Преступление уже есть наказание

Богословское содержание светской литературы.

Религиозно-философская школа Е.А.Авдеенко                конспект лекций


Одна из главных мыслей Эсхила и Достоевского, и того, что есть в Священном писании, это утверждение, что само преступление уже есть наказание. Источник преступления и восприемник наказания это сердце человеческое, или сердце «Френ», как оно классифицировано по степеням чувственности у древних греков. А в книге Премудростей Соломоновых говорится: «Чем кто согрешает, тем он и наказывается» (Прем.11:16). Теперь сравним, как это представлено в античности Эсхилом, в художественном образе: «Преступник от порчи безумного сердца не ведает позора, мрак какой его уже накрыл». Боги насылают на преступника безумие, но такое, при котором не исчезает субъект мучений, ибо при полном безумии и утрате разума, преступнику было бы проще переносить наказание. Их задача добраться до того места души, где сознательное соединяется с бессознательным состоянием его души. В этом контексте становится понятнее то, почему и Эсхил, и Достоевский уделяют большое внимание сну человека. Во сне сохраняется деятельность сознания или сердца «Френ», сохраняется его пронзительность, проницательность и прозорливость. Например, сон Раскольникова о забитой насмерть лошади. Когда он увидел этот сон, то он увидел себя и свою сострадательность. Когда он таким себя увидел, то умилился, заплакал, воззвал к Богу, а после убил, потому, что сон ничего не объясняет, а только пророчит и освещает картину убийства, но ни к чему не подвигает и не решает. Свидригайлов в ночь перед самоубийством тоже видит сон. Мышь бегает по его телу как по мёртвому, ничего не боится, устраивается за пазухой. Для её животной интуиции Свидригайлова уже нет. Затем он просыпается, но просыпается в следующий сон. Это как бы переход по ступеням вниз туда, куда ранее его сознание не достигало:
 
«В этом ложном просыпании он уселся на краю постели и решился больше не спать (хотя он спит). Он ни о чём не думал, да и не хотел думать. Ему снится светлый, тёплый, почти жаркий день, праздничный троицын день. Как на Троицу праздник полноты жизни, когда храмы убираются зеленью, полы их устилаются травой, так и в доме всюду цветы, букеты, зелень, а посреди зала на столах стоял гроб, он был обшит белым. В гробе лежала девочка в белом тюлевом платье. Свидригайлов знал эту девочку (над кем он когда-то надругался). Девочка была самоубийцей. Свидригайлов очнулся. Это было его второе пробуждение в следующий сон. Он выходит в коридор и вдруг, в тёмном углу между шкафом и дверью находит девочку лет пяти, не более, в измокшем, как поломойная тряпка платьишке, нелюбимый ребёнок, сбежавший от матери. Он относит её к себе в номер, чтобы согреть, разувает, раздевает, укладывает в постель, закутывает в одеяло. Девочка согрелась и уснула. Краска уже разлилась по её бледным щёчкам, но странно. Это был точно румянец от вина, точно, как будто ей дали выпить целый стакан. Её ресницы как бы приподнимаются, и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то не детский, подмигивающий глазок. Её губки раздвигаются в улыбку. Это уже смех, явный смех, что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице. Это разврат, это лицо Камелии, продажное лицо  Камелии из француженок. Вот уже совсем, не таясь, открываются оба глаза. Они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются. Бесконечно что-то безобразное и оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребёнка. – Как? Пятилетняя?! – прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов. - Что же это такое? А, проклятая! – вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над нею руку, но в эту минуту проснулся».

Это был сон перед самым его самоубийством. В этот же день, но уже вечером, часу в седьмом, Раскольников подходил к квартире своей матери и сестры:

«Костюм его был ужасен. Всё грязное, пробывшее всю ночь под дождём, изорванное, истрёпанное. Лицо его было почти обезображено от усталости и непогоды, физического утомления, и чуть не суточной борьбы с самим собою. Всю эту ночь провёл он один, бог знает где».

Это было его состояние перед решимостью идти в полицейский участок для признания.
- «Поздно, пора! Я сейчас иду предавать себя. Но я не знаю для чего я иду предавать себя. Преступление? Какое преступление?! – вскричал он вдруг в каком-то бешенстве. – То, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку, процентщицу, никому не нужную, которую убить - сорок грехов простят. И это преступление?!»
Это убеждение будет сохраняться у Раскольникова и на каторге. Совесть и сознание соделанного совершенно в нём согласны, совесть молчит, а сознание лжёт, а убеждения и преступная мысль остаются прежними. И при всём этом он идёт предавать себя в полицейский участок.

- «Испытания?! К чему они? Лучше ли я буду сознавать тогда, раздавленный муками, идиотством, старческим бессилием после двадцатилетней каторги, чем теперь сознаю? Так к чему мне тогда и жить?»

Это можно считать психологическим открытием Достоевского, ибо он первый открыто и смело показал, что сознание может быть губительно, и оно может быть болезнью. Он пишет:
 
«Строго говоря, чем менее сознаёт человек, тем он полнее живёт и чувствует жизнь. Люди, не искалечившиеся мыслью, не могут без смеха смотреть, как сознание хотят им выдать за жизнь. Сознание есть болезнь. Не от сознания происходят болезни, что ясно как аксиома, а само сознание - болезнь».

На тот случай, когда наше умное сердце, по античному определению сердечных чувств, не может перенести злодейства и ужаса жизни, человеку дана утроба, как иной чувственный центр. Это есть жизненная опора за пределами сознательного и бессознательного. Из античных поэтов Эсхил предельно близко подошёл к христианскому понятию – благоутробие. Утроба – живот – жизнь. Есть такое начало в мироздании и в человеке. Почему же утроба есть самое надёжное, глубокое и опорное начало в человеке объяснил Христос. Когда Он воплотился, то принял всего человека, вплоть до утробы, и к нам явилась бесконечная Божья милость, которая называется – бездна благоутробия. Одно из имён Божьих есть – Жизнь. Достоевский явился исследователем того, что есть начало этой жизни. Он убедительно показывает, что сознание и совесть человека может бездействовать, и он может быть полностью в заблуждении, но, при этом, жизнь в нём действует. Поэтому, вопреки своему сознанию, Раскольников идёт и сознаётся в преступлении.