Глава 1. Последние пять минут

Старенький хэтчбек пахнет дешёвой омывайкой, перегретым на печке кофе и мокрой шерстью Катиного шарфа. Если бы Марку Верину тогда, в октябре двадцать второго, сказали, что у него осталось ровно пять минут нормальной, тёплой жизни, он бы, наверное, рассмеялся. Или проверил тормоза. Или просто остановил машину на обочине и пять минут молча смотрел на Катю, запоминая, как двигаются её губы, когда она пытается подпевать дурацкому радио.

Но он не знал. Он просто крутил руль.

Снаружи на трассу М-54 наваливались сумерки — липкие, серые, тяжёлые. Мокрый октябрьский снег шёл стеной, огромные рваные хлопья мгновенно таяли на лобовом стекле, превращаясь в грязные водяные разводы. Дворники работали на пределе, натужно скрипя резиной по стеклу: вжих-вжих, вжих-вжих. Этот звук убаюкивал. Дорога уходила вперёд тусклой, блестящей от воды лентой, зажатой между глухими стенами облысевшего сибирского леса.

— Да что с этой шарманкой не так? — Катя раздражённо щёлкнула пластиковой кнопкой магнитолы. Радио в очередной раз захлебнулось глухим, шипящим шумом помех, сквозь который едва пробивался какой-то допотопный эстрадный мотив. — Мы едем всего три часа от твоих родителей, а ощущение, будто провалились в девятнадцатый век. Марк, у тебя есть нормальная флешка?

Она сидела на пассажирском сиденье позади него, по-турецки поджав под себя ноги в пушистых носках. Свои огромные грязные ботинки она бесцеремонно сбросила на переднее сиденье. В этом была вся Катя — домашняя, уютная, не признающая никаких рамок и правил, если они мешали ей чувствовать себя комфортно.

— Флешка в бардачке, Кать. Под синими пинетками, которые твоя мама нам насильно всучила «на будущее», — Марк улыбнулся, не отрывая взгляда от тускнеющей дороги. Колея под колёсами становилась всё более скользкой. — Только не говори мне, что ты опять собираешься включить тот свой кошмарный инди-фолк. Мои уши не выдержат три часа страданий под акустическую гитару.

— Это не страдания, это высокое искусство, Верин! — Катя шутливо пихнула его локтем в плечо и полезла в бардачок. — И вообще, пинетки — это святое. Мама сказала, что они приносят удачу. Синие — значит, первым будет мальчик. Будет такой же ворчливый инженер-айтишник, как папа, станет кодить с пелёнок и жаловаться на плохой интернет.

— Если он унаследует твою привычку забираться с ногами на все кресла в доме, у нас просто не останется чистой мебели, — парировал Марк.

Она нашла флешку, победно потрясла ей в воздухе и вставила в гнездо. Салон наполнил мягкий, ритмичный гитарный перебор. Катя откинулась на спинку сиденья, поправила сползающий на плечи объёмный вязаный кардиган и уставилась в окно, где мимо проплывали бесконечные, серые, засыпанные мокрым снегом берёзы.

— Марк? — тихо позвала она через минуту.

— Ась?

— А мы точно успеем до темноты? Мне не нравится, как водит заднюю ось. Дорога совсем раскисла.

Марк слегка ослабил нажатие на педаль газа. Скорость упала до семидесяти. На руле появилось неприятное, ватное ощущение — признак того, что колёса больше не режут водяную кашу, а начинают скользить по ней.

— Успеем. Нам осталось километров сорок до нормального асфальтового участка. Слушай, я вот думаю... Нам реально пора покупать зимнюю резину. Прямо завтра закажу. Хватит тянуть, октябрь в этом году совсем с ума сошёл.

— Да ладно тебе, сэкономим, — протянула Катя, хитро прищурившись. — Купим б/у на Авито. А на сэкономленные деньги поедем на Алтай в ноябре. Помнишь, ты обещал показать мне те ледяные озёра?

— Ага, «сэкономим», — фыркнул Марк. — Чтобы потом стоять посреди трассы с лопнувшим баллоном и ловить попутки в минус пятнадцать? Нет уж, Катерина, на безопасности не экономят. Мой внутренний инженер этого не допустит. Покупаем новую. Шипованную. Чтобы гребла как танк.

