Повесть Что выросло, то выросло. Начальная школа

     Начальная школа

     Просматривая в интернете фотографии своего старого района Шатиловки, совершенно случайно наткнулась на сайт, в котором описывается моя и нашего папы харьковская школа №132. Она стояла много лет на ул. Новгородской, д.46. Несколько лет назад ее снесли. Представьте, еще в 2016 году была жива, и надеюсь жива до сих пор, моя директор школы. Людмила Иеремеевна. Я ее сразу узнала. Она в своем рассказе выложила фотографии, на которых по правую руку от нее на ступенях стоит моя подружка из детского сада, Вита Ткаченко. Чернявая с хвостиком и бантом в белой пионерской блузке и галстуке. Я глазам своим не поверила. А рядом с этой Виткой стоит и вовсе моя одноклассница, отличница Ира. У меня с ними обеими есть фотки. Детсадовская, новогодняя, где я была лиса, а Витка — снежинка. И с Иркой фотка на ступеньках школы перед каникулами в составе всего класса.

     В этом же ее рассказе есть фото, где присутствует учительский состав. Так вот на ней я узнала нашу учительницу по биологии. Мы ее прозвали Инфузория. Видимо, потому, что изучение биологии начиналось именно в пятом классе с бактерий и других микроорганизмов. Во втором ряду стоит моя учительница по русскому языку Елена Абрамовна. Она всегда носила прическу бабетту, была полненькой и перекатывалась по коридору, как шар на коротких ножках, жутко стуча каблуками. В ее ведении был наш школьный музей, посвященный Аркадию Гайдару. Почетная возможность нести вахту памяти в этом музее предоставлялась только лучшим ученикам. За одно мы там и стенды протирали, что само по себе было делом ответственным.

     А организатор Екатерина вечно носилась с баяном на плечах. Мы ее пренебрежительно звали Катькой. Орущая, неприятная баба. Она вечно сдвигала свой парик на голове, чтоб то затылок, то темечко почесать. Кстати, ее хорошо должна была помнить моя мама. У нее с этой Катькой были довольно неприязненные отношения. Не помню, из-за чего.

     На одной из фото есть наш превосходный учитель пения. Именно он самым активным образом участвовал в подготовке любых торжеств по случаю праздников. Привил всем любовь к своему предмету и трепетное отношение к культурному историческому и национальному наследию нашей страны. Мы с удовольствием посещали его уроки, даже не помышляя с них сбегать.

     А вот моей первой учительницы Любови Ивановны на фото нет. Милая, терпеливая, одетая в строгие костюмы из джерси, темноволосая, с легким начесом на короткой стрижке, с уже заметными морщинками у глаз. Она неизменно источала лишь доброту, любовь и твердое намерение сделать из нас хороших людей.

     Я, когда увидела всех, так расплакалась. Это мне сейчас уже 55 лет. А сколько ж нашей директрисе? Удивительно, как бережно она хранила все эти годы память об этой уникальной школе, о ее преподавателях, как живо интересовалась судьбами своих взрослеющих, а теперь уже стареющих учеников!

     Первый класс

     Здравствуй школа! Я первоклассница! Серое, немного мрачноватое, здание, окруженное рядом газонов с металлической оградой и асфальтовым плацом, где проводились линейки, возвышалось в стороне от дороги. Школа была большой, чистой, выкрашеной в розовый цвет изнутри, с толстыми белоснежными колонами. На третьем этаже находились большой спортивный зал в левом крыле и музей, посвященный Аркадию Гайдару.

     Купленную задолго до начала занятий форму, мама подгоняла мне по длине. Выглаженная, украшенная на горловине и рукавах кружевами, вместе с красивым накрахмаленным белым передником она дожидалась первого сентября. Мама повесила плечики с формой на створку шифоньера. А в трехлитровой банке на столе в столовой пылал яркими красками мой огромный букет из гладиолусов. Радостное чувство, сопровождавшее меня все последние дни перед школой, заставило проснуться раньше обычного. Уж так не терпелось скорей одеть на себя всю эту красоту! В отличие от других девочек, я была лишена возможности носить нарядные пышные банты. Только скромные невидимочки прихватывали мою непослушную челку. Плотные белые гольфы да еще блестящий новенький портфель довершали мой наряд.
 
    Праздник принадлежал не только мне. Мать тоже собиралась с особой тщательностью, чтоб отвести меня в первый класс. Она была одета в ярко-желтый жакетик из кримплена и сочно-зеленую юбку до колена. Черные волосы, собранные сзади в Мальвину и яркая красная помада удивительно шли к ее такой же, как и у меня, желтоватой коже. Легкими перламутровыми голубыми тенями на веках и чуть подведенными тушью ресницами мама завершила свой праздничный образ. На всякий случай захватив для меня бордовую кофту, она легонько подтолкнула меня к дверям.

     В этот день на улице было многолюдно. Выходившие из своих дворов первоклашки и ученики постарше, стекались в единый ручей. Провожавшие их многочисленные родственники от волнения создавали ненужную суету, раздавались громкие возгласы, сыпались замечания, лишний раз отряхивались наглаженные брюки и одергивались платьица на первоклашках.
 
     Вся улица пестрила красочными букетами и ярко одетыми родителями. Этот пеший ход превращался в поток у стен школы. Неразбериха, поиски своего класса, спешка при построении на торжественную линейку, чтение напутствий и небольшой концерт в конце концов завершились. Мы оторвались от родителей и под звон колокольчика потопали гуськом в классы. Так началась моя школьная пора.

     Жилищные условия привели к тому, что к первому классу моя спина закруглилась колесом. И диагноз сколиоз заставил родителей отдать меня в спортивную школу на плавание. Врачи сказали, что это самый действенный способ излечить меня от этого недуга.

     В группе были девочки и мальчики разного возраста и роста. Как и всегда, более приятельские и даже дружеские отношения у меня завязались с мальчишками постарше. Один из них, Витька Харьковский, помогал мне освоить никак не дававшийся прыжок с тумбы и кувырок под водой. Мой отчаянный и смелый характер давал возможность участвовать в рискованных играх более взрослых пацанов.
 
     Так вышло, что я была вовлечена в спор, кто с какой высоты может на вышке осуществить прыжок головой вниз. Договорились остаться после тренировки. В споре ставки повышались, и я поспорила, что прыгну с 10 метров. Передо мной мальчики прыгали с 10 метров. Но ногами вниз, солдатиком, прижав руки к телу. Я же вызвалась прыгнуть по правилам, лицом вниз, сложив руки над головой.
 
     Взобравшись по лестнице на самую высокую точку, я удивилась, насколько изменился масштаб помещения. Ребята внизу казались коротконогими карликами. Все предметы были маленькими. А прозрачная вода приблизила дно бассейна, выложенного плиткой, скрадывая его глубину. Холодок страха поселился где-то в желудке. Но отступать было нельзя. Я, единственная девчонка, участвовавшая в этом нелегальном состязании на смелость, не могла посрамить честь группы. Толстая доска трамплина немного прогибалась под моими шагами. С осторожностью я пробралась до ее конца. «Давай, сигай, Ирка!» - подбадривали ребята, задрав головы вверх. На миг эхо выкриков затихло в гулком спортивном помещении, и повисла напряженная тишина.

     Надо было прыгать. И таки прыгнула! Согнувшись пополам, вспомнив советы Витьки Харьковского, я коснулась кончиками пальцев рук доски и просто стала падать, разгибаясь в полете. Глубина бассейна не позволяла удариться о дно, но это создало для меня трудности подъема. Немного оглушенная ударом о воду, я почувствовала, что запас кислорода в легких недостаточен. Я ускорила всплытие, усиливая и учащая последние взмахи рук и ног. Вынырнув и шумно заглотнув добрую порцию воздуха, поплыла к бортику бассейна. И еще какое-то время висела, уцепившись за край. Ноги дрожали, и сразу выбраться из воды я не смогла. Пацаны восторженно орали, подбадривая меня. И мой авторитет в мальчишеской, да и вообще в нашей спортивной тусовке, возрос до небес. Здоровались со мной с глубоким уважением.

     Группа у нас была дружная. И мы очень любили своего тренера. Звали ее Валерия Викторовна. Она не давала нам спуска на тренировках, но благосклонно относилась к тому, что иногда мы могли или раньше прибежать в бассейн до тренировки, или наоборот задержаться на лишние полчаса. Вечерняя тренировка для детских групп у нас была последней. После нас в бассейне плавать приходили бабульки из группы здоровья.
 
     Процесс тренировки был разделен на несколько этапов. Предварительная сухая разминка для разогрева тела проходила в спортивном зале. Затем, переодевшись в плавки и купальники, из раздевалки шли в душ. Душевые посещать было обязательным перед заплывом. Из душа в открытый бассейн вела небольшая буферная зона с бетонными ступенями на глубину. Нужно было поднырнуть в проем стены, чтоб очутиться в открытой воде бассейна.
 
     До начала тренировки не разрешалось самостоятельно появляться на воде без тренера. Поэтому мы развлекались в этом гулком помещении. Без света, с темными стенами из черной плитки, оно создавало звучное эхо, отражая наш смех и крики от высоких стен. Капли с потолка звонко падали на воду. Мы плескались там до начала тренировки, периодически подныривая и разведывая обстановку. Иногда из-за собственного шума не слышали свистка тренера, возвещавшего начало занятий. Тогда за опоздание получали нагоняй.

     А вечером я зачастую получала взбучку от матери, потерявшей терпение. Она дожидалась меня в вестибюле бассейна после уже давно завершенной тренировки. Устав от ожидания, мама пробиралась в раздевалку, и с криками заставляла меня быстрей сушить волосы под длинным железным феном. В конце концов я выходила с недосушенной головой. Мать срывала шапку с головы и отправляла досушиваться, боясь простудить меня по дороге. Бесконечно запугивая возможностью заболеть менингитом и стать полной дурочкой, мама тянула меня за руку, направляясь домой.

     В моей группе занималась девочка, с которой я дружила много-много лет. Почти до замужества. Ее звали Оксана. В бассейн она пришла с бабушкой, Екатериной Ивановной. Живая, седоволосая, с хорошей укладкой, старушка успевала водить внучку и в художественную школу, и в бассейн, и в общеобразовательную школу. Эрудированная, старой закваски, интеллигентка, по профессии архитектор, очень понравилась моей маме. Они стали общаться. Мама Оксаны, тетя Люда, тоже была архитектором. Но дочери уделяла мало времени, жила без мужа, уповая на помощь своей матери.

