Виза на бессердечии, или падение Икара

                Как можно любить человека и при этом
                безразлично смотреть, как он сам не зная
                того или не обращая на это внимание,
                чахнет и погибает, от какой-то вполне
                излечимой болезни! Но ведь болезни
                бывают не только телесные, но и
                нравственные, а они намного страшнее,
                но вот люди почему-то об излечении своих
                душевных болезней – пороков, как правило
                совершенно не радеют! А ведь тело нам
                дается только лишь на срок, а душа может
                жить вечно, только если, конечно, она
                не больна и болезнь эта усугубляясь не
                приведет и ее саму к такому же,
                как и тело печальному исходу!

                Любить людей это особый дар,
                Им обладающих всегда было немного:
                Кто любит в них не дьявольский оскал,
                А суть, подобие и образ -- что от Бога!
               
                Михаил Предзимний


СОДЕРЖАНИЕ:

Вступление……………………………………………………… ..Стр. 1 – 2.

Пролог…………………………………………………………….....Стр. 2 -- 9

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ИСТОКИ ЗЛА, или ПАДЕНИЕ ИКАРА:

§ - 1 УТИЛИТАРНОЕ ЗЛО………………………………Стр. 9 -- 20

§ - 2 ОБЫДЕННОЕ ЗЛО……………………………………Стр. 20 --31

2. 1 Вводная часть, или Золушка……Стр. 20 --25

2. 2 Синдром кроткой лошадки……………Стр. 25 – 29

2. 3 Обыденное зло…………………………………….Стр. 29 -- 31


ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАВЕРШАЮЩАЯ

ПРИВЕТ, СОКРАТ!..................Стр. 31 –39

ОКОНЧАНИЕ ИСТОРИИ С БАБКОЙ…………………Стр. 39 – 43

ВИЗА НА БЕССЕРДЕЧИИ……………………………………Стр. 43 -- 44

                ВСТУПЛЕНИЕ

 «Уважаемый, мы все понимаем, но у нас еще похороны!» –  тоном, словно претензию высказывал, говорил мне, сыну, попросившему еще только один последний раз обнять свою маму, открыв не забитую еще крышку ее гроба, здоровый, аж лоснящийся весь, лет под сорок детина, могильщик.

Конечно, можно было бы сказать это, подобрав другие более человеческие слова, или хотя бы изобразить сочувствующий тон. Можно было бы, -- конечно можно, можно было бы даже и несколько добрых слов еще найти и мне сказать. Может эти два десятка секунд их опоздания на следующее захоронение были бы так же дороги тем, прощающимся с близким человеком родственникам как они дороги мне сейчас?!

Такое фамильярно, пренебрежительное отношение к сыновьему горю, от такого же сына только, наверняка, еще живой своей матери, слышал моя мама в качестве последних напутствий от этой, десятилетия окружающей нас людской социо-вселенной. Она уходила от этого мира навсегда, а я оставался еще здесь, чтобы оставить в нем после себя – одну только правду, чтобы, может, хоть этим, хоть так попытаться сделать его – хоть чуточку лучше и чище!

4 Да, мне было так важно именно сейчас целовать, обнимать ее, говорить самые нежные теплые слова -- мне было это важно, наверно, более чем кому-либо другому, хотя я лишь тогда, когда все уже закончилось лишь и осознал – почему!

                ПРОЛОГ

Где я относительно кратко ввожу читателя в мою историю с мамой, и даю философское осмысление того, что крест – дело добровольное и что на этом тернистом пути своем я смог достигнуть истинного человеческого счастья!

Это случилось уже более двадцати лет назад, у меня, тогда молодого еще совсем тридцатитрехлетнего человека, жизнь в одно трагическое мгновение разделилась вдруг на до и после, как я предельно сухо стал говорить уже несколько позднее  – до матери и после матери: до и после случившегося с ней геморрагического инсульта…

Это страшно, когда твой самый дорогой тебе на свете человек вдруг становится зависим от окружающих в обеспечении тех физиологических потребностей (а ведь еще есть потребность в психологическом комфорте, социализации, реабилитации и т. д.) без которых он самостоятельно жить уже не сможет. И вот вся эта забота по поддержанию жизнедеятельности мамы легла теперь на меня одного! Ни родственники, ни друзья, ни знакомые нам в этом не помогали!

Помогали только накопленные мной и приготовленные на покупку комнаты в Подмосковном Ногинске деньги. Вся моя жизнь уже давно крутилась и бушевала в Москве, и я вот уже запланировал реализацию своей мечты -- в ближайшие месяцы наконец поближе к ней перебраться.

 Да, от мечты своей я отказался, и даже не задумываясь пустил все, что с такой экономией, с таким трудом дающейся в столь молодом возрасте, смог накопить -- на лечение мамы! Но эти деньги когда-то ведь кончатся – и что будет тогда с больной матерью?! Поэтому мне нужно было еще и продолжать ездить в Москву на работу – сутки работал, на трое приезжал домой к ней. Первое время в этот день моего отсутствия к маме приходила наша родственница, которой, впрочем, я давал за это деньги, и она брала их совершенно естественно -- как самый обычный чужой человек.