— Зануда, — ласково прошептала она, протягивая руку и взъерошивая его волосы на затылке. — Мой любимый, правильный зануда.

Марк на секунду скосил глаза в её сторону. Она улыбалась. В полумраке салона её зелёные глаза казались почти чёрными, а на кончике носа забавно подрагивала крошечная капля чая из термоса, которую она не заметила. Он почувствовал, как внутри разливается глухое, горячее тепло. Всё было правильно. Всё было именно так, как должно быть. У них была впереди вся жизнь — съёмная квартира, которую они планировали сменить на ипотечную трёшку, дурацкие споры о цвете обоев в будущей детской, поездки на Алтай, новые шины...

Машину резко, без предупреждения дернуло вправо.

Это было секундное, почти неощутимое движение. Словно кто-то невидимый мягко, но настойчиво потянул за переднее колесо.

— Марк? — Катин голос мгновенно потерял свою безмятежность. Она выпрямилась, вцепившись пальцами в край приборной панели.

— Всё нормально, колея, — быстро выговорил Марк.

Он попытался скорректировать траекторию, слегка повернув руль влево. Но колёса не отозвались. Автомобиль продолжал упрямо, плавно скользить боком, выходя из своей полосы. Эффект аквапланирования. Машина весом в тонну превратилась в неуправляемый кусок мыла на мокром кафеле.

Марк почувствовал, как мгновенно взмок затылок. Время словно замедлило свой ход, растягивая секунды в бесконечные, вязкие кадры. Всё происходящее сделалось неестественно чётким и запредельно медленным, как в замедленном кинофильме, где плёнку пустили на минимальной скорости. Из этого гипнотического кошмара не было выхода — оставалось только смотреть на приближающуюся смерть в режиме покадрового просмотра. Он успел заметить, как лениво и плавно опустилась на лобовое стекло очередная крупная снежинка, как медленно, виток за витком, натягивается ремень безопасности на Катином плече, как зависла в воздухе цепочка янтарных капель чая, выплеснувшегося из приоткрытого термоса.  Он видел, как из-за плавного поворота впереди, разрывая серую пелену мокрого снега, выплывают два огромных, слепящих прожектора. Они были слишком высоко для легковой машины. Жёлтые, яростные, немигающие глаза монстра.

Фура.

Её заносило на встречной полосе. Огромный полуприцеп складывался под углом, перекрывая всю дорогу, как колоссальная стальная стена.

— Тормози! Марк, тормози! — Катя закричала — тонко, надрывно, исступлённо. Этот крик заполнил собой всё пространство хэтчбека, вытесняя музыку, писк приборов и шуршание печки.

Марк вдавил педаль тормоза в пол. Логика инженера за доли секунды выдала ошибку: ABS сработала, но сцепления нет. Ноль. Машину закрутило вокруг своей оси. Лобовое стекло мгновенно залило глухим, ослепительным жёлтым светом фар встречного грузовика.

Катя закрыла лицо руками. Это последнее, что он запомнил — её тонкие пальцы с облупившимся зелёным лаком на ногтях, закрывающие глаза от неизбежного.

Затем мир взорвался.

Звук удара не был похож на металл. Это был глухой, утробный, тектонический грохот, словно столкнулись две тектонические плиты. Марка с силой швырнуло вперёд, ремень безопасности с хрустом перебил ключицу, вышибая из лёгких весь воздух. Боковое стекло лопнуло, осыпав салон миллионами мелких ледяных кристалликов. Металл капота сминался с визгом и скрежетом, сминаясь прямо внутрь салона, сминая приборную панель, сминая всё их будущее.

На мгновение Марк почувствовал дикий, парализующий холод мокрого октябрьского снега, ворвавшегося через разбитые окна.

Темнота не была чёрной. Она была грязно-серой, пахнущей горелой проводкой, бензином и сладковатым испарением антифриза, который тонкими струйками стекал на горячий блок смятого двигателя.