     Их дом был построен по их же собственному проекту и находился на ул. Веснина. Возникла улица в первые годы Советской власти и была полностью застроена многоэтажными жилыми и административными зданиями в годы первых пятилеток. Она берет начало у южной ограды Парка культуры и отдыха имени А. М. Горького и, пересекая улицы Сумскую, Дзержинскoro и Чернышевского, соединяется с Пушкинской. Расположена в Киевском административном районе города. С 1936 г. носила имя Николая Островского. В годы немецкой оккупации (1942-1943) называлась Новопроложенная. С 1954 г. улица носит современное название.
В названии улицы увековечено имя выдающегося русского советского архитектора академика В. А. Веснина, осуществившего с группой сотрудников проектирование и строительство Днепрогэса.
 
     Мы нередко ходили в гости друг к другу. Моя мама всегда удивлялась, как можно было спроектировать такое неудобное жилье, с крошечной кухней и микроскопическим туалетом. Совершенно невместительный узенький коридорчик не позволял разминуться двум людям, кому-то необходимо было при встрече отступить назад, и дать пройти. Семья еще и умудрились получить квартиру в таком неудачном доме.

     Но на тот момент наши жилищные условия были еще более ужасающими. Поэтому в такие рассуждения мама пускалась только в отсутствии друзей. В глаза им этого никогда не говорила.
 
     Оксанка была очень веселой, подвижной девчонкой. Правда, у нее был один недостаток. Немного неправильный прикус приводил к тому, что возбужденная подруга начинала слишком быстро говорить, жестикулировать руками и брызгать слюной во все стороны. Я сначала просто старалась отступить от разгоряченной девочки на пару шагов. А позже без стеснения говорила: «Оксанка, успокойся и не плюйся». Она не обижалась, лихо отирала рот рукой, громко сглатывала и продолжала щебетать.
 
     Нас объединяли общие интересы и увлечения. Она хорошо рисовала, собиралась учиться в художественной школе им. Репина. Подавала надежды и в спортивной школе, выигрывая соревнования. Очень любила животных, и прекрасно находила общий язык со всеми нашими собаками. Поэтому одну из рожденных у моих хомяков самочку я подарила Оксанке на день рождения.
 
     Харьковская детская художественная школа № 1 была основана 15 июня 1944 г., в честь 100-летия со дня рождения великого живописца Ильи Ефимовича Репина и названа его именем. Ученик И. Репина, профессор, заслуженный деятель искусств УССР Семен Маркович Прохоров стал инициатором воплощения в жизнь намерения И.Е. Репина.

     Мой переезд в другой район не разрушил нашу дружбу. Мы не прекращали общения, хотя обе, правда, по разным причинам, плаваньем заниматься перестали.  Но все равно жизнь вносила свои коррективы в круг общения. Одни люди отдалялись, другие появлялись. Позже, я встречала подругу в Парке им. Шевченко, гуляя со своей маленькой дочкой. Узнала, что она, как и все ее родственники стала архитектором. А я поделилась, что работаю художником оформителем.
 
     Когда я пошла в первый класс, мама безбоязненно разрешала мне самостоятельно приходить к ней на работу в ателье мод. Я с радостью неслась после школы к матери. По свойски пробегала через приемную в пошивочный цех.
 
     Мне одним из сотрудников, Сергеем, были подарены удобные и легкие портняжные ножницы. Он увидел, как я что-то выкраивала огромными мамиными, и сделал мне такой нужный подарок.
 
     Однажды по телевизору я увидела кукольный мультфильм про мышонка по имени Мыцик и Кыцика, его друга, по сказке писателя Ефима Петровича Чеповецкого. Герои мультика были сшиты из ткани, армированной проволокой. Тоненькие ножки и ручки у кукол гнулись. На голове меж больших торчащих ушек красовался меховой чубчик. А на остренькой мордочке топорщились длинные усики из лески.

     Я так была захвачена идеей сшить такую же игрушку самостоятельно, что несколько дней после школы провела у мамы на работе, подбирая ткань для поделки.
 
     Изготовив великолепную игрушку, я с ней не расставалась. Забавный мышонок в шортиках меня убаюкивал перед сном. Даже в школу с ним ходила. А это было строго настрого запрещено. Моя подружка попросила сделать ей такую же куклу. И пришлось в пару к мышонку сделать мышку в юбочке. Тайком мы проносили в школу своих друзей, играя ими на переменах. В конце концов, потеряв бдительность, мы вытащили кукол на уроке. За что тут же и поплатились. Учительница под наш дружный стон отобрала игрушки. Грозилась отдать их родителям с замечаниями в дневнике. Но все же сжалилась, узнав, что этих зверушек я сшила сама, и отдала в конце дня.
         
     Дорога в ателье занимала немного времени. Но по пути я успевала отвлекаться на окружающие растения. Я очень любила рассматривать незнакомые для меня экземпляры. Вот вдоль улицы спилили старые тополя. На одном из них выросла раскидистая омела с ягодами, похожими на жемчужины. Я забралась в самую гущу веток за красивой гроздью ягод и принесла диковинку маме.

     В другой раз мое внимание привлекли необычные плоды остролистного дуба. Смешные приплюснутые желуди были почти не видны в широких массивных шляпках. Насобирав горсть плодов, сложила их в карманы пальто. Дома, прилаживая один на другой с помощью пластилина, мастерила смешных человечков и зверушек.

     В СССР шариковые ручки появились в самом конце 1960-х годов. Массовое же их производство в мире началось на несколько лет раньше. Однако длительное время шариковые ручки при этом являлись большим дефицитом. Вплоть до середины 1970-х годов шариковые ручки было купить проблематично. Стоили они немало и продавались далеко не везде. Сейчас это кажется немыслимым. Поэтому большинство людей в стране пользовались допотопными перьевыми ручками. А у школьников на парте была ячейка для чернильницы и перьевой ручки. И наличие кляксы на прописях было обычным делом. Следом за ними появились перьевые заправляемые ручки с колпачками. В тетрадях с ними стало чище. А уже их сменили шариковые ручки. Перьевые ручки складывали в деревянные пеналы, со сдвижной крышкой.

     У меня появилась деревянная ручка, в которую вставлялся сменный стержень с чернильной пастой. Я постоянно грызла верхний кончик.

     Девочек, знакомых по детскому саду или живших по соседству, в моем классе было немного. Остальными одноклассниками стали соседские мальчишки. Одним из них был Сережка. Он жил ниже к Яру. Все удивлялись, как у приличных, с виду интеллигентных родителей, мог вырасти такой маленький монстр. Сережка был высоким, кряжистым и гиперактивным мальчишкой.
 
     В первом классе его из-за роста посадили за последнюю парту, но вскоре стало понятно, что это была не лучшая идея. На заднем ряду он просто устраивал оргии, то разваливаясь на парте в лежачем положении, то издавая вой или улюлюкая. Постоянно не давал проводить уроки в нормальной обстановке. Он был настолько неусидчив, так страдал от вынужденного покоя, что на перемену, едва дождавшись звонка, вылетал из класса, с грохотом откидывая крышку парты и хлопая дверью. А по коридору начинал носиться вприпрыжку, сбивая детей с ног. Серега становился боком, вытягивал одну руку вперед, склонял голову на одно плечо и издавая звуки, как индеец, галопом скакал взад и вперед, словно в диких прериях.

     Видя такое поведение, наша супер терпеливая Любовь Ивановна решила пересадить Сережку на первую парту. Обычно туда сажали детей небольшого роста или с плохим зрением. В классе парты стояли по принципу амфитеатра, увеличиваясь по размерам от первого к последнему ряду. Но здесь был случай исключительный. Его не возможно было контролировать, когда он сидел на самой последней парте.

     Серега со своим исполинским ростом едва поместился за маленькой партой. Его коленки упирались в крышку парты, а косматая голова торчала, перекрывая сзади сидящим большую часть доски. Но делать было нечего. Учительница почти всегда стояла по центру, нависая грозной фигурой над насупившимся, расстроенным Сережкой, пресекая его шалости. Засидевшись и улучив момент, когда Любовь Ивановна все же была вынуждена пройтись между рядами, проверять работу в прописях, наше чудовище поднимало на своих могучих коленях всю парту и ерзал ею по полу туда, сюда. Услышав звук, учитель оборачивалась. Серега резко замирал, сжав губки бантиком. Учитель отвернется, Серега опять за свое.

     Вся его возня, конечно очень смешила и отвлекала класс. И в конце концов Любовь Ивановна призвала на помощь родителей. Внушение через одно место после родительского собрания Сережке помогло не надолго. Его фантазия развивалась, и уроки он срывал регулярно. Впрочем, решение отправить его после пятого класса в другую школу, коррекционную, назрело весьма своевременно. Наконец класс мог показать результаты успеваемости.

     Школа предоставляла возможность не только после уроков оставлять детей на продленку, где с ними до возвращения с работы родителей домашнее задание помогут выполнить учителя. Ребят занимали играми, выводили на недолгую прогулку и даже кормили. И во время дневных занятий был положен бесплатный полдник. На нем давали стакан молока, фруктовый кисель, компот из сухофруктов или какао. К такому питью прилагался сладкий коржик, сметанник, ватрушка, манная или творожная запеканка. Вот только, когда на стол расставляли тарелки с молочной кашей, я полдник пропускала.

     Бесплатные обеды предусмотрены были для трех младших классов. А потом, становясь старше, мы ели за деньги. Двадцати, тридцати копеек было достаточно, чтоб полноценно пообедать. Отстояв небольшую очередь, мы пробирались к окошку раздачи. Из металлических контейнеров выуживали гнутые алюминиевые вилки и ложки и садились за столики.

     Я знаю, что многие остались недовольными тем, как кормили в советских школах. Я не могу жаловаться, что все было невкусным. И до сих пор готовлю семье легкий овощной супчик с капустой, зеленым горошком, луком, морковью и картофелем. Таким же любимым осталось хорошо перетертое картофельное пюре на сливочном масле. Творожные сырники тоже родом из моего детства. Готовлю я их совсем не так, как моя мама, а так, как их делали в школьной столовой.