В общем нагрузка и психологическая (горе, понимание общего безразличия людей к нему), и физическая  реабилитация, уборка, готовка, мытье ее в ванне и т. п.) обрушилась в одно мгновение словно огромная гора на малюсенького, стоящего у ее подножия, человека!

Но беззаветная сыновья любовь моя, дала мне однозначный императив поведения -- полностью поставить свою жизнь на рельсы забот о матери, все иные интересы и проблемы мечты и желания отодвигались на потом (но как оказалось навсегда), когда-то, может быть. Не хватало времени на элементарное – на сон. Я даже выплакаться не мог себе позволить – когда я буду в подушку рыдать – кто за матерью то будет все делать?!

И я буквально превратился в работающий на износ инструмент, заточенный на исполнение одной своей функции -- жизнеобеспечении и реабилитации матери.

 Естественно, что здесь и ни на поцелуйчики, и ни на какие-либо другие нежности самые обычные для самого обычного времени, никакого лимита у меня уже не оставалось, да психика сразу бы и убила меня -- отдайся я хоть на толику этим чувствам своим! Нет, психологический комфорт я ей обеспечил абсолютный, она полностью и без остатка получала всю любовь ее единственного сына, и подобной силы любви к матери, именно любви не на словах, а жертвой своей доказанной и выстраданной я больше нигде не встречал, хотя и искал, оглядываясь кругом, легче же ведь и жить тогда, когда найдешь такого же "собрата по несчастью"!

 Разве что мне рОвней по этой жертвенности были молодые родители у кого ребенок родился с ДЦП. Да, я думал об этом, наверно, они из тех, кто мне в жизни встречался, по беззаветной жертвенной преданности -- только эти люди мне, в какой-то мере, и рОвня.
Помню, как я пообщался на эту тему с одной, кстати, довольно интересной такой, молодой женщиной. Она была на пляже, а на руках у нее был ребенок с таким вот ДЦП, головка ребенка висела, он не мог ее даже на своей мягкой шейке держать прямо. Я подошел к ней, мы долго разговаривали, мне было интересно и важно знать, что чувствуют, осознают люди, сознательно взявшие крест подобный по тяжести моему, отправившиеся с ним на плечах в этот свой тернистый путь --  длинною в жизнь! Ну что ж, не всем он под силу -- вся эта тягота была на ней, муж был, но участия в этом особого не принимал!

Ну то, что у меня даже просто времени не было на проявления нежности к матери, это причина можно сказать технического характера. Но была и еще одна причина – характера психологического, и она была критично важной!
 
 Если бы я дал волю психологическому выплеску своей сыновьей нежности, это мешало бы мне планово, точно и неуклонно, как живой машине, работать по реабилитации матери. Используя на это каждое освободившееся, сэкономленное движение свое -- ведь нельзя с ритма любому механизму сбиваться, начнется разлад, может вразнос все вообще пойти.

Да и главное здесь, повторюсь, еще было то, что убила бы меня эта нежность – тут-же! -- если бы я дал себе слабину, если бы, как взмыленная лошадь, с галопа, остановился враз в этих тяготах,  хоть на секунду и осознал, вот так словно прямо глаза в глаза посмотрел своей беде -- что мне пришлось пережить, что я сейчас переживаю, и что мне еще предстоит впереди!
Нахлынула и убила бы этого утонченного, начитанного, возвышенного 33-ех летнего молодого человека это понимание все время отгоняемой им, как некой мешающей сосредоточится мысли, реальности!

 Поэтому я тогда и называть маму стал так, как никогда ее раньше не называл -- сухо и резко -- матерью, именно для этого -- чтобы сердцу и так нечеловеческую нагрузку выдерживавшему, вдруг в резонанс с чувствами не войти – не взорваться!
 
Да и пришло ко мне тогда уже и простое понимание того, что если меня вдруг не станет, то и мамы моей уже не будет, ну проживет она может тогда еще месяц, два – когда нужна она родственникам только из-за квартиры! А так со мной счастливо (именно – счастливо, потому пережила многих даже того врача, своего ровесника, который ее в острый период вместо геморрагического от ишемического инсульта ее лечил!) прожила более двадцати лет!

Забота о взрослом инвалиде, это не о ребенке хлопоты, даже и для чужого, оставшегося одного, ребенка порой находятся люди, которые готовы его забрать себе. Взрослый, беспомощный человек никому уже не будет нужен, кроме самых близких его людей, да и то не всегда…

 И  это понимание того, что мамино существование прямо обусловлено теперь и зависит лишь от моего: тем -- сколько буду жить уже и сам я, давало мне прямой императив стараться находить время заботиться теперь и о своем психическом и физическом здоровье: спать; отдыхать, и активно то же: на речку ходить плавать, загорать, на турник по утрам бегать, на лыжах кататься и т. п., я свою жизнь давно уже неразрывно со спортом связал; да и как бы ни была теперь ущербна моя личная жизнь, но если откроется окно (даже форточка чуть приоткроется) возможности для нее – я должен, именно -- должен! – так же и этим воспользоваться.