Марк не чувствовал своего тела. Оно превратилось в чужую, онемевшую массу, зажатую между рулевой колонкой и сплющенным сиденьем. Из этого оцепенения его вырвал первый отчётливый звук — хриплый, натужный вой дизеля, который приближался откуда-то со стороны города. Сквозь паутину трещин на уцелевшей части лобового стекла заметались рваные, яростные вспышки. Синий. Красный. Синий. Красный. Они окрашивали мокрый снег и обломки бампера в тревожные, неоновые цвета.

Хлопнули тяжелые двери. На обледенелой трассе захрустели десятки тяжелых берцев.

— Так, мужики, аккуратно! Тут топливо течёт, глуши двигатель, если работает! Огнетушитель наготове! — крикнул резкий, простуженный голос на улице.

— Водила живой? — отозвался другой.

— Сейчас глянем. Стойка ушла, дверь заклинило намертво. Давай гидравлику. Срочно!

Раздался тяжелый металлический стук. Кто-то снаружи ударил по кузову кувалдой, проверяя жёсткость смятого каркаса. Марк хотел крикнуть, предупредить их, что Катя рядом, что ей нужно помочь в первую очередь, но из его разбитых губ вырвался только слабый, булькающий стон. Каждое мимолётное шевеление грудной клетки отзывалось такой острой, ломающей болью, что перед глазами плыли жёлтые круги.

В проёме разбитого бокового окна показалась голова в ярко-оранжевой каске с эмблемой МЧС. Мужчина с суровым, обветренным лицом направил внутрь салона луч мощного диодного фонаря. Белый свет полоснул Марка по глазам.

— Слышишь меня, друг? — спасатель вглядывался в полумрак сплющенного салона. — Не шевелись. Шею держи ровно. Мы сейчас тебя достанем, понял? Главное — не дёргайся.

Марк попытался скосить глаза вправо, туда, где на пассажирском сиденье должна была быть Катя. Но луч фонаря спасателя уже переместился на её сторону.

— Чёрт... — тихо выругался мужчина в каске. Он на секунду задержал свет на пассажирском сиденье, а потом обернулся назад, в темноту трассы. — Доктора сюда! Быстро! Пассажирка зажата, без сознания, пульс на сонной не прощупывается.

Через секунду у разбитой двери появилась женщина в тёмно-синей куртке скорой помощи с красными светоотражающими полосами. На её капюшон налип мокрый снег. Она протиснула руку в заваленный стеклом салон, нащупала шею Кати. Марк видел её пальцы в тонкой, синей латексной перчатке. Женщина держала руку на холодной коже Кати пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Затем она медленно убрала руку и посмотрела на спасателя.

— Тут всё. Клиническая. Травмы, несовместимые с жизнью, там грудная клетка всмятку. Занимайтесь водителем, у него агональное дыхание, можем упустить.

— Нет... — попытался закричать Марк. Звук утонул в его собственном горле вместе с хлынувшей тёплой кровью. — Катя... помогите ей...

Но его никто не слышал. Спасатели работали быстро, без лишних эмоций, как хорошо отлаженный конвейер. Около его уха пронзительно, со свистом взвыла бензиновая гидростанция. Запах выхлопных газов смешался со скрежетом металла. Тяжелые гидравлические кусачки — огромные стальные челюсти — упёрлись в переднюю стойку лобового стекла.

Хрусть-и-и-ик.

Высокопрочная сталь кузова сдалась под давлением в несколько десятков тонн с таким звуком, будто ломалась сухая ветка. Металлическая пыль и крошки стекла посыпались Марку на лицо. Его укрыли куском брезента, но сквозь плотную ткань он всё равно чувствовал вибрацию, которая сотрясала остатки машины при каждом срезе.

— Давай расширитель под порог! Приборную панель надо отжать, у него ноги зажало! — командовал старший.

— Стойка пошла! Тяни!

Раздался сильный, протяжный скрежет. Железо, державшее Марка в тисках последние пятнадцать минут, нехотя двинулось вперёд. На его лицо упал ледяной, обжигающий воздух октябрьского сибирского леса. Брезент сдёрнули.

— На счёт три. Раз, два, три, пошли!

Несколько пар сильных рук в грубых брезентовых рукавицах подхватили его под мышки и колени. Марк на секунду полностью потерял сознание от дикой, ослепляющей боли, когда его сломанную ключицу и рёбра потревожили при переноске.