     Я часто помогала маме тем, что со списком отправлялась в магазин за покупками. А в магазине мне поручали покупать не только хлеб. Но даже кефир и молоко. В то время эти продукты продавались в стеклянных бутылочках. Закрывались смешными крышечками из плотной фольги. Еще одна оригинальная упаковка из моего детства навсегда запечатлелась в памяти. Треугольные пирамидки – пакеты с молоком. На них были нарисованы какие-то цветы. Я долго задавалась вопросом, почему рисовали цветы, а не корову. Мы ж не из цветов молоко производили.

     Моя родная бабушка Прасковья Кузьминична (Паша), мамина мама, была набожным человеком. Меня она покрестила самостоятельно, когда мне исполнилось семь лет. Я с рвением принялась учить молитвы. Приезжая к бабушке в гости, ходила с ней на службы в храм и пела в хоре. И основные церковные праздники я отмечала по своему разумению. Тем более, что мама их тоже не забывала.
 
     Я перед сном читала основные молитвы. Тихонько, чтоб не слышал папа. Он был очень недоволен тем, что бабушка влияет на меня в религиозном становлении. В доме у нас не было икон. Но бабушка объяснила, что главное Бога в душе иметь и образ его представлять во время моления.

     На Великую Пасху в нашем доме появлялись испеченные бабушкой вкуснейшие куличи, с изюмом, украшенные яркой присыпкой из крашенного проса и потеками белоснежной сахарной глазури. А яйца мы и сами с удовольствием красили луковой шелухой.

     В конце нашей улицы у самого Саржиного Яра было расположено большое церковное подворье. Там жил наш приходской священник. Высокий деревянный дом с резными наличниками, ажурными резными козырьками над крыльцом, был огорожен кирпичным забором с резными металлическими воротами. Было видно, что над крыльцом в арочном навесе висел медный колокол.

      Как раз с моим поступлением в школу совпало назначение в приход молодого священника. Для многих моих сверстников все, что было связано с верой, богослужением, атрибутикой и церковными канонами, было тайной за семью печатями. Поэтому, я, как самая просвещенная в этой области, взяла на себя миссию организовать поздравления с Пасхой среди детей. Обменявшись крашенными яичками, мы решили всей дружной толпой отправиться к попу домой. Взяли с собой красивый большой кулич и крашенки. Некоторые ребята стеснялись такого проявления религиозности, другие откровенно боялись идти в гости к священнику. Но все же любопытство превозмогло.
 
      Мы постучались в железные ворота подворья. На порог вышла женщина, увидев нас, впустила в дом. Мы вошли затаив дыхание. В небольшой уютной прихожей мы сбились в кучку, ожидая батюшку. Молодой священник был очень удивлен и обрадован нашему приходу. Принял с улыбкой и благодарностью наше угощение, а за это время женщина принесла несколько малюсеньких красивых куличиков и раздала каждому из детей. Батюшка прочитал над нами молитву, благословил всех и проводил на улицу.
 
     Этот священник не был чужд моды в силу, видимо, своего возраста. Ему было явно не больше тридцати лет. Я помню, как однажды встретила его весной на улице. Он шел вверх, в сторону Парка, перепрыгивая через огромные лужи и весенние ручьи. Пытаясь сохранить черную рясу чистой, молодой батюшка, как барышня пальцами приподнимал длинный подол. А из под него были видны супер модные расклешенные джинсы и рыжие ботинки на платформе, из так называемой манки.

     Это было одновременно и смешно, и трогательно. И как-то приближало священнослужителей к обычным людям. Значит, священники не небожители, и им не чужды обычные человеческие радости. И их уж точно не нужно бояться. Именно с тех пор я для себя поняла, что могу общаться запросто, разговаривать и задавать интересующие меня вопросы даже вне церкви. С батюшкой мы дружелюбно приветствовали друг друга при встрече. Он расспрашивал, как дела в школе, здоровы ли родители.
 
      Кого только не встречалось на нашей улице. Угловой кирпичный дом с красивой железной оградой и аккуратным балкончиком на втором этаже занимала семья цыган. Они были открыты миру, через ограду просматривался почти весь двор.
 
      Вопреки расхожему и устоявшемуся мнению о стиле жизни всех цыган наши соседи были общительными, чистоплотными, трудолюбивыми людьми. Давно вели оседлый образ жизни. В их семье родились прелестные девочки двойняшки. Любоваться ими можно было бесконечно.

       И я останавливалась у забора, наблюдая за их играми во дворе. И другие прохожие часто обращали внимание на малышек. Под окнами у цыган росли прекрасные чайные желтые розы. А рядом располагался уголок для детских забав, с маленькой качелью и песочницей.

      Они выходили гулять всегда наряженными, как куколки. Пышные шелковые платья голубого и розового цвета поблескивали на солнце. Множество золотых украшений болталось на шейках и в ушках двойняшек. Смешно ковыляя еще нетвердой походкой, девочки пробирались к песочнице и плюхались в песок попками в кружевах. Окна в доме всегда были открыты в летнее время. Из них периодически высовывалась по пояс то бабушка девочек, то мама, и смешно повышая голос, быстро тараторила что-то на цыганском наречье. Казалось, они постоянно ругают детей, но это было не так. На самом деле старшие беспокойно спрашивали, не замерзли ли, не хотят ли пить их чада. Подняв темноволосые в крутых кудрях головки, вытаращив огромные и черные, как смородины, глазищи с пушистыми густыми ресницами, сестрички так же громко с каркающими звуками отвечали родственникам.

     Иногда я подзывала потешных лялек к ограде, чтоб вручить по конфетке. Они вопросительно оглядывались на окна и, получив одобрительный кивок, хватали ручонками угощение. Хохоча и топая туфельками убегали хвастаться сладостями.

     Но все же жизнь подарила возможность столкнуться с другими цыганами. Настоящими, кочевыми, живописными и певучими.

     Я не помню, что за торжество отмечали в семье наших соседей. Это то ли свадьба была, то ли чей-то юбилей. Но только запланировано было огромное торжество. Соответственно и родственники были приглашены из разных уголков страны. Поскольку в доме всех разместить не представлялось возможным, то табор с кибитками, повозками и шатрами расположился прямо на улице. Пара автомобилей тоже стояла на улице. В ней приехали молодые парни в черных шляпах. Рядом с колонкой, на зеленом газоне стояли и пожитки, и продукты. Бегали шумные дети разных возрастов. На мой взгляд человек двадцать точно устроились на улице.

     Конечно, это было заметное событие. Многие соседи просто вышли поглазеть на пеструю галдящую толпу. Кто-то возмущался, кто-то запугивал собственных отпрысков, чтоб не вздумали приближаться к цыганам, которые могли украсть детей. Но так или иначе табор увидели все. Колонка с водой была отличным поводом задержаться на углу и понаблюдать за своеобразным бытом этого народа.

     Веселье царило дня три-четыре. А затем табор снялся с места и двинулся в путь. Родственники галдели, пели и шумно прощались, запрягая лошадей и рассаживаясь по машинам. После торжества цыгане соседям принесли извинения за шум и гам, мол, редко видимся и все такое.

     В нашей семье было принято общаться с родственниками. У моей мамы до сих пор живет обида на сестер бабушки Прасковьи. Она не раз рассказывала, что и к бабушке, и к моей маме родня из Змиева часто была несправедлива. Однако большие праздники, светские и церковные, предпочитали отмечать вместе.

     Ну, а уж если съездить не представлялось возможным, поздравления отправляли по почте. Как только я научилась писать, мама обязала меня подписывать поздравительные открытки на каждый праздник. Выбирать карточки тоже доверяли мне. Я подсчитывала количество адресатов и шла на почту. За стеклом были выставлены образцы почтовых открыток.
 
     Купив нужное количество, приносила домой целую стопку. И старательно каллиграфическим, еще не испорченным, почерком выводила перьевой ручкой текст поздравления. Чаще всего открытки были разлинованы на строчки. А если обратная сторона была чисто белой, то мои строки изгибались сначала, устремляясь вниз, затем, словно очнувшись ото сна, снова карабкались в верхний правый угол.
 
     Заполнив все открытки, я мчалась на перекресток к угловому дому. На нем довольно высоко висел почтовый ящик. Мама спрашивала: «Достанешь до ящика? Может, я сама утром по пути на работу открытки опущу?» Я уверяла, что сама дотянусь до ящика с почтой. Встав на цыпочки, пыталась всунуть в узкую щель сразу все открытки. Но хитрость моя меня подводила. Карточки разлетались, словно испуганные птички. Приходилось, как мартышке, карабкаться на перекладину забора, цепляться за ближайшую доску рукой, зажав во рту пачку открыток. В конце концов, обретя устойчивость, я поочередно забрасывала в металлический ящик все открытки.
 
     В следующую неделю с нетерпением ждала ответа от родственников. И было приятно, если в коротком сообщении несколько слов благодарности и поздравления предназначались именно мне лично.
 
     Эта связь с родней имела огромное значение именно в том возрасте. Я с легкостью рассказывала в письмах и открытках о своих успехах в учебе, и с такой же легкостью могла оставаться в гостях без родителей у родственников со своими двоюродными, а иногда и троюродными братьями и сестрами. Я не была нелюдимой дикаркой, любила общение. Разговаривала непринужденно и со взрослыми, и с детьми.

     Поездки в Змиев всегда ждала с особым чувством. Бабушка Феня (полное ее имя Феврония), встречала нас радушно, крепко расцеловывая всех троекратно в обе щеки. Она сильно сдавливала мое лицо при поцелуе и громко чмокала. Дед Василий ее муж, был работящим и веселым. Но любил выпить лишнюю чарку, за что постоянно получал выговор от жены. Но уж, когда на пороге появлялись гости, грех было не пропустить пару рюмочек самогонки. В этом ему иногда, если не нужно было возвращаться в Харьков в этот же день, составлял компанию мой папа.

      Дом наполнялся шумом и смехом. Накрывался стол и текли бесконечные разговоры о том-о сем. Кроме меня в дом к бабе Фене приходила и вторая мамина тетка, баба Миля (полное имя Меланья). А порой приезжала и родня еще одной сестры. Троюродная моя сестра Наташа была старше меня. Но в играх все же участвовала. Быстро собравшись вместе с соседскими мальчишками и моим братом Андреем, мы направлялись вниз по переулку к реке. В моем детстве никто нас сильно не контролировал в наших перемещениях. Мы чувствовали достаточную долю свободы, чтоб без взрослых бродить по округе.