Да, пусть это все урывками, неполноценно, нестабильно – не как у всех, и главное – не там где я хочу! -- но это технически поддерживает и мою жизнь (даже железный мотор машины надо смазывать, делать профилактику, ремонтировать – на форсаже он просто очень быстро выйдет из строя и -- все…), которая по факту направлена теперь на одно стремление, желание и определяется смыслом одного главного в ней слова – ре-а-би-ли-та-ци-я! 

 В первый год после случившегося у мамы инсульта у меня была ясная и более чем определенная цель – пока есть хоть какая-то надежда, надо успеть отвоевать у болезни, или развить уже существующее, любое ее движение! Я хорошо знал тогда, что к тем движениям, которые мама сможет в эти первые полгода приобрести, больше прибавить уже ничего, никогда не получится, останется только приспосабливаться и адаптироваться к тому, что есть. И мне с этим уже придется жить до конца!

Потом уже, после года, да даже и двух можно было это все делать не на форсаже, а уже расчетливо и размеренно -- планово. Я с запасом брал – от возможностей восстановления, ну и приобретения первых бытовых навыков, по медицинской науке. Эти два года я наметил для себя так же и как, то время, когда мне обязательно нужно быть и я буду с ней, а потом уже, найму маме человека и буду продолжать свою прежнюю жизнь в моем большом, любимом городе. Естественно, приезжая к ней почаще. Но в результате прошло не два, а двадцать два… или один – да это уже и не играет роли, года!

Но вот эти первые годы прошли – чего в них было больше – надежд или разочарований… даже не знаю, я об этом тогда не задумывался – некогда мне было об этом задумываться! Жизнь наша с мамой встала на эти новые, за несколько лет уже выверенные рельсы. У болезни мы с ней смогли все-таки отвоевать элементарные (но самые важные!) движения – она смогла передвигаться по квартире – о, Боже, какое это было счастье!

Мне стало уже и несколько легче, но все равно к своей прежней жизни в Москве я вернуться уже не мог. Хотя и мечтал об этом все время, думал, до сорока лет думал, что может все как-то изменится… только как, если я уже не собирался ее оставить на чужих руках?! Нет, то, что она может умереть я не думал, я скорее думал, что она меня может пережить, вот об этом я задумывался и это было вполне реально. У нее и сердечное давление я нормализовал так, что у меня оно зачастую было всегда более высоким – длительные десятилетние стрессы делали потихоньку свое дело и я, спортивный, не курящий, без лишнего веса стал гипертоником. Жизнь на форсаже – долгой быть не может по определению!

 Да и вообще, зная насколько я имел тонкую душевную организацию, ну и генетически/физиологически у меня и дед был сердечником, и отец от инфаркта умер рано где-то в моем ( когда я пишу сейчас эти строки) возрасте,  я считаю истинным чудом, что я прошел через все это, выжил, и живу сейчас и пережил многих, кто такого удара судьбы и тяжелейшей десятилетия длившейся тяготы и не нюхал-то никогда в своей жизни! 

А понял я, что произошло нечто необратимое в моей жизни, когда уже к своим сорока годам подошел. Здесь у меня уже иллюзий не было, что вся моя прежняя жизнь тогда семь лет назад окончательно рухнула и под этими обломками навсегда погребены уже все те мои надежды и стремления, которые я до этого своего рубежа, как-то еще своими умышленно оторванными от реальности иллюзиями подпитывал.

Да, это была трагедия, когда ко мне наконец пришло осознание и понимание невозвратности ушедшей моей молодости всех радужных надежд и манящих перспектив ее.

 И я тогда пошел в гранитную мастерскую и к сорокалетию своему сделал такой подарок – заказал себе памятник. Мастер удивился, когда я заказал ему выгравировать на плите будущую точную день в день дату смерти (день моего сорокового дня рождения). Я ему сказал, что-то про то, что есть смерть физическая, а есть смерть и другая, когда ты не тело хоронишь, а саму жизнь свою, и еще не известно какая страшнее – так которую не ощущаешь или та, которая стоит перед тобой крушением всей твоей жизни, твоих надежд и стремлений! Я, думаю, он ничего не понял, но лишних вопросов задавать не стал, такая у него работа.

А если прибавить ко всему этому и страдание видеть ежечасно, как страшная неизлечимая болезнь цепко вонзилась своими когтями и никогда уже не отпустит самого твоего любимого человека на земле, то я думаю, жизнь мной прожитая, ничем кроме как дарованием Божьим мне тех духовных и физических сил, которые мне требовались для несения этого креста, объяснить нельзя!
Но я не только обеспечивал мамину жизнедеятельность, но и оберегал от всяческих психологических потрясений -- мама все время находясь в коконе моей сыновьей любви и заботы была по настоящему безо всяких преувеличений -- счастлива! Она совершенно не ощущала какой-то своей ущербности и ограниченности, я заменил ей и больную ногу, и больную руку и насколько это было возможно обустроил ее быт, максимально стараясь приблизить его, сделать хотя бы внешне, формально похожим на обычный, как у всех, а не специальный -- инвалидный.