Когда он снова приоткрыл правый глаз, он уже лежал на жёстком оранжевом пластиковом щите посреди мокрой трассы М-54. Вокруг него суетились люди. Снег падал прямо на его открытое лицо, мгновенно тая на горячем лбу. Чуть поодаль, в тусклом свете фар спасательного КАМАЗа, стоял их разбитый хэтчбек. У него не было крыши — её срезали и откинули назад, как жестяную крышку от консервной банки.

На пассажирском сиденье, откинувшись назад, неподвижно сидела Катя. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете прожекторов, а правая рука безжизненно свисала из разбитой двери, касаясь пальцами грязного октябрьского снега. На одном из ногтей тускло поблёскивал облупившийся зелёный лак.

— Ставь катетер! Физраствор давай, давление шестьдесят на сорок! — кричала врач скорой, пока Марка быстро грузили на носилках в тёплый, пахнущий медикаментами салон реанимобиля.

Двери захлопнулись, отрезая Марка от разбитой машины, от падающего снега и от Кати, которая так и осталась сидеть на пассажирском сиденье посреди глухой сибирской тайги. Машина скорой помощи с рёвом сорвалась с места, унося его в холодную стерильность новой, пустой жизни.

А потом наступила оглушительная, абсолютная тишина.

* * *

Первым вернулся запах.

Это был не запах мокрого снега или дешёвой омывайки. Это был запах хлорки, спирта, дезинфицирующих средств и чего-то сладковато-гнилостного, от чего мгновенно заташнивало. Запах казённой, стерильной смерти.

Марк попытался сделать вдох, но грудную клетку тут же прошила такая острая, огненная боль, что он едва не потерял сознание снова. В горле торчала какая-то пластиковая трубка, мешающая дышать и пить. Каждое движение отзывалось тупым, пульсирующим давлением в висках.

Он медленно, с трудом приоткрыл правый глаз. Левый был намертво заплыл и забинтован.

Потолок. Идеально белый, выкрашенный дешёвой водоэмульсионкой, разделенный на квадраты пластиковыми рейками. Прямо над ним монотонно, с раздражающей частотой мигала длинная люминесцентная лампа. З-з-з... з-з-з... — тихо гудел её пускатель.

Справа раздавался мерный, ритмичный писк. Пип... пип... пип...

Марк перевёл взгляд. На штативе висел пластиковый пакет с прозрачной жидкостью, от которого тянулась тонкая трубка к его исколотой, синей от гематом руке. Монитор следил за его пульсом, вычерчивая на чёрном экране зелёную кардиограмму.

— Очнулся, — раздался тихий, шуршащий женский голос откуда-то сбоку.

Марк попытался повернуть голову, но шею намертво фиксировал жёсткий пластиковый воротник. В поле зрения появилась медсестра в блёкло-зелёном халате и маске. Она быстро поправила капельницу и нажала кнопку на стене.

— Доктора позовите, Верин пришёл в себя, — сказала она в рацию.

Через пару минут в палату вошёл плотный мужчина лет пятидесяти в белом халате, накинутом поверх синей хирургической пижамы. У него были усталые, красные от недосыпа глаза и глубокая морщина между бровей. Он подошел к кровати, посветил Марку в зрачок крошечным фонариком, отчего в голове снова взорвалась тупая боль, и мягко взял его за запястье.

— Слышишь меня, Марк? Если слышишь, моргни.

Марк моргнул. Пластиковая трубка в горле мешала говорить, издавая лишь глухое сипение.

— Хорошо. Я сейчас уберу трубку ИВЛ, ты дышишь сам, понял? Будет неприятно, потерпи.

Доктор сделал быстрое движение рукой. Марка вырвало сухим, горьким спазмом, он закашлялся, хватая ртом холодный больничный воздух. Слёзы брызнули из глаз, заливая повязку на левой щеке.

— Где... — его голос был похож на шорох сухих листьев. — Где Катя?

Врач не отвёл взгляда. Это был профессиональный, привычный и от этого совершенно безжалостный взгляд человека, который произносил эти слова сотни раз. Он не стал юлить, не стал предлагать «сначала набраться сил».

— Мне очень жаль, Марк. Твоя жена скончалась на месте. Удар пришёлся прямо в пассажирскую сторону. Мы сделали всё, что могли, но травмы были несовместимы с жизнью.