      Дорожка, кривоватая, посыпанная угольным шлаком, убегала вниз. Луг, заливной, весь поросший камышом и лютиком, пах влагой и тиной. Комары вились большими облаками над нашими головами. Их звонкий писк сливался в многоголосый звон где-то прямо у лица. Оглушительно квакали лягушки. А над нашими головами беспокойно носились стрижи и ласточки. Они пировали, выхватывая из стаи самых жирных комаров.
 
      Мы с Наташей плели венки, а Андрюха, разувшись ползал где-то в зарослях в поисках речных моллюсков. Он старался найти самую большую раковину, чтоб поразить нас своей находкой. Каждый раз выуживая перловицу из воды, орал: «О, смотри, какая здоровенная! А вот какая огромная! Не-а, эта еще больше!»

     Если идти прямо по улице им. Чапаева, где стоял дом нашей бабки  Февронии Кузьминичны (Фени) и деда Васи, то она приводила на окраину. Дорога вилась уже почти у кромки леса. А затем приближалась к обрыву, нависавшему над речкой Северский Донец. Это Змиевская круча.

     Оползни обнажили песчаный грунт и в нем зияли птичьи норки. Весь обрыв облюбовали ласточки под свои гнезда. Вот там мы и развлекались с младшими родственниками. Заглядывали в дырочки, пытаясь рассмотреть птенцов, не понимая в своей детской жестокости, какое беспокойство причиняем птицам.

     Побродив по берегу, мы возвращались домой уже с последними отблесками оранжевого заката. По дороге нарвали соседских слив. На вкус они оказались кислющими и явно недозрелыми.

      У бабушки Фени было несколько комнат, помимо большой столовой и кухни, в которой еще и ванна умещалась. Первая комнатенка была проходной. Из нее можно было попасть в маленькую спальню деда Васи, в спаленку бабушки и в центральную. Эта комната была общей гостиной и самой большой по размеру с несколькими окошками. На диване сидело большое количество кукол на случай, если малышню надо развлечь. А в серванте скопилась коллекция фарфоровых статуэток. В красном углу каждой комнаты висели иконы в рушниках и венках из искусственных цветов с лампадками. Еще одна крошечная горница пряталась в углу дома. В нее проходили через большую гостиную.

     Бабушка Феня умудрялась всем своим гостям найти место для ночлега. Мне чаще перепадала как раз та маленькая угловая комнатушка с высокой кроватью и огромной пирамидой подушек. На каждой кровати неизменно несли вахту сторожа в виде кукол или медведей. Старинные, которыми играли еще сестры и братья моей мамы, и совсем новые, купленные для последних внуков. Мы с Андреем, которого положили спать в проходной большой гостиной, сначала переговаривались через дверь в темноте, а потом я переползла к нему на диван. Он где-то раздобыл фонарик и позвал меня смотреть книжку с картинками. Мы накрылись одеялом и сидели в душном коконе посреди летней жары, умываясь потом. Но вылезать не планировали. Однако нас все равно застукала за чтением бабушка. Гневными окриками погнала меня в свою комнату и приказала всем спать сейчас же.

      А на следующий день все трое мы маялись животом. Сливки впрок не пошли. И родители напичкали нас горстями таблеток, чтоб мы могли домой доехать.

     Бывали такие поездки к бабе Фене и деду Васе Шестопаловым, когда никого из сверстников не было. Но и в одиночестве я умудрялась найти приключения на свою попу в буквальном смысле слова. Помню, как-то увидела козу на лугу.

     Белоснежная рогатая животина стояла на пригорке и смачно пережевывала зелень. На вид была спокойна и мила. Я всегда шла на контакт с животными. В этот раз сорвала большой пучок травы и стала подзывать козочку к угощению. Та подняла на меня свои желтые раскосые глаза со странными зрачками. В них читался вопрос. Я призывно заблеяла, пытаясь подражать голосу животного.

     Коза оторвалась от поглощения травки, потопала в мою сторону. Я радостно протянула ей зеленое угощение, что-то ласково приговаривая. Мне казалось, козочка с удовольствием слопает его. Вдруг взгляд козы как-то изменился, чувствовалось, что и намерения тоже. Она наклонила голову, выставив острые, словно заточенные, рога.

     От чего-то мне стало не по себе. Я попятилась назад. Коза наступала. Я уже точно понимала, что жрать с моих рук она не станет, и бросила пучок травы ей в морду. Видимо это стало ключевым моментом для своенравной рогатой бандитки. Она погналась за мной. А я как-то запнулась ногами в траве. Этого упущенного мгновения хватило на то, чтобы коза настигла и со всей дури боднула меня в зад.

     Было, скорей, страшно, чем очень больно. Я все-таки постаралась удрать на приличное расстояние, когда увидела, животина остановилась в полуметре от меня, как вкопанная. Оказывается, я не заметила впопыхах, что рогатая чертовка привязана к низкому колышку на довольно длинной веревке, утонувшей в густой траве. А мне показалось, что коза вольно пасется на пригорке. Понимая, что опасность миновала, я осмелела. Немного приблизилась к самой морде агрессора, наклонилась и прямо глядя в ее инопланетные глаза стала дразниться: «Ну, что, козлятушко, веревочка мешает? Не достанешь, не достанешь, дура!»
 
     Коза тряхнула головой и стала мекать, явно отвечая мне что-то неприличное на своем языке. Я ушла, потирая ягодицу. Про себя решила больше к чужой скотине не приставать.

     Танцы были моей страстью, всегда очень любила танцевать. Вот кто-то из более старших классов научил меня модному танцу. Верней, единственному движению из него. Вечером с работы пришла мама, и я радостно продемонстрировала ей свое умение. А позже, когда с работы пришел папа, она позвала: «Папа, иди скорей сюда! Смотри, как модно наша дочь танцует».

     Я с готовностью стала в узком проходе между печкой и диваном. Согнула ручки в локтях, сжала кулачки. Ноги поставила, разведя носки, как Чарли Чаплин. И стала шаркать попеременно ступнями, слегка подпрыгивая и размахивая согнутыми ручками, как крыльями. Помните фильм «Афоня». Вот, в нем есть отрывок, где на танцах дебелая девица с пышным бюстом танцует ровно так же.

     Довольная собой, я в ожидании похвалы смотрела на папу, задрав голову: «А ты так умеешь?» «Не-а, не умею!» - ответил с улыбкой папа. Я стала его уговаривать попробовать: «Давай научу. Вот так становишься, и ногами вжик-вжик!» Папа смешно подпрыгивал, сильно вжикал, но намеренно старался делать движения неправильно и комично. Мама хохотала, а я все не оставляла попыток научить папу шаркать ножкой.

     Узкая ковровая дорожка и от моих танцев, и просто от старости уже пестрела проплешинами. Но от уборки меня никто никогда не освобождал. И ее следовало тщательно пылесосить еженедельно. Поэтому я терла и тёрла покрытие неимоверно свистящим и гудящим агрегатом. Назывался "Ракета"

     Потому что своей сигарообразной обтекаемой формой с «соплом» на конце этот агрегат явно походил на ракету. Выпускался нескольких цветов.

     У нас был зеленовато-голубой. Гудел он очень впечатляюще. Но это никому не мешало, по субботам пылесосы гудели во многих квартирах, и наш дом, наверное, в этот день походил со стороны (если прислушаться) на пчелиный улей.

     Электропылесос иногда засасывал носки, другие предметы и вещи. В общем, жрал все!

     Удивительное дело, но «Ракеты», приобретенные в 70-е и 80-е годы, кое-где еще работают. Поскольку собирались они вручную, и брака на производстве при сборке не допускали.

     А еще на «Ракете» можно было прокатиться верхом: сверхнадежный корпус и крепкие колеса с резиновыми шинами вполне это позволяли...

     С помощью пылесоса можно было белить потолки. Для этого использовалась способность пылесоса работать на выдув.

     Визгливый пронзительный звук заполнял все пространство. Докричаться тому, кто орудовал пылесосом, было невозможно. Чтоб не оглохнуть, я вплетала в шум работающей ракеты еще и свое пение. Мама не могла достучаться в двери, если я убиралась. Замок открывался снаружи, только если не была повернута защелка изнутри. Я несколько раз получала нагоняй, пока не привыкла перед уборкой проверить, правильно ли закрыта дверь.

     Пылесос больше гудел, чем убирал. Все же с ним процесс уборки был немного легче и проще, чем с веником. К тому же, я чувствовала себя еще взрослей, когда мне доверяли в руки технику. И со временем я даже научилась отстегивать защелки на корпусе, чтоб вытряхнуть на улице мешок с пылью и сором. После нескольких починок ракета перебралась в гараж к папе. Он использовал пылесос для уборки в салоне машины.

                Второй класс

     Была осень. Мне было лет восемь. Мама попросила подождать ее на улице, когда я зашла за ней на работу. Через дорогу располагался сквер с детскими качелями, железной горкой и скамейками. Детскую площадку окружала живая изгородь из стриженных кустарников. Скамейка стояла вплотную к этим кустам, с нее был прекрасно виден вход в ателье.
 
     Уже некоторое время я сидела на площадке в ожидании матери. Тут я услышала за спиной шумное дыхание. Зашуршали кусты, ветви раздвинулись и над моим плечом зависла вынырнувшая из зарослей огромная медвежья голова. Вывалив здоровенные розовый слюнявый язык, лохматое чудовище обдало меня жарким дыханием. Плямкнуло и вперилось в меня глазищами. Я сидела, боясь шелохнуться. Следом появился мужичок в кепке: «Не бойся, девочка, он не злой». «Я подумала, что это сбежавший медведь», - ответила, слегка оправившись от потрясения. Дядька рассказал, что это собака породы ньюфаундленд. Я таких еще не встречала, несколько раз попробовала повторить незнакомое слово, но не смогла. «Да ты просто запомни, собака - водолаз», - сказал хозяин и ушел вместе с горой шерсти. Об этой встрече я взахлеб рассказывала и маме, и папе вечером.

     Животных я любила всех. При малейшей возможности носила из дома бутерброды бездомным кошкам и псам. Выхаживала раненых птичек. Спасала приговоренных к утоплению хомяков. А когда меня спрашивали, есть ли у меня мечта, отвечала: «Когда я вырасту, построю детский дом для животных». Я тогда еще не знала слова приют. Странно, но я никогда не болела лишаем, хотя кошки-замухрышки всегда были в моих руках.