Да, ее психика воспринимала это все вполне нормально и даже более того, но я то, ведь видел это ее совершенно беззащитное состояние, состояние в котором она одна, без посторонней помощи, прожить уже никогда не сможет!

И тогда, в тот трудный момент, когда я осознал окончательное крушение всех моих прежних надежд, и стремлений мне надо было только успеть дожить и пережить тот период, за которым я уже понял, что эти мои тленные потери, не имеют никакого значения, по сравнению с тем, что я приобретаю, идя по пути очеловечивания и обожения… и я его пережил!

Да и все эти мои жертвы, тяготы и страдания говорят лишь об одном, что моя сыновья любовь была просто несопоставимо выше всего этого и повторяйся все это хоть бесконечно я снова не задумываясь пошел бы этот свой тернистый путь сначала! А как иначе-то, взять крест ведь это ведь дело сугубо добровольное.
Ведь и Сократ мог легко уйти от чаши с ядом, да даже уже и в тюрьме, и Христос много уже после Моления о своей уже Чаше,  много раз, мог все изменить, до самого умывания рук Понтием Пилатом.

И я в любой момент всегда мог сложить с себя этот свой крест, и в моей жизни я часто встречал такие примеры, когда в подобных ситуациях матерей их сыновья и дочери в приют сдавали, но я этого не сдал -- нес ее на себе до конца!

У каждого свой крест:
Бесстыдство или честь!

У каждого свой путь,
Пройти или свернуть,

Шагнуть иль отступить,
Коптить или светить,

Сказать иль промолчать,
Предать иль рядом встать,

Забыть не вспоминать —
Надеяться и ждать,

Отнять иль подарить,
Сокрыть иль научить,

Погибнуть или жить…

P. S.

Не выбирают крест
На жизненном пути,
Один лишь выбор есть —
Нести иль не нести…

И ведь в несении креста сами твои тяготы, всевозможные жертвы и встречающиеся на этом пути тернии – хотя они и непременно должны быть как условие, но ни степень, ни характер их это даже и не главное, а главное и ключевое в этом пути крестоносца – сама цель и средство достижения цели! Цель должна быть исключительно добродетельной, должной, как и средства ее достижения.

Ведь и представитель какой-либо маргинальной группы, одержимый духом товарищества, может взять на себя вину или даже погибнуть, спасая свое сообщество от какого-либо справедливо грозящего ей возмездия, но это поступок не должный, противный и не совместимый с позицией добродетельного мужа и гражданина!
Хотя такая ситуация является одной из наиболее часто обыгрываемых в массовой литературе, киноискусстве и т. п. Обычному стандартному человеку, не отягощенному моральными выборами в своей обыденной жизни, такие герои всегда ближе, понятнее и роднее, чем, какой-либо идеально безупречный персонаж! Ведь и в привычной жизни обычное занятие большинства людей, это вырывать все из общего, Божьего, и как правило, потому неудобного контекста, вполне довольствуясь получением моральной индульгенции от своей семьи, родных, друзей или знакомых.


И правильно Аристотель говорит, что счастлив тот, кто обеспечен составляющими этого счастья, причем не на случайном отрезке времени, но в течении полной жизни. Так что я безо всякого пафоса могу теперь утверждать, что я все эти двадцать лет с мамой был счастлив, несмотря на неимоверные тяготы и жертвы свои, ведь главное-то дело даже и не в них самих, а как и ради чего или кого человек их переносит, а я и перенес их, сдюжил, осилил достойно от самого начала, до конца этого пути и сама цель моя была в  высшей степени достойна звания Человека: искренняя и беззаветная земная сыновья любовь, ставшая возросшая в испытании своем до истинной любви к Богу! А разве это не ест, ни с чем больше на этой земле не сопоставимое истинное человеческое счастье!

                ГЛАВА ПЕРВАЯ

                ИСТОКИ ЗЛА, или ПАДЕНИЕ ИКАРА

Где я пытаюсь понять, не проявления, а именно сами истоки особого среднестатистического, когда люди сами не считают, не понимают, что делают нечто нехорошее,  людского зла, разделив их на две группы: Утилитарное зло и Зло Обыденное имеющее меньшую степень вредоносности, чем зло Банальное – по Анна Харендт
 
                § - 1 УТИЛИТАРНОЕ ЗЛО

Рассказывающий о том, что я обнаружил в людях то, что раннее, находясь среди них в стандартной ситуации, не замечал: отсутствие в них элементарных зачатков эмпатии, это было и в соседях по дому, и в моих женщинах, и на работе, и подтверждалось все это на чужих примерах. Причем причиной этого по моим наблюдениям являлось не отсутствие в людях данного, так сказать, органа исполняющего функцию сопереживания (зеркальные нейроны, например, атрофировались), а произвольное отключение ими его в тех или иных обстоятельствах, когда им и не выгодно, быть добрыми, и главное -- никто и не упрекает, не укоряет их за это.