Марк смотрел на него. Его мозг, привыкший выстраивать чёткие логические цепочки, отказался обрабатывать эту информацию. «Травмы несовместимы с жизнью. Удар в пассажирскую сторону». Это были просто слова. Набор звуков. Как код, который не компилируется из-за синтаксической ошибки.

— Нет, — просипел Марк. — Нет. Она в бардачке... там пинетки. Синие. Мы ехали от родителей.

— Марк, послушай меня, — доктор положил свою тяжелую, тёплую ладонь на его неповреждённое плечо. — Тебе нужно жить. Ты выжил чудом. У тебя перелом четырёх рёбер, разрыв селезёнки, сильнейшее сотрясение и куча мелких травм. Но ты будешь ходить. Ты должен цепляться за жизнь.

— Зачем? — спросил Марк.

Доктор ничего не ответил. Он просто вздохнул, поправил одеяло и вышел из палаты, оставив Марка наедине с белым потолком и монотонным, безжалостным писком монитора.

Пип... пип... пип...

Марк закрыл глаз, пытаясь уйти в спасительное забытье, но тишину реанимационного бокса бесцеремонно нарушил резкий, испуганный шорох бахил и приглушённые голоса в коридоре. Тяжёлая пластиковая дверь палаты приоткрылась.

— Маркуша... Господи, Маркуша!

Его мать, Елена Петровна, буквально влетела в палату. Она выглядела постаревшей за эти несколько дней на добрый десяток лет: растрёпанные волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки, бледное лицо без капли макияжа, покрасневшие, опухшие от слёз глаза. На ходу стягивая дешёвый одноразовый халат, который топорщился на её плечах, она упала на колени прямо у его больничной койки. Её тёплые, влажные ладони судорожно обхватили его левую, уцелевшую руку.

— Мама... — едва слышно прошелестел Марк разбитыми губами.

— Живой... лапушка мой, живой, — запричитала она, прижимаясь лбом к его исколотому предплечью. От неё пахло дешёвым успокоительным, дорожной пылью и холодным сибирским ветром. — Как только главврач позвонил, я сразу на попутку... Господи, сынок, за что нам это всё?

Марк смотрел на неё сквозь мутную пелену слёз и чувствовал только глухую, давящую пустоту. Физическая боль от сломанных рёбер при каждом вдохе казалась чепухой по сравнению с тем, как его сознание отчаянно и безуспешно пыталось обработать реальность.

— Мам, а как... как дальше? — его голос сорвался на хриплый свист. — Кати нет. Я... я не знаю, как дышать без неё. Зачем меня вытащили? Что мне теперь делать, мам?

Елена Петровна подняла голову. В её глазах, помимо безграничной жалости к сыну, плескался первобытный, дикий страх. Она судорожно гладила его пальцы, но в её жестах не было ответов — только такое же абсолютное, беспомощное непонимание. Она сама не знала, как жить дальше.

— Тихо, тихо, маленький, не говори ничего, тебе нельзя, — испуганно лепетала она, уходя от прямого ответа. — Мы справимся... как-нибудь справимся. Главное, что ты у меня остался. Бог сберёг...

— Не сберёг, — оборвал её Марк, зажмурившись. — Никого он не сберёг.

Дверь палаты снова открылась, но на этот раз не тихо, а со стуком. На пороге показались родители Кати. Её отец, Юрий Михайлович, тяжело дышал, его лицо было багрово-серым от пережитого горя. Мать Кати, Ольга Николаевна, шла, опираясь на мужа, её лицо казалось каменной маской, из-под которой сочилась чистая, концентрированная ненависть.

Они ехали в той же машине скорой, что везла тело их дочери в морг.

Увидев Елену Петровну у постели Марка, Ольга Николаевна вдруг резко выпрямилась. Её взгляд сфокусировался на выжившем зяте с такой силой, словно она хотела задушить его прямо здесь, под писк кардиомонитора.

— Живой... — мёртвым, ровным голосом произнесла она. — Наш ребёнок на столе в подвале лежит, а этот... убийца... лежит тут, под одеялом. И мамочка его тут как тут, выхаживает.