      Но больше всего общалась с собаками. На против нас, на другой стороне улицы, жил с семьей дядя Витя. У них была смешная собака. Пушистая, иногда белая, после зимы, но чаще грязновато-серая смесь шпица с кем-то большим. Звали его Снежок. Из-за неправильного прикуса у Снежка на мордахе всегда жила веселая улыбка. Эдакий собачий Гуинплен. Приподнятая с одной стороны губа оголяла белый клык. Дружелюбный пес всегда был на страже у ворот. Когда дядя Витя возвращался с работы и выходил из машины, чтоб открыть ворота, Снежок был тут как тут. Его радость выражалась громким визгом с хрипотцой, и улыбка становилась еще шире. Он смешно переступал лапами и вертелся юлой почти у колес.

     Любивший ласку и общение, пес несся наперерез всем соседям. И стар, и млад теребили густую шерсть и гладили вытянутую морду. А когда дядя Витя ковырялся со своей старенькой Победой у ворот, Снежок укладывался рядом на подстилку. Создавалось впечатление, что он то ли руководит ремонтом авто, то ли готовится подавать инструмент.

     Кроме Снежка, на нашей улице у соседей жил еще и Пушок, большой, белоснежный, шикарный шпиц с торчащими ушками. А в нашем дворе у тетки Лэпэти была точно такая же собака, только рыжего цвета. Звали ее Дружок, несмотря на то, что она была сукой.

     Вот такое трио. Старший Снежок, Дружок и молодой Пушок. И все они были друг другу родственники. Муж, жена и сын.

     Собаки в нашей семье появлялись регулярно. Мы даже на море с одной из них, Жулей, ездили. Но удивительно, что мама, которая любила собак меньше, чем папа, почему-то всегда оказывалась главным инициатором приобретения щенков. А папа, который в наших псах души не чаял, настоял на покупке только одной овчарки Джеры.

     Наш второй пес Кубик был красивейшим, несмотря на отсутствие родословной, карликовым доберман-пинчером. Угольно-черный, с песочного цвета мордочкой и лапками, с купированным хвостиком, стройный, высокий, вызывал восхищенные возгласы прохожих. Некоторые останавливались, расспрашивали о породе.

     Так мы познакомились с Мишиными, Ирой и ее папой. Семья жила через две улицы от нас. В разговоре выяснилось, что у них есть девочка той же породы. Они предложили как-нибудь зайти к ним в гости посмотреть собачку. В их планы входило найти ей пару для рождения щенков.
 
     Мы сходили в гости без Кубика. Собака действительно оказалась по экстерьеру достойной вязки, и мы согласились. Дождавшись нужного периода, сговорившись о визите, привели Кубика. Наш жених воодушевился при виде невесты. И мы оставили их наедине. Визит надо было повторить для стопроцентного результата. Вот только мальчик наш после этих свиданий стал безостановочно чухаться. Осмотрев пса, обнаружили, что он нахватался блох.
 
     На вязку пришли уже насторожившись. Задали хозяину вопрос, не беспокоит ли что-либо его собаку, здорова ли она. И он бесхитростно совершенно откровенно признался: «Дык ее блохи заели!» Мы поразились такому признанию, и унесли Кубика домой. Он немного потосковал о несостоявшемся рандеву, но возобновлять контакты с неухоженной псиной нам не хотелось. Да, в то время не было противоблошных ошейников. И собаки в частных домах подхватывали периодически блох в траве. Но любящие хозяева все же справлялись с этой напастью, применяя мыло с дустом. И наблюдать, как несчастное животное расчесывает себя до ран, нормальные люди не станут.

     Я уже рассказывала с какой увлеченностью я собирала свою коллекцию камней и минералов. Влюбилась в камни очень рано. Буквально с первых лет жизни.
   
     Правда, однажды моя любовь к геологии чуть не вышла мне боком. Но в том возрасте я ничего не знала об опасных свойствах ртути. Чтоб заполучить в свою коллекцию такой чудесный металл, я разбила градусник, собрала бумажным конвертиком в пробирку шарики ртути и залепила ее изолентой. Чтоб родители меня не убили за разбитый градусник, я спрятала свой драгоценный экземпляр на самое дно коллекционной коробочки.
   
     Многие знакомые оказывали мне посильную помощь в пополнении экземплярами моей коллекции. Мама одной из моих подруг работала в Харьковском институте «Монокристалл», расположенном тогда на проспекте им. Ленина. И она имела возможность приносить мне ненужные осколочки и бракованные кристаллы сапфира, рубина, берилла, александрита.

     Мой неуемный и любопытствующий характер заводил меня зачастую в рискованные ситуации.
 
     Летом мы бегали в парк Горького на детскую площадку, где бесплатно можно было поиграть в настольные игры, а в жаркую погоду искупаться в довольно большом неглубоком (около 50 см.) бассейне, который назывался «Веселый океан». На территории детской площадки был еще павильон Юного пожарного с каланчой, штурмовой стенкой и миниатюрной пожарной машиной.

     В парке им. Горького находилась пожарная деревянная вышка. На ней проходили тренировки пожарных.

     Мальчишки из моего окружения поспорили о том, кто прыгнет с самой высокой точки вышки. Я заявила, что на спор прыгну с третьего этажа. Высоты я не боялась. Практика прыжков в воду уже была. Вот только сгруппироваться во время приземления я не успела. В итоге, сжавшись пружиной, коленками стукнула себя в подбородок. На следующий день синяк разросся на всю нижнюю часть лица до губ. Как я себе язык не откусила? Но мое бесстрашие было оценено.

     Однако, помимо подвижных игр со сверстниками, я любила иногда оказаться в одиночестве, где-то побродить, посетить на первый взгляд совершенно непривлекательные места. Моей страстью были мусорки и стройки. На стройках можно было в кучах грунта и щебня найти интересные камни. А мусорки периодически пополняли мою коллекцию интересных книг и старинных вещей. Я находила старые монеты, ножи, какие-то статуэтки. Из выброшенных журналов выуживала фотографии и статьи об археологических раскопках, сведения о научных открытиях, биографические данные интересных исторических личностей.
      
     Собрав заинтересовавшие меня издания, я не приносила их в дом. Мама очень ругалась, что я с помоек всякую рухлядь тащу. Я устраивалась где-нибудь в укромном уголке на улице и более внимательно сортировала находки. Склонившись над барахлом, как Кощей над златом, перебирала желтые обтрепавшиеся страницы старых книг и журналов. Откладывала нужное в одну сторону, а что-то на выброс – в другую.

     Как-то мне попался журнал, где были интересные статьи про первооткрывателей. Очень заинтересовали походы в Гренландию, Северному полюсу, в Арктику Фритьофа Нансена. Там были уникальные фотографии и гравюры с рисунков самого Нансена. Нечеткие старинные снимки рассказывали об укладе жизни северных народов, эскимосов. Он написал об этой народности книгу «Жизнь эскимосов», использовав в ней иллюстрации, нарисованные собственной рукой. Также привлек внимание рассказ об Руале Амундсене. Его поход на собаках в Антарктиде и достижение Южного полюса.

     Позже еще одна найденная на свалке книга меня поразила. «Правда о заговоре против Гитлера». Когда я ее обнаружила, смысл написанного не смогла понять в том возрасте. Но сохранила смятую книжонку и с удовольствием прочла, немного повзрослев.

     Единственный, кто меня поддерживал в моем собирательстве, был дед. Сергей Иванович, отец моего папы. Он внимательно осматривал старье и иногда рассказывал историю происхождения того или иного предмета.

     Я привыкла очень бережно относиться к книгам. Мои учебники всегда были в порядке. Чистыми и целыми я их передавала следующему поколению школьников. Дело в том, что раньше в школах приобретать учебники не приходилось совсем. В библиотеке хватало книг на всех учащихся.

     Вот только качество учебников было разное. Самые чистые и целые доставались лучшим ученикам в классе. А тем, кто относился к сохранности изданий небрежно и двоечникам, раздавали рваные и грязные.
 
     Я любила читать, библиотеку посещала регулярно. И уж если в мое временное владение попадала интересная, но дряхлая книга, я под руководством отца приводила ее в порядок. Подклеивала корешок, выглаживала замятые странички, стирала карандашные надписи, обрезала обтрепанные уголки.


                Третий класс

     В третьем классе мои родители решили показать мне Москву. В этом городе жило и живет много родственников по маминой линии. Ее родная тетка, моя двоюродная бабка Ефросинья Кузьминична Котова (в девичестве Чумаченко Фрося), мамины двоюродные сестры с мужьями и детьми, Сушковы тетя Нина с дядей Виктором и сыном Сашей и тетя Люся с мужем Геннадием и сыном Андреем. Мамины сестры были немного старше ее, ну и их сыновья соответственно превосходили меня по возрасту.
 
     Папа и мама обещали мне эту поездку за хорошую учебу. Основной задачей было показать ребенку Красную площадь, о чем в доказательство остались фотографии, и сводить меня в Мавзолей. И они свое обещание выполнили. Родители немного погостили со мной у родни и уехали.

     А меня оставили на попечении бабушки Фроси. К тому времени она уже похоронила своего мужа, ветерана ВОВ, моего двоюродного деда, Ивана Ивановича Котова. В ее небольшой квартирке нам вдвоем было уютно.

     Бабушка работала уборщицей и ключницей в Академии наук СССР. На тот момент ею руководил Мстислав Всеволодович Келдыш. Он занимался развитием космической отрасли, ракетостроением, руководил Лунной программой и пилотируемыми полетами на орбиту земли.

     Странная штука – судьба. Ведь в том несознательном возрасте я даже предположить не могла, что мне предстоит работать в той же сфере. И даже заниматься в рамках своих рабочих обязанностей и компетентности работника конструкторского бюро в должности техника-электрика проектом создания пилотируемых космических кораблей.

     В его кабинете бывали Королев и Гагарин. И я. Это было единственный раз в моем счастливом детстве.

     Здание очень походило на дворец. А это и был дворец когда-то, адрес постройки, находящейся в Нескучном саду - Ленинский просп., дом 14. Главным домом был дом Орловой, названный Александринским дворцом по имени жены Николая I, для которой устраивалась усадьба. В советское время здесь разместился сперва Музей мебели, а потом Президиум АН СССР (сейчас Президиум РАН).
 