А о чем я хочу Вам здесь теперь сказать, люди -- чистые сердцем и величественные душой люди -- о человеческой низости. Проявляемой через банальное бессердечие людское. Причем, я здесь хочу сказать не об фактическом отсутствии в определенных (да прямо сказать из моего чисто эмпирического опыта, это наблюдалось мной у большинства людей!) людях эмпатии, например, как у психопатов, у которых попросту не развились определенные зоны в мозге за это чувство сопереживания отвечающие, с ними-то как раз все понятно. А о таких людях я хочу сказать, у которых эта эмпатия подленькая такая: для своего близкого круга она гипертрофирована даже больше чем следовало бы, а относительно всех выходящих из этого круга она, как бы у них может и отключаться совсем. Вот так вот, по мере надобности – то включил, то отключил ее – как удобно жить-то, не правда ли!

А почему я хочу Вам это сказать, человеки, чтобы Вы всегда были готовы к тому, что может с Вами произойти в какой-либо критической жизненной ситуации, и к чему я вот был совершенно не готов, утверждая в себе изначально и наперекор всему – беззаветную, полностью слепую веру в человека!

Собственно, ничего плохого в этом нет -- надеть плотно, плотно розовые очки и парить как Икар над этой грешной землей в своих иллюзиях и мечтаниях. Пока не случится то, что показал на своей картине «Падение Икара» выдающийся нидерландский художник эпохи Северного Возрождения  Питер Брейгель Старший: ты будешь тонуть, барахтаться, а мир будет жить своей, равнодушной ко всем этим не его касающимся трагедиям, жизнью – Ни один плуг не остановиться, когда кто-то умирает, говорит нидерландская пословица. Нет,
Ну если б он (тонущий Икар) хоть покричал,
Тревожа совесть-ухо…

«Падение Икара» — одна из самых известных картин нидерландского художника Питера  Брейгеля Старшего. Это единственная картина, написанная Брейгелем на мифологический сюжет.

Жизнь сурова, и гибель одного человека не может даже на миг прервать её течения, если, конечно, эта трагедия не мешает тебе ловить рыбу, пахать землю, пасти овец или куда-то плыть на снаряженном корабле, -- если, конечно, «дело» не получило общественный резонанс, или нет желания набрать по пути еще и репутационных бонусов.

Летел обычный человек
По небу, над землей,
В обычный день, в обычный век,
Обычною весной.

Парил в обычнейших мечтах
(Как много кто на свете);
И как другие, может, страх,
Испытывал при этом.

А, может, даже не летел,
А просто шел куда-то,
Себе под ноги не глядел,
И вот пришла расплата!

А, может, кто-то подтолкнул?
Ох, сколько этих может...
Ну, кто-то, где-то утонул, –
Кого то потревожит?

Ну если б он хоть покричал,
Тревожа совесть-ухо;
Мужчина – он, борясь, молчал,
Накрылся прахом пухом.

Всем рыбку хочется поймать,
Успеть засеять поле,
Овец побольше насчитать,
Уплыть подальше в море.

Все так боятся не успеть
В своем столь кратком веке,
Что очень трудно быть, суметь
Остаться человеком.

Где нет для совести причин,
Коль с формой все в порядке,
Там за отца ответит сын,
По мненью куропатки.

Не надо ж знаний иль ума
Стать (просто!) чутким сердцем,
И самому (хоть иногда!)
Быть для себя ж не лестным!

Да, меч, мошна в руках надежных;
Да солнце дарит свет,
И смерть исчезнет в пашни волнах,
Как сгинул жизни след.

Нырнуло солнце в глубину,
Оставив свет «снаружи»,
Не ставьте уж ему в вину,
Что лишь Икару служит.

Что вдруг перевернулся мир,
Упал и утонул...
Когда Икар над ним парил,
А мир, мир шел ко дну...

И я дал миру право выбора – остановить плуг, корабль, оставить на время своих овец, бросить удочку или, сделать вид, что ничего не происходит, что раз для стыда (внешнего регулятора социального поведения человека) причин нет, то и с совестью (внутренний регулятор социального поведения человека) все в порядке! Мир выбрал второе, проложив черту, границу, пропасть между ним и мной…

Случился у меня раз, и остался на долго в памяти один случай, он произошел у меня (сейчас только заметил) примерно в те годы, когда и Сиддхартха (Гаутама Будда) увидел эти свои «Зрелища». Это было еще за несколько лет до того, как произошла трагедия с моей матерью. Я тогда только приехал в Москву и работал охранником в детском саду на Молодежке по улице Оршанская. На выходные, когда никого не было, туда как-то заехала штатная наша медсестра. Мы разговорились, я тогда собирался поехать в отпуск отдыхать в Крым: «А как Вы, куда-нибудь на лето поедете?» -- спросил я ее. «Да нет, мы не можем никуда уезжать, у нас мама больная, за ней ухаживать нужно», -- просто и спокойно ответила тогда мне она…
Я жил в мире, где в свои тридцать лет ничего похожего я не встречал, не слышал, не видел, ну может я читал об этом в книжках, видел в кино, но то, что это может быть в реальности, вот так вот рядом со мной! Я хорошо помню это чувство, даже не сострадания, а именно ужаса, как только я представил в воображении своем эту картину их жизни! И тут же, подчиняясь эмпатии, я перенес это все на себя – вот у них есть любимый человек, они его не бросают в тяжелой для него ситуации и ради него они отказались от такой естественной каждому человеку свободы, элементарных радостей жизни --  куда-то поехать, что-то посмотреть, они привязали себя как к гире к нему и никуда не могут уже даже стронуться с места! А кто у меня самый близкий человек? – мама, а если с ней что-то такое случится?! Ну и я тут же отогнал от себя эту мысль, так как почему с моей мамой может что-то случиться плохое, когда ни с кем из моих знакомых, друзей подобного никогда не было? Такое конечно, бывает, вот этот случай, например, но это настолько редко должно происходить... Подумал тогда я.