— Оля, замолчи, пожалуйста! — Елена Петровна мгновенно поднялась с колен, закрывая собой Марка, словно щитом. Её голос сорвался на визг. — Ему нельзя волноваться! У него рёбра сломаны, селезёнка... Он не виноват! Там была фура, там гололёд!

— Не виноват?! — Юрий Михайлович сделал шаг вперёд, его огромные кулаки задрожали. — Он был за рулём! Это он пожалел денег на нормальные шины! Это он погнал её в эту метель! Я же говорил тебе, Марк... — мужчина задохнулся от подступивших слёз, указывая на него пальцем. — Я же просил тебя беречь её! Что ты сделал с моей девочкой?!

— Вон отсюда! — закричала Елена Петровна, теряя остатки самообладания. Она буквально выталкивала родителей Кати грудью к выходу. — Убирайтесь! Дайте сыну прийти в себя! Имейте сострадание, он её любил больше жизни!

— Любил?! — Ольга Николаевна зашлась в сухом, страшном смехе, переходящем в рыдания. — Если бы любил — сдох бы вместе с ней! А он лежит, дышит! Тварь... какая же ты тварь, Марк...

В палату с шумом ворвались дежурный врач и двое санитаров, привлечённые криками. На мониторе Марка яростно, с удвоенной частотой заверещал зуммер превышения пульса.

— Немедленно покиньте реанимацию! — гремел бас доктора. — Вы с ума сошли? У него давление рухнет! Живо на выход, оба! И вы, женщина, тоже выйдите!

Марка снова накрыла волна спасительного забытья. Сквозь полуприкрытые веки он видел, как санитары грубо выталкивают кричащих, бьющихся в истерике родителей Кати в коридор, как плачет у стены его мать, закрыв лицо руками. Но всё это уже казалось ему далёким, не имеющим к нему отношения шумом.

Он лежал посреди этой стерильной белизны и понимал одну простую вещь: его жизнь закончилась там, на трассе М-54. А то, что осталось — лишь затянувшаяся, мучительная агония.

* * *

Декабрь две тысячи двадцать пятого года выдался в Санкт-Петербурге особенно пакостным.

Город задыхался в грязной, серой каше. С неба летела то ли крупа, то ли холодный дождь, который мгновенно замерзал на асфальте, превращая тротуары в каток. Люди шли, опустив головы, пряча лица в воротники пуховиков, безликие, одинаковые, серые.

Марк Верин стоял у окна своей съёмной однушки на окраине Мурино.

Прошло три года. Три бесконечных, пустых года с момента той выписки.

Его квартира выглядела как заброшенный склад. В углу высилась гора неразобранных картонных коробок, которые он перевёз сюда из их старой, общей с Катькой квартиры. Он так и не смог их открыть. На полу валялись пустые пластиковые бутылки из-под минералки, коробки от пиццы и грязная одежда. На подоконнике скопился толстый слой серой пыли, на котором Марк пальцем рисовал какие-то бессмысленные схемы, а потом стирал их рукавом.

Он больше не был инженером. Он больше вообще никем не был.

Из крупной BIM-компании, где Марк работал ведущим инженером, он уволился через два месяца после аварии. Коллектив честно пытался его удержать. Коллеги, с которыми он годами проектировал сложные высотные комплексы, сначала скинулись ему на операцию, потом устроили дежурство у больничной койки, а когда он всё-таки вернулся в офис — окружили его такой плотной, удушающей заботой, от которой хотелось выть. Руководство шло навстречу как могло: предлагало длительный оплачиваемый отпуск, свободный график, перевод на удалённую проверку спецификаций — только бы он остался. На его рабочем столе три месяца нетронутыми лежали его любимый 3D-манипулятор для навигации в моделях и пачка распечатанных паспортов оборудования.

Но удержать его не получилось. Он просто не мог заставить себя смотреть на чертежи, схемы, координировать инженерные сети. Всё это казалось ему детскими играми на фоне той огромной, чёрной дыры, которая образовалась у него в груди. Он молча написал заявление по собственному, положил пропуск на стол кадровика и ушёл посреди рабочего дня, не попрощавшись.