     Учёные мужи занимают здание Александрийского дворца (также известного как Нескучный дворец) в Нескучном саду. Оно некогда служило в качестве главного здания увеселительной усадьбы князя Н.Ю. Трубецкого. Сегодня имеет статус архитектурного памятника и охраняется государством.

     В выходные дни рабочие кабинеты освобождались для уборки. Вот тогда и взяла меня бабушка Фрося с собой на работу.

     Входили мы с бабушкой не через огромные ворота, а в калитку со сторожкой. Она предъявляла пропуск и проходила, оговорив мое присутствие на работе.
               
     Территория Академии наук больше похожа на великолепный сад с редкими растениями, красивейшими цветами. В июне, на который пришлось мое посещение, вся территория благоухала распустившимися огромными пионами. Украшением парадного входа в здание служили две фигуры каменных собак, расположенных по обоим бокам парадной лестницы.

     На входе располагался пост милиции. Несколько ребят в форме охраняли покой ученых. Один из милиционеров увлекался конструированием фигурок из металлических крышечек. Он собирал крышки от ситро и пива и спаивал их в виде лягушек. Его коллекция насчитывала пару десятков смешных лягушат, которые и на гитарах играли, и в барабаны стучали.

     Я не могла глаз оторвать от его ансамбля. Спросила, можно ли посмотреть игрушки. Он благосклонно отнесся к моему интересу, выделил несколько лягушек. Бабушка оставила меня за столом у входа поиграть. Где-то через пару часов после своей уборки вернулась за мной и повела на экскурсию по территории.

     Перед входом в здание расположен большой огороженный пруд с круглым каменным фонтаном. В нем плавали золотые рыбки. Фонтан окружали пышные кусты роз. А чуть поодаль аллеи окаймляли кусты сирени. Некоторые дорожки прятались в нежно-розовых облаках высокой скумпии.

     Я впервые видела этот кустарник. Шикарное и очень необычное растение. Такая "пушистая" скумпия стоит до самой осени. Чудом сохранились несколько старых деревьев белой акации. И немного запущенные и очень зеленые уголки сада были скрыты от посторонних глаз.

     Обнаружился какой-то старый водоем, почти полностью заросший и дикорастущими, и специально высаженными когда-то растениями.

     И было приятно прогуляться по тенистой территории в очень жаркий день. Огромные кусты жасмина уже начинали немного осыпаться, но все еще неимоверно пахли.

     А шикарные пионы как раз в это время были на самом пике цветения. Их розовые и белые шапки были величиной с детскую голову и источали нежный аромат. На заднем дворе стоял еще один старый фонтан. Среди зарослей сирени затерялись старинные большие вазоны.

     Дав мне погулять по парку, бабушка Фрося позвала назад в здание. Сказала, что внутри для меня тоже много интересного.

     Парадная лестница вела наверх ступенями, устланными ковровыми дорожками. Она поражала своей красотой. Я шла медленно.

     Бабушка предупредила, что я должна вести себя тихо и не выражать свой восторг громкими возгласами. Да, я от эмоций только рот по шире открыла и глаза вытаращила. Своды высокого потолка украшала цветочная роспись.

     Все вокруг дышало стариной, но было ухоженным.

     А вот кабинет Келдыша удивил меня своей аскетизмом. Помещение было просторным, но довольно скромным. Но внимание привлекали разные экспонаты и сувениры, которые были расставлены и на длинном центральном столе, и на шкафах. Трогать, конечно же, ничего руками было нельзя. Самое пристальное мое внимание привлек образец грунта с Луны.
 
     Бабушка показала мне еще несколько кабинетов, но они не произвели на меня такого неизгладимого впечатления, и рассказать о них мне нечего.

     Этот день остался в памяти, как один из незабываемых. Сравниться по силе впечатлений с ним может только еще посещение Мавзолея В.И. Ленина.

     Позже за мной приехала моя тетка Люся, мамина двоюродная сестра, с дядей Геной. Они отвезли меня на дачу, куда-то в Подмосковье.

     Почти ровесник, брат Андрей, уже был там со своим другом. Так что втроем нам было совсем нескучно. Мы носились по улице и участку в сатиновых синих спортивных трусах и панамках. А дождавшись, когда освободятся взрослые, просились на реку. Она, не очень глубокая, но извилистая и холодная, была недалеко от участка. И резвиться в воде в знойную погоду было удовольствием.

     Наши раскладушки дядя поставил в комнатке под крышей, в мансарде. Крошечное помещение было предназначено только для сна. Днем оно нагревалось и превращалось в раскаленную духовку. А остывало только с наступлением относительной вечерней прохлады.
 
     Один небольшой тусклый светильник под самым коньком практически не освещал спальню. Но рождал причудливые тени на скатах. Освещение придавало таинственности обстановке. Мы накидывали на себя простыни и издавали истошные звуки, превратившись в привидения. Пугали и себя, и взрослых.

     В доме не было телевизора, зато с мальчишками и дядькой мы ходили на рыбалку. Попадался некрупный бычок. Он удачно ловился в Подмосковье. Возвращаясь с рыбалки, пацанва затеяла состязание. Мы бегали наперегонки. Опережали дядьку и возвращались снова.
 
     Я пока еще не стеснялась ходить только в трусах. Мне было девять лет. По дороге более взрослые мальчишки со смехом хлопали меня по груди ладошками, вешая воображаемую медаль за победу на короткой дистанции. И при этом как-то странно скабрезно хихикали. Я в своем простодушии не понимала, что мальчишки уже проявляют интерес к телу противоположного пола. Но отчего-то стало неприятно на душе. Я как-то смутилась от их молчаливых переглядываний и непонятных смешков. Спряталась за спину дяди Гены, и путь продолжила угрюмо.

     На выходные приехали еще одни родственники, дядя Витя и тетя Нина. И дача наполнилась веселым гулом многочисленной родни. За городом я провела почти неделю.
 
     Тетя Люся по моей просьбе и Андрюхи оставила его в бабушкиной квартире. Все равно бабушка на полдня уходила на работу. И мне было веселей вдвоем с братом.

     Он не отличался примерным поведением, поэтому тотчас придумал прекрасное развлечение. В комоде у бабушки мы нашли несколько надувных шариков, оставшихся с майской демонстрации. И Андрей сделал из них водяные бомбочки. Прокравшись на балкон, мы притаились за железной оградой, поджидая подходящую жертву. Присев на корточки и ухватившись руками за прутья, выбрали грузного дядьку, медленно шедшего вразвалку по тротуару под нашим балконом. Первая бомба приземлилась не очень удачно на газон. Андрюха прицелился получше и угодил дядьке прямо в шляпу. Тот в растерянности отплевывался от стекавшей на лицо воды и стряхивая брызги, пытался разглядеть хулиганов. Мы приникли к полу и злорадно хихикали. Мужик, так и не увидев, кто его бомбил, выругался в небеса и пошел своей дорогой.
 
     Удовлетворившись результатом, я и брательник продолжили обстрел. Шарики закончились. Мастеровитый Андрей выдрал тетрадные листы, сложил из бумаги оригами тюльпан. Лепестки расправлять не стал, надгрыз зубами краешек, а в образовавшуюся дырочку налил воды. Эти бомбочки быстро промокали, поэтому и метать их надо было непосредственно после изготовления. Запаслись арсеналом из нескольких штук. Я заливала воду и подносила снаряды, а брат-террорист вел огонь из укрытия.

     В конце концов нас вычислили. Раздался звонок в дверь. Подкравшись на цыпочках к глазку, мы посмотрели на звонившего. Им оказался сосед с нижней площадки. Ему тоже досталась порция воды с балкона. Вечером он зашел еще раз и застал бабушку дома. Тогда-то и пропесочил нас за такое негуманное развлечение. Бабушка позвонила тете Люсе, и в наказание нас с братом разлучили.

     Вскоре приехала моя мама, и из Москвы меня увезли. На прощание и на память об этом увлекательном путешествии мы выбрали в привокзальном киоске два набора самых красивых видовых открыток о Москве.

     Учеба в школе мне давалась легко. Тем более, что мне посчастливилось учиться у педагога от бога. Моя первая учительница Любовь Ивановна, одетая в неизменный черно-белый клетчатый костюм с юбкой карандаш. Суховатая, уже немолодая, с короткой стрижкой и подведенными бледно-розовой помадой губами. Она с первых дней расположила к себе спокойным и четким голосом.

     В моем классе оказалось несколько ребят, живших по соседству. Девочка, Лена Озерова, была единственной. Жила на моей улице ниже, ближе к яру. Но в школу мы ходили небольшой стайкой, состоявшей из соседских девочек, собираясь по утрам на улице ведущей к школе. На одной из ближних улочек жила Зина Лунева. История этой героической девочки с годами вызывает у меня тем больше восхищения, чем старше я становлюсь. Только будучи взрослой я стала осознавать, какая трагедия постигла эту хрупкую девчушку, и с каким мужеством и готовностью она несла свой крест.
 
     Зина жила вдвоем с мамой. Та развелась с мужем, когда он стал превращаться в беспробудного пьяницу. К его пьянству со временем прибавилось и жестокое обращение с мамой. Как-то отец пьяней в доску, не осознавая, что творит, пытался ворваться в комнату, где пряталась мама с Зинкой. Как могла худенькая женщина удерживала дверь. Но садист все же вырвал шпингалет и в отместку за непослушание схватил руку женщины и на глазах дочери прищемил ее дверью со всей силой. После этого случая мама ушла от мужа, но вскоре попала в больницу. Ее переломанные пальцы никак не срастались и не заживали. Перенесла она много операций.
 
      В конце концов развившаяся гангрена привела к ампутации одной из кистей рук.

      Зина всегда после школы спешила домой. Помогала маме инвалиду по хозяйству. И про ее операцию нам она не рассказывала очень долго. По прошествии еще нескольких месяцев маме отрезали руку по локоть. Эти ампутации все продолжались и продолжались. Гнойный процесс обуздать не удавалось. Зинина мама очень не хотела оперироваться, чтоб потерять окончательно даже очень ограниченную работоспособность. И пока была культя, она еще что-то могла делать сама. Но вскоре гангрена стала пожирать ее части тела одну за одной. Мама девочки лишилась обеих рук.