И поэтому, когда с моей мамой случилась такая же беда, как с мамой той медсестры, я не понимал, что происходил с окружающими меня людьми! Да вот хоть с нашими соседями, там не было не то, что подобия того ужаса, мной когда-то испытанного, от понимания того, что произошло величайшее горе и беда, но даже вообще какой-то реакции на это не было. Я как говорится, что баба хорошая, бегал с продуктами, с пеленками мимо этих сидящих на лавочках бабушек и тетенек, с которыми завтра может случиться (и случалось) то же самое, и вот так же на их детей или внуков обрушиться такая же гора горя и тягот которую приходилось сейчас вот выдерживать на их глазах мне! Но им это было как-то все даже не то, что безразлично, они просто и не считали для себя важным задумываться о том, что произошло с их давними, с полвека прожившими вместе с ними (с самого заселения этого дома!), соседями! И поэтому я уже в те времена так же, как и польский педагог и писатель Януш Корчак «часто думал о том, что значит быть добрым. Мне кажется, добрый человек, это такой человек, который обладает воображением и понимает, каково другому, умеет почувствовать, что другой чувствует» .
Но только ли в воображении здесь было дело, или в той неудобной для них истине, что ими и сейчас вот не особенно-то их дети нуждаются, месяцами не навещают не звонят, а уж если им и вовсе серьезная помощь вдруг от них потребуется, да такая, что всем их укладом жизни потребуется пожертвовать, всю жизнь их прежнюю перевернет да головы на ноги поставит… В общем, вместо уважения к великому сыновьему подвигу я получал от них еще и вполне определенно выраженную в отдельных моментах неприязнь.

 У мамы в ее положении, можно сказать, что совсем и не осталось уже прежних радостей жизни, но одну из них я все же сумел ей обеспечить. До инсульта она всегда ходила на нашу семейную дачу, как мы всегда говорили – в сад, и вот подобие этой дачи я создал ей на балконе и на окнах нашей квартиры! На балконе и на всех подоконниках стояли ящики и горшки со всевозможной полезной зеленью: зеленым луком, помидорами, огурцами и т. п. И мама потихоньку передвигалась по комнатам и это все поливала, из поставленных мной рядом ведер с водой. Потом, когда болезнь, объединившись с начинающейся старческой немощью стала медленно но верно у нас отбирать все с таким великим трудом и жертвами отвоеванное у нее когда-то опять себе назад, мама вначале перестала доходить до моей комнаты, потом, хотя и добиралась с величайшим трудом, до кухни, но уже плюхалась охая на табурет, и дойти эти последние метры до окна, да и до плиты она уже не могла. Но я все равно не убирал с подоконника на кухне эту зелень, подносил ей эти горшки чтобы она смотрела и радовалась, тому, как там вот уже распускается цветочек будущей ягодки или обрывала сухие листочки. И на балконе в это ее последнее лето, я расположил на перилах только один ящик, она уже и в предыдущий сезон уже не могла по нему и до него передвигаться. Я брал сзади ее подмышки и подбивая больную ногу, чтобы она не подвернулась при таком вот ее передвижении, затаскивал ее туда, сажал на стульчик, ставил у ног ведро с водой и ковшик перед ней на перила. Что бы у нее хотя бы сидя получалось этот свой символический огород поливать. Последнее время даже это уже слабеющая мамина рука делала с усилием и величайшим трудом. Но она из последних сил старалась и ухаживала, как могла за этим своим огородом до самого своего трагического конца!

Как-то соседи, сидящие на лавочке у подъезда, мне высказали претензию, по тому поводу, что вода, капая с этих горшков от нашего пятого этажа, грязнит их, да даже и не их, а другие окна этажа первого. Я пошел посмотреть, может помыть их тогда надо – окна были абсолютно чистые.  Вернулся, сказал им об этом. Тогда они тут же, как говорится, переобувшись, уже стали высказывать мне то, что капли воды стучат по подоконнику первого этажа мешая им, вернее кому-то там еще (о ком они вдруг стали проявлять такую заботу, я хотя и с рождения жил в этом доме, всех знал, но так и не понял) отдыхать. Ну тут я уже не стал проверять, мне проще было увеличить ширину подоконника, положив под эти горшки широкую пластиковую панель. Так что им в последующем пришлось придумывать против нас и делать уже другие козни.

