, но и не огорчался. Несколько напрягало его, правда, когда какая-нибудь молоденькая гризетка, ласкаясь к нему, ворковала нежно:

- Дядюшка!

А то и:

- Папусик!

Ни отцом, ни дядей, насколько мне известно, Кощей никому не был. Не был он, собственно говоря, и дедом, поскольку, хотя его и окружала ватага внучат, ни одна из его воспитанниц, Василис, не была им официально удочерена. Впрочем, перемазанные шоколадом и взбитыми сливками малыши, которым старый маг позволял почти все, когда они гостили в его, обычно пустынных, палатах, голосили на все лады: «Дедушко!» и тащили его в разные стороны точь-в-точь, как выводок шустрых лисят треплет поредевший хвост своей многострадальной матери.

И вот как-то один из давних недругов Кощея, назовем его, вон, хоть, Агафодором, задумал нанести неожиданный удар, наведя с помощью целого ковена ведьм на многочисленных отпрысков многочисленных Василис одновременно понос, золотуху и вшей. Вшей было особенно много, поскольку шевелюры у кощеевых внуков и внучат были пышные, обильные и кудрявые.

Василисы тут же забили тревогу. Поили детей смесью патоки и серы, отваром дубовой коры и настоем ольховых шишек. Втирали им в кожу вонючие мази, в основу которых (по совету бабы-яги) полагалось класть жир гремучей змеи и почечное сало скунса, что придавало этим мазям какой-то проамериканский дух (чем, собственно, и объяснялась их вонючесть). Волосы сперва мыли керосином, а, отчаявшись, решили вообще обрить. Дети ревели, Василисы рыдали, многочисленные мамки-няньки голосили, Иваны-царевичи, Бовы-королевичи и прочие зятья Кощея, умотали кто на многодневную охоту, кто в боевой поход, а кто и вообще – куда глаза глядят.

Стон достиг, наконец и ушей Кощея. Нет, прямо ему никто пожаловаться не решился, но обиняками, намеками, через третьи уста… Короче говоря, проболталась баба-Яга, забоявшись, что, когда дело всплывет (а оно непременно всплывет – смекнула тридесятсткая оппозиция), ей не поздоровится.

Кощей крякнул. Кощей выразился по-русски. Кощей соорудил портал и обошёл дома и дворцы всех своих воспитанниц. В каждом доме он делал одно и то же – добавлял в ведро ключевой воды капельку тягучей жидкости из хрустального флакона, выливал по ковшику на голову болезной детворе, и вручал каждому по леденцу на палочке. После этого принимал из рук очередной Василисы серебряную чарку, выпивал, и, не закусывая (хотя закуски было, хоть отбавляй) скрывался в портале.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Часов четырнадцать ушло у бессмертного мага на все эти манипуляции. В свою резиденцию он вернулся совершенно измотанный и опустошенный. Все внуки и внучки к тому времени были уже здоровы и спали крепким сном тех, у кого еще нет никаких долгов. У Кощея же долги были. Что он уж там делал, я не знаю. Но про Агафодора с тех пор никто не слышал. Владения его неожиданно оказались под рукой какого-то другого царька, дети, если и были, предпочитали молчать и не высовываться с претензиями, и осталось в веках от супостата только имя.

Хотя, как осталось?

Кот Баюн, рассказавший мне эту историю, всякий раз, называя это имя, странно подергивал глазом, словно быстро-быстро подмигивал. И, уже уходя, он заговорщицким тоном сообщил, что волшебное лекарство было не в хрустальном флаконе. Просто-напросто Кощей незаметно плевал в каждое ведро и тем самым делился с внучатами своей бессмертной микробиотой.

Но верить коту или нет – решайте сами. Я так думаю, что он все сочинил, чтобы щегольнуть передо мной очередным вновь выученным премудрым словом.