      Зинка, как могла тянулась в учебе, перебиваясь с четверок на тройки. В общении с нами никогда не жаловалась до тех пор, пока мы не спросим, как мама. Но никогда не унывала, даже смешила нас какими-то шутками. Так она необъяснимым образом, не имея часов, всегда с точностью до пяти минут могла определить время по бантику. Скорей всего это было ее внутреннее восприятие и времяисчисление. Но она придумала такой смешной ритуал. Зина на вопрос: «Который час?» - брала в руки бант от блузки, на секунду задумывалась, поправляла на носу очки с толстыми линзами и отвечала. - «Бантик говорит, без пятнадцати два». Мы проверяли по наручным часикам. Почти всегда время очень точно совпадало. Это вызывало и смех, и восхищение одновременно.

     Девочка в возрасте девяти лет готовила сама кушать, убирала в доме, ходила за продуктами, помогала маме мыться. Все это делать в условиях частного сектора было и для взрослых непростой задачей. Что уж говорить о ребенке. Но Зина всегда ходила опрятной, ну, может, не так хорошо одетой, как все мы.
 
     Только никто из детей, зная ее историю, не выказал никогда ни пренебрежения, ни отвержения в адрес этой стойкой девчушки. В доме соорудили несколько приспособлений, чтоб можно было оставить маму дома одну на полдня. А потом дочь ухаживала за безрукой мамой. Так прошел еще год. И Зина осталась сиротой. Мама ее умерла. За девочкой приехали какие-то родственники. Вроде, ее забрали к себе. Но мы точно не знали о ее судьбе.  Просто она перестала появляться на улице.

     Моя врожденная любознательность и внимание к окружающему миру никогда не давали мне скучать. Даже если во время прогулки я оставалась без компании детей, не составляло труда придумать собственное развлечение.

      Зимой я с восхищением смотрела на блеск свежего снега. Могла долго рассматривать падавшие на черную шубку целые снежинки. Заходила в сугробы и срывала понравившиеся сухие травинки и соцветия, собирая зимние букеты. А еще я обожала есть снег. Мне и до сих пор кажется, что ничто так приятно не пахнет, как свежий хрустящий снег. И вкусней его ничего нет.

     Мне нравилось наблюдать пробуждение природы весной. Подставляла лицо под капель прозрачных сосулек, свисавших с крыш. В ручейках я вылавливала сверкающие мокрые цветные камешки. Мои руки постоянно страдали от цыпок. Кожа шелушилась, трескалась, краснела и начинала зудеть. Мама ругалась на то, что я снова возилась в грязи и лужах, и мазала на ночь детским кремом. Стремительно меняющийся весенний пейзаж заставлял пристально вглядываться в окружающий мир. Рассматривала узор на асфальте из осыпавшихся соцветий тополей в виде сережек. Оказавшись на земле, они становились похожи на больших гусениц. Наблюдала за разными жучками и паучками.

     А осенью ворох опавших листьев под ногами радовал своей пестротой и шуршанием. Остановившись под старыми вязами возле школы, я собирала самые красивые, причудливо окрашенные листочки и несла домой.

     Мама научила меня проглаживать их утюгом, чтоб они остались, как живые, и не теряли цвет. В общем, оставаясь в одиночестве, своим зорким взглядом я выхватывала что-то заинтересовавшее меня.

     Но со мной случались какие-то странные провалы в памяти. Иду-иду по улице, и вдруг впадаю в состояние, когда на какое-то время окружающий мир перестает существовать. Прострация или небытие размывало грани действительности. Я продолжаю двигаться по инерции.

     Если рядом были приятели, они замечали, что я перестаю отвечать на вопросы. Плетусь, как сомнамбула. Меня как будто кто-то заключал в непроницаемую капсулу, куда не проникают звуки и изображения. В ушах немного звенело, чужая речь звучала все глуше. Я даже не могла определить, на какое время, выпадала из действительности. Но бывало, осознаю себя в какой-то точке, а преодолев несколько кварталов, понимаю, я не помню, как дошла и что происходило за это время.

     Состояние «выпадения из действительности», когда утрачивается восприятие по схеме «я - часть окружающего», когда отсутствует ощущение взаимосвязи с внешним миром повторялось редко, возникало периодически на короткие временные отрезки ни с того, ни с сего.

     Всё вокруг вдруг виделось под другим, особым углом зрения, в иной плоскости, отличной от плоскости собственного существования, что проводило незримую, но непреодолимую грань между мной и миром. Проблем такое состояние мне не доставляло. Поэтому и жаловаться не было смысла. С возрастом такие провалы прошли.

     Во время торжественных линеек в конце четвертей и всего года, проходивших в спортивном зале, из классов, выстроившихся в колону по четверо, вызывали отличников. Ребята, отличившиеся в учебе, а также победители различных олимпиад или спортивных соревнований, проходили шеренгой круг почета по периметру зала. Им аплодировали и вручали грамоты. Так я ходила из четверти в четверть, из года в год целых четыре класса. Если честно, то я уже мечтала получить хоть бы четверку, а еще лучше тройку, чтоб меня от этой повинности освободили. Но мама была очень горда моими успехами. И расслабляться мне не позволяла.

     Однажды, получив за что-то тройку, я просто боялась идти домой и получить трепку. Мои друзья, собравшись вокруг меня, сочувственно придумывали способы, как избавиться от ужасной отметки. Кто-то предлагал вырезать тройку лезвием, другие считали, что проще исправить на пятерку. А совсем отчаянный совет выдрать лист из дневника к чертовой матери вызвал у меня просто неописуемый ужас. В итоге, страдая от своей повышенной ответственности и честности, рыдая в полный голос, я с видом обреченного на казнь, как на эшафот, побрела домой. Немного отсидевшись в дворовом туалете, и выждав, пока мама не начнет беспокоиться по поводу моего отсутствия, я поплелась в дом.

     В нашем классе стояли старые черно-коричневые парты с откидными досками, грохотавшими при вставании учеников. Многократно небрежно выкрашенные столешницы были покрыты неровностями, потеками и нацарапанными надписями. В них присутствовали отверстия для чернильниц и канавки для перьевых ручек. И первые уроки правописания сопровождались и сломанными железными перьями, и разлитыми на прописи чернилами.

     За партой я привыкла сидеть, согнувшись, как вопросительный знак, скособочившись и подложив ногу под себя. А услышав, что меня зовут к доске, соскальзывала со скамьи, быстро всовывала босую ногу в туфельку и отработанным движением поддергивала двумя руками колготки, сползшие с попы.
 
     От нехватки кальция в организме я пристрастилась к поеданию мела в школе. Раньше это были аккуратные спрессованные меловые брусочки без каких-либо вредных примесей. Сначала это происходило бессознательно. Просто я сгрызала кусочек, отвечая у доски. Затем остатки, уже неудобные для письма на доске, перекочевывали в мои кармашки. Я вошла во вкус и вскоре, не стесняясь, хрумала мел постоянно. Зная мое гастрономическое пристрастие, обнаружив отсутствие мела у доски, учителя произносили: «Белан, за мелом». Меня превратили в вечного дежурного, вытирающего перед уроком доску и обеспечивающего мелом класс. Мел выдавала вахтерша, хранившая его запасы и всякую всячину в каптёрке.

     В третьем классе со мной случилась очень романтическая история. Мальчишки, входившие в мое окружение, были для меня бессменными компаньонами и для игр, и для озорства, и для всех остальных занятий. Мы дрались, заступаясь друг за друга, никогда не выдавали нашкодившего виновника, получая наказания все вместе, веселились на днях рождений, соперничали в футболе и хоккее. Я принимала эти проявления искреннего братства. Была равной в их среде. Нашу мальчишескую компанию разбавляла еще только одна девочка, моя подруга Оксана.

     Еврейский мальчик Жорик Лейбович, украинцы Дима Тимошенко, Виталик Змий и Сережа Кравец, русские Олег Мартынов, Вадик Велигора и Коля Голик были моими товарищами.
 
     Олег и Виталик жили со мной на одной улице. Мало того, наши мамы дружили. И нас водили в один детский сад. Все мальчишки, кроме Кольки,  были троечниками и двоечниками. У Кольки отец занимал какой-то достаточно высокий милицейский чин. Жорик был из профессорской среды. Родители Оксанки были дипломаты. Так что коллективчик наш был весьма разномастным и по сословиям, и по умственным способностям. Но нам было друг с другом интересно.

     Особое место в моем кругу общения занимал мальчик из соседнего дома. Мамы наши тоже приятельствовали. Звали его Дима Гикало. Рослый, косолапый увалень, крепкого телосложения, в очках, очень эрудированный, он тянулся ко мне. Только смущала его неспособность за себя постоять в конфликтах. Дети же, почувствовав его слабость, старались после школы жертву подловить, чтоб стукнуть без причины или отобрать тетради и дневник.
 
     Поэтому, я взяла на себя миссию, провожать его домой. Тем боле, что нам было по пути. Со стороны это выглядело странно. Впереди с его и своим портфелем шла я, а чуть отставая и шаркая ботинками, плелся Димка. Так шефствовала над ним до переезда в другой район.

     Однажды семерка моих мальчишек вызвала меня на перемене в коридор: «Ирка, айда в коридор!» Их таинственность и странное смущение меня озадачили. Я долго отказывалась, не понимая цели. В голову пришла мысль, что мне приготовили не самый приятный сюрприз. От таких хулиганов, как они, вполне можно было этого ожидать. Но после настойчивых уговоров Жорика, я вышла.
 
     По-дурацки выстроившись в шеренгу у двери, пацаны с пришибленными выражениями лиц таращились на меня и молчали. Я спросила, что они задумали. Ребята стали друг друга выпихивать вперед, подталкивая локтями. Глупые улыбки блуждали на лицах. Затем, собравшись с духом, вперед вышел Коля и серьезно заявил: «Ирка, мы все тебя любим!» После того, как фраза была произнесена, наступила неловкая пауза. Я замерла, услышав биение собственного сердца в горле. «Ты чего молчишь?» - хрипло спросил Жорик. «Ну, и дураки вы все», - только и смогла пробормотать я, опустив голову и пряча свое смущение за длинной челкой. «А тебе кто-то нравится из нас?» - прямо спросил Серега. В висках пульсировал стук. Я поняла, что мне не отвертеться от ответа. Я хихикала и ковыряла паркетину носком туфельки, оттягивая момент признания.
 