И ведь это были соседи, с которыми мама и заселилась, и прожила в этом доме полвека, да и многих знала еще и по детству своему, вообще задолго до того, как этот дом был вообще построен; это были соседи, дети которых ходили к нам домой играть, так же как и я к ним; это были соседи, с которыми я всегда улыбался, здороваясь, а когда мы повзрослели, спрашивал, как там сын их, мой друг детства, сейчас живет; это были соседи с которых я не брал денег, даже за деталь свою не брал, когда ремонтировал им телевизор (я ведь раньше телемастером работал). Что с ними случилось, какой чертик вдруг откуда-то завелся и заерзал в этих их сердцах, или он и был там всегда, только я его раньше не замечал, мог не замечать?

С тех времен я стал пристально вглядываться в человеческую природу, искать ответы на мучившие меня относящиеся к ее качеству вопросы. Очень хорошо помню, хотя прошло уже лет пятнадцать, не меньше, один случай. Когда я в Москве на работе увидел по телевизору каку-то передачу, темой которой были нападки здоровых соседей на их соседскую семью, в которой был ребенок инвалид, соседям не нравились те неудобства, с которыми им приходилось мириться имея такого вот соседа. Я припал к телевизору, но досмотреть передачу не мог, я был на работе и мне куда-то надо было идти по службе. Но мне тогда стало страшно, от того, что я увидел вдруг людей без их масок, оказалось, что мой случай, это не какая-то аномалия, исключение из правила, а само правило! Помню, как поражал меня тогда в тех соседях в телевизоре некий всеобщий этический дальтонизм, как некие моральные чудовища не только не пытаются скрыть своего нравственного безобразия, но еще и словно кичась им выставляют его напоказ на всю страну! Ну это тоже самое как если бы кто-то обладая физическим уродством вот так крутился перед камерой показывая свой ужасный горб, свое безобразное все покрытое гноящимися язвами тело, пустую не прикрытую ничем глазницу в которой нет глазного яблока и т. п. и все смотрят и считают это, ну в целом нормальным и никого от этого не воротит -- ну люди имеют свое мнение, почему они не могут его высказать!
Да, вот физические пороки, почему-то все считаю надо прикрыть, чтобы никого не смущать этим, не шокировать – повязку на глаз, прикрыть культю штаниной, псориаз у тебя – носи длинную одежду и т. п., но вот к нравственным порокам, к которым наоборот следует и должно относиться с крайней брезгливостью и отвращением такого, почему-то, у людей не происходит – там, где не надо происходит, а там, где надо – нет!

То же самое было и на моей работе, где я и встретил этот свой удар судьбы. Помню, я работал тогда охранником, и как обычно стоял на своем посту, мимо проезжал заместитель нашего генерального директора ЧОПа, он остановился, выглянул из окна машины и после моего ответа на свой вопрос о моей матери, это тогда только вот произошло, сказал: «Ну теперь это твой крест». Больше никого и никогда на этой моей работе, где я проработал последующие двадцать лет, эта тема не интересовала. Что уж говорить о какой-либо лояльности там к мой ситуации. 
Помню у одного моего тогдашнего напарника родился поздний ребенок, и оперативный дежурный, жалея его по этому поводу, старался отпускать с поста пораньше – чтобы он мог отдохнуть, поспать. А я, приезжая из дома утром на работу, не спав всю ночь, готовя мать к своему отъезду: покупал продукты, готовил, мыл ее, убирался дома и т. п. отпрашивался в это время в туалет и прям так садясь в одежде на крышку унитаза заводил будильник на три, четыре, не больше, минуты, чтобы измученный бессонной ночью и страданием мозг мог впиться, словно умирающий от жажды человек в почти пересохший уже ручеек, и забыться хотя бы на эти десятки секунд относительного небытия. Мне от этого действительно на какое-то время становилось легче, помогало дотянуть до официального и, как говориться в том числе и не совсем официального отдыха. Но как-то руководитель заметил, что что-то долго я в туалете нахожусь и я остался без этих своих костылей. Я боялся потерять работу, и без того сложная моя ситуация до нельзя бы в этом случае усугубилась и в финансовом, и во временном отношении. Заботы о матери съедали все мое время, у меня не было ни дней, ни часов, ни минут лишних бегать искать себе еще вот и новую работу!

Нет, не все, конечно так печально с людьми, и если бы я пожалобился, поохал, рассказал, пояснил бы социуму, как это тяжело морально, когда твой самый любимый на земле человек вдруг становиться инвалидом, это же можно и представить себе, у каждого же ведь есть самый любимый человек -- мать ли, ребенок, жена ведь и с ними в любой момент может произойти если не болезнь, то несчастный случай и тогда кроме психологических страданий можно же представить себе сколько сил и времени жизни будет тогда отбирать уход за ними!
Можно было бы, конечно, им это на таких вот примерах все на пальцах, как говорится, объяснить. Но, во-первых, я думаю они бы обиделись от такого сравнения, моего случившегося горя и их гипотетического, а во-вторых, я почему-то думал, что эти вещи очевидные, ну это как объяснять человеку, что снег белый, а небо голубое – зачем?! Нормальный, здоровый (ну например не дальтоник) человек и так это все видит. И я искренне не понимал, что происходит с окружающими меня людьми, куда вдруг делся тот мир, в котором я жил все это время?!