Теперь он перебивался случайным, безрадостным фрилансом на удалёнке. Марк брался за самую занудную, копеечную рутину, от которой отказывались другие: вручную перебивал данные из старых бумажных паспортов оборудования в Excel-таблицы, оформлял чужие спецификации по ГОСТу и чистил ведомости материалов для мелких субподрядчиков. За эту монотонную механическую работу платили гроши, но Марку хватало — ровно на то, чтобы оплатить аренду бетонной конуры в Мурино, купить дешёвые макароны и кефир.

Марк подошёл к зеркалу в прихожей.

Из мутного стекла на него смотрел тридцатилетний старик. Осунувшееся, бледное лицо с глубокими тенями под глазами. Неровная, клочковатая щетина с первыми нитями седины на подбородке. Левую сторону лица пересекал тонкий, едва заметный белый шрам — память о разбившемся боковом стекле хэтчбека. Глаза были пустыми, выцветшими, лишёнными всякого интереса к происходящему.

Настоящий мир потерял для него плотность. Всё вокруг казалось дешёвой картонной декорацией, которую забыли разобрать после окончания спектакля. Еда была безвкусной — он мог неделями есть пресную овсянку на воде и не замечать разницы со стейком. Звуки города доносились как сквозь толстый слой ваты. Музыка раздражала.

Он существовал в режиме анабиоза. Проснуться, потыкать пальцами в клавиатуру, сдать копеечный заказ, получить перевод на карту, сходить в ближайшую «Пятёрочку» за хлебом и кефиром, лечь на кровать и смотреть в потолок, на котором от сырости медленно сыпалась побелка.

Каждую ночь ему снился один и тот же сон. Октябрь двадцать второго. Трасса М-54. Катя настраивает радио.

Он просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух и понимал, что он всё ещё здесь. В этой вонючей однушке. Один.

Марк перевёл взгляд на старую прикроватную тумбочку. Там, в самом углу, лежала потрёпанная, потемневшая от времени фотография. На ней Катя — смеющаяся, с растрёпанными ветром волосами — стоит на фоне Финского залива. Это был единственный осколок той, настоящей реальности, который он не спрятал в коробки.

Он подошёл, взял снимок в руки. Пальцы слегка дрожали.

На кладбище у Кати он был всего один раз. В тот самый серый, ледяной ноябрьский день сразу после выписки из больницы, когда его, ещё прихрамывающего, с негнущейся от боли ключицей, привезли к свежей, комковатой земляной насыпи. Он постоял там ровно три минуты, глядя на дешёвый деревянный крест с её именем, и понял, что больше не вернётся. Никогда. Это физическое, осязаемое доказательство её отсутствия — холодная земля, венки из дешёвой хвои и крашеного пластика — причиняло слишком сильную, невыносимую боль. Ему было проще убедить себя, что она просто уехала далеко и безвозвратно, чем принять, что её тело гниёт под слоем мёрзлой глины.

Вместе с Катей Марк похоронил и всё своё прошлое. Он почти сразу оборвал все связи с матерью. Сначала просто не отвечал на звонки, ссылаясь на занятость и головные боли, потом заблокировал её номер, а после переезда в Мурино и вовсе сменил сим-карту. Мать пыталась его спасти, пыталась плакать вместе с ним, но её жалость и тихий, дрожащий в трубке голос действовали на Марка как наждачная бумага по открытой ране. Ему не нужно было сочувствие. Ему нужно было вернуть назад свой разрушенный мир, а этого мать сделать не могла. Он выбрал одиночество — глухое, герметичное, как склеп.

— Зачем ты оставила меня здесь? — тихо спросил он у бумажного изображения.

Снимок, естественно, промолчал.

За окном пронзительно, со свистом взвыл питерский ветер, швырнув в стекло пригоршню ледяной крупы. Марк положил фотографию обратно, накинул на плечи старое, протёртое до дыр чёрное пальто и сунул ноги в ботинки. Ему нужно было выйти на улицу. Не потому, что хотелось гулять — просто в квартире становилось слишком душно от запаха собственного распада.

Он вышел в подъезд, хлопнул дверью и стал медленно спускаться по тёмной, пахнущей мусоропроводом лестнице. Он ещё не знал, что этот обычный зимний вечер станет началом его конца. Или его единственным спасением.