     Ситуацию спас внезапно и пронзительно заверещавший над головой звонок. Перемена закончилась, нужно было вернуться в класс. Я рванула ручку двери, мечтая о бегстве. Но мальчишки преградили мне путь, захлопнув створку. Я снова повторила попытку войти в класс. Вот за таким хлопаньем двери и застала нас учительница Любовь Ивановна. «Это что за демонстрация тут?» - сдвинув брови сурово спросила она. - «Быстро все в класс!»

     На уроке я была рассеяна. Переводила взгляд с одного мальчика на другого. Но на самом деле выбор мне делать было не нужно. Мне очень нравился Коля Голик. Высокий, стройный, спортивный, сероглазый, он выделялся среди одноклассников. Его каштановые волосы завивались крупными кольцами. Одет он был не как все мальчишки в форменную курточку. Ему родители купили в Прибалтике форму нового образца с элегантным пиджачком.

     Кудрявый Колька мне даже снился. Кроме того, именно он сделал мне самый незабываемый подарок на день рождения. Бабочки тутового шелкопряда, очутившиеся в моей крохотной комнатушке зимой, были действительно волшебным и непредсказуемым сюрпризом.

     После этого признания иногда кто-то из моих воздыхателей провожал меня домой. Они не боялись насмешек одноклассников, отважно выдергивая из моих рук ранец. Эта семерка могла дать сдачи любому обидчику.

     В третьем классе была традиция принимать детей в пионеры.

     Церемония проходила в торжественной обстановке. Первыми удостаивались чести быть принятыми в пионерскую организацию отличившиеся в учебе или имеющие успехи в спорте ребята. Проходило это мероприятие в день рождения В. И. Ленина, 22 апреля ежегодно. Лучших учеников сажали в транспорт и отвозили на очень культовое место в городе, площадь им. Ленина, к памятнику Вождю Революции. Посвящение в пионеры сопровождалось боем барабанов, у подножья памятника выстраивался почетный караул, трубили горнисты.

     На площади стояли кандидаты с новенькими галстуками. Алый треугольник свисал с согнутой в локте руки, которую ребята держали перед грудью. Их завязывали приглашенные специально ветераны войны. На груди еще присутствовали октябрятские звездочки. Но уже после надевания галстуков, их следовало снять и потом передать новым октябрятам. На месте звездочек появлялись значки пионерские. Шею украшали алые кумачевые треугольнички, а голову покрывали пилотки. Впрочем, их пионеры одевали только в торжественных случаях.

     Пионерский салют, девиз «Пионер! Будь готов!» и ответ «Всегда готов!» свидетельствовали и о принадлежности к многочисленной идеологической организации, и о периоде перехода на еще одну ступень взросления. Во всяком случае, к этому ритуалу стремились все. Он радовал, если случался, и давал повод задуматься над своим поведением, если был отсрочен. Значит, ты был пока не достоин чести носить гордое звание пионера Ленинца. Сейчас к таким моментам принято относиться, как к навязыванию детям непонятной и агрессивной коммунистической идеологии, воспевающей культ личности. А мы воспринимали эти переходы от октябрят к пионерам, как воспитательный момент.

     Мама всегда ходила на все родительские собрания. Неизменно звучавшая моя фамилия при перечислении отличников ее, конечно, радовала. Но потом учительница приступала к разговору о поведении. И тут маме становилось неловко. Учитель все так же часто упоминала мою фамилию, фигурирующую в «криминальных» сводках. Я регулярно отличалась плохим поведением. Классный руководитель говорила, что за мной нужен глаз да глаз. И мама бдела, часто устраивая слежки и выводя меня на чистую воду, пока я еще только думала напроказничать.
 
     Удивительно, как моя такая проницательная и всевидящая мама не знала, что курить я начала в девять лет. И курила до семнадцати. Конечно, сейчас я думаю, что отрицательный пример моей курящей семьи, не расстающийся с сигаретой отец, подавали мне дурной пример. Ну, и от мальчишек отставать не хотелось. Бабка курила папиросы Казбек и Беломор-Канал, папа предпочитал дешевые, Приму и Ватру. А мы, как самые богатые, уже могли себе позволить сигареты с фильтром. В складчину с обеденных денег покупали сигареты Космос, Лайка и Союз Аполлон.

     Как я уже писала, друзья у меня были хулиганистые. Так что пережить опыт первой затяжки мне посчастливилось в моей дружной компании уличных мальчишек и одноклассников. Как всегда, в любых затеях мы были неразлучны с моей толстой подругой Оксанкой. Курили на Яру. Более опытные мальчишки научили нас, девочек, заедать сигареты лекарственной ромашкой, росшей в палисадниках. Она была противной и горькой, но при этом отлично перебивала запах сигаретного дыма. Руки тоже натирали ею.

     Только в семнадцать лет под влиянием моей первой и сильной любви я бросила курить. Мой молодой человек просто мне сказал, что ему не приятно со мной целоваться после того, как я покурила. Как рукой отрезало, несмотря на очень внушительный стаж. Маме о том, что я курила много лет, я призналась только лет в сорок семь.

     Подавляя мою волю в слепом желании подчинить, мать никогда не стеснялась ни в выражениях, ни в сравнениях. Видимо, желая произвести более сильное впечатление и придать особой значимости своей точке зрения на вещи, которые не укладывались в ее постулаты.

     Отстаивая свой взгляд на ситуацию, я вступала с ней в жестокий конфликт. Мама, понимая, что аргументов больше не осталось, приступала к откровенному запугиванию. Сжав губы, и медленно приблизившись, словно хищник, шипела мне в лицо: «Ты мое говно! Я тебя родила, я тебя и убью!» Было обидно, а не страшно.

     Запугать меня было довольно сложно, я вообще росла какой-то бесстрашной. И отчаявшись в собственном бессилии, мама пускала в ход тумаки и пощечины. Это, конечно, обижало. Я злилась на нее и могла не разговаривать неделями. Но характер мой не менялся в лучшую сторону. Я по-прежнему была ведьмой и пантерой для нее.
 
     Но в разговорах с соседями или приятельницами мама никогда не забывала перечислять мои успехи, отмечать таланты и способности, похвалить за трудолюбие и чистоплотность. С гордостью называла меня самой лучшей помощницей. Родственникам показывала мои табели успеваемости и грамоты. Это было приятно, но она упускала всегда одну деталь, в дневниках по поведению чаще всего стоял неуд, или в лучшем случае уд. А страницы в конце недели краснели от замечаний для родителей.

     В школе мои товарищи меня однажды жутко подставили под гнев учительницы. Все мальчишки мастерски матерились, обзывались последними словами. Я в этом плане была совершенно неискушенным ребенком. Ругаться не умела, потому, что не знала значения таких слов. Не применяла их, так как не соображала, в какой ситуации какой мат вставить.

     И вот стала слышать слово «га...н» чаще остальных ругательств. Пацаны все повторяли и повторяли его. В конце концов я не выдержала и спросила у одного из приятелей, что это такое. Он выпалил: «Пойди и у Любови Ивановны спроси». Я в своем совершенном простодушии подошла к своей любимой учительнице с этим вопросом. Надо было видеть ее реакцию. Она неестественно вытаращила глаза, задохнулась и покраснела, как помидор. А я, моргая наивными глазами, стояла рядом и ждала ответа.

     Любовь Ивановна замотала головой: «Нет, нет, нет! Ирина, ты сама до этого бы не додумалась! Сейчас же отвечай, кто тебя заставил об этом спросить?» Вот тут я и поняла, что пахнет жареным. Сдавать, даже после такой подлости, свою банду было последним делом. Я потупилась и молчала. Любовь Ивановна трясла меня за плечо: «Я все равно узнаю, говори!» Но я, заметив побледневшие лица мальчишек, упорно отмалчивалась. Не добившись признания, учительница отправила меня к парте, строго напутствовав, что, если в классе еще раз прозвучит подобное ругательство, поплатится весь 3 «А».

     На перемене ко мне подошел подстрекатель. Он извинился: «Ты чего к училке поперлась? Я ж пошутил!» Несмотря на такое окружение, я была на редкость неиспорченным ребенком.

     Летние поездки в пионерские лагеря никогда не были для меня неприятной повинностью. Они доставляли массу удовольствия. Располагались все лагеря в Харьковской области. Одни путевки доставались от маминой трудовой организации, другие добывал через профсоюз папа. Я побывала в «Солнечной поляне» и в «Факеле».
 
     С первого класса пионерский лагерь брал на себя заботу обо мне на целый месяц, а то и на два. Мне так нравилось пребывание среди множества детей без родителей, что я просилась на вторую смену. Родители шли мне на встречу и отдых в лагере продлевался. Первой поездкой была путевка в лагерь «Факел».

     Первая смена сопровождалась слезами, как взрослых, так и детей. Родители первый раз отрывали первоклашек от себя, оставляя на попечение посторонних людей. А детвора впервые проверялась на умение обслуживать себя самостоятельно, жить без требовательных мамочек и суетливых бабушек...
 
     Но адаптация проходила быстро, и вскоре мы все ждали своих предков только для того, чтоб со скоростью звука слопать все вкусности из передачек. Родители тоже были успокоены здоровым цветом загорелых мордашек и веселым настроением детворы. А конец смены сулил и вовсе длинный концерт, роскошное меню в столовой и ночные посиделки у прощального пионерского костра. Заполненные нетвердыми детскими почерками дневники пестрили признаниями в любви и клятвами в вечной дружбе. Дети обменивались адресами, которые вскоре то ли терялись, то ли забывались в суете нового учебного года.

     Но следующее лето нередко радовало встречами с уже знакомой ребятней. Мы снова старались сгруппироваться в одном отряде.  Одна из смен дала мне возможность познакомиться с девочкой, которая впоследствии встретилась мне совершенно неожиданно на новом месте жительства. Ее звали Виктория. Круглолицая блондинка попала в один отряд со мной. Затем через несколько лет ее семья получила квартиру в том же доме, что и мы. А в сентябре выяснилось, что Вика стала моей одноклассницей в новой школе. Вот такой поворот судьбы. Мы приятельствовали, как одноклассницы, но тесной дружбы между нами не завязалось.
 
     Рассказала об этой девочке просто, чтоб еще раз подтвердить свою мысль о том, как порой на твоем жизненном пути могут снова встретиться люди, о которых, расставшись, ты уже давно забыл.