И я наверно сошел бы с ума, если бы не узнал про Сократа, но об этом несколько позже.

Но здесь надо опять вернуться далеко назад, и кое-что пояснить: я словно губкой впитал своим еще детским тогда сердцем основные принципы советской идеологии, пропагандируемые в советской культуре коллективизм и веру в людей. Действительно, думал я, если сто человек говорят и считают, что это вот должно быть так-то и так-то, а один какой-то человек так не считает, то ну не может быть, чтобы сто с лишним килограмм мозгов работали хуже, чем один килограмм двести грамм точно такого же серого вещества. Так же и совести, стыда в ста человеках ведь в любом случае больше будет, чем в одном!
И я смотрел на окружающих меня людей и не понимал, как они не могут не видеть и не понимать очевидных, наглядных вещей, которые я понимаю и ощущаю непосредственно?! Значить это со мной, что-то не так, а не со всем этим множеством людей меня окружающем!

А ведь предо мной постоянно возникали примеры вопиющей душевной тупости людской. Я вот не один раз слышал от разных людей, да вот даже от двух своих женщин, с которыми я был в разное время в близких отношениях, я тоже это слышал -- что ничего особенного в моей ситуации нет: «А как же за ребенком ты думаешь ухаживать!», -- говорили мне в разное время одна и вторая – (?!)

Я не понимал, не понимаю и никогда не буду понимать, как в мозгу здорового, адекватного человека может зарождаться такое вот чудовищное сравнение, да прямо говоря – софизм! Как можно так блеснуть умом, что вырвать абсолютно все из контекста ситуации и оставить только одно механическое движение, сказать что это вот одно и тоже – бессонная ночь проведенная в тяготе ухода за больным человеком, когда он просит помощи или кричит от боли, и ночь то же проведенная без сна, но потому что твой здоровый ребенок плачет, они все плачут, ему страшно, ему надо тепло маминых объятий ощутить, а по другому он разговаривать еще и не умеет!

Как можно сравнивать случившееся с тобой страшное горе – болезнь и немощь самого любимого твоего человека и самую великую радость для любой женщины – рождение у нее ребенка! Здорового ребенка, в этом-то и вся, как говорится, фишка. Мою ситуацию никто же не сравнивал с чем-то похожим -- уходом за ребенком инвалидом, а именно с уходом за здоровым ребенком!
И вот когда я такое слышал от людей, мне как-то даже неудобно было их обидеть, объяснив вот на таком наглядном для них примере, что это ведь не трудно себе представить, на самом-то деле, что я испытываю, и разница-то здесь в чем, и она сразу станет понятно, это только надо предположить, что вот самый любимый твой человек, как я понимаю ребенок, окажется в такой же ситуации в какой оказался вот и мой, тоже  самый любимый человек. Или вот и с ними самими, этими непонятливыми людьми, тоже ведь может, что-то подобное случиться, у моей матери инсульт ведь довольно рано произошел, ей тогда 56 лет всего было. А у одного моего однокашника и того раньше в сорок лет где-то!

И вот можно любой матери на этом примере тоже наглядно представить, как тяжело тогда придется ее любимому чаду: заниматься ее реабилитацией, уходом, уборкой, готовкой и т. п. 
   
Да и вообще с таким же успехом можно было бы сравнивать рабский труд невольника на плантации и возделывание своей фазенды свободным человеком – это ведь некоторые рабовладельцы заботились и особо берегли свою одушевленную собственность, а некоторые старательные фермеры и себя самого в конец готовы были угробить в заботах о хозяйстве!

Было же две концепции рабовладения – в одной заставить раба работать на форсаже чтобы он успел за то время, пока не погибнет окупить все вложения в себя и дать прибыль, а была концепция, что надо за рабом, как и за каждым инструментом следить, пользоваться им аккуратно, чтобы он проработал как можно дольше и пусть не сразу, но в конце концов, так же окупил все эти сделанные в него когда-то вложения.

Но мне что-то подсказывает, что ни один свободный фермер не пошел бы в добровольное рабство к такому хорошему, рачительному хозяину, который будет всячески заботиться об этом своем одушевленном инструменте – предоставлять кров, кормить, одевать, лечить, когда заболеет, да еще и воспитывать хорошим человеком – чтобы не воровал, добросовестно исполнял свои обязанности и тому подобное. Не пошел бы даже зная, например, что трудиться в целом ему придется меньше, проблем, забот меньше – и голова не болит о засухе или смерче, о пожаре и даже воровстве – что у тебя украсть, когда ты сам собственность, разве тебя самого, так и хозяин твой этого не допустит!

Вам смешно это сейчас наверно читать, дорогие мои читатели, когда со стороны показывают, да еще и объясняют, а я вот наблюдал подобную во всевозможных и иных своих проявлениях низость людскую долгих два десятилетия как субъективно, так и максимально объективно -- с высоты креста своего, ища похожие примеры и в жизни других людей.

Почему я объективен?
Потому что на кресте:
Мне здесь более обширен
Ракурс — чем вам на земле.

Вот, пожалуй, и  довольно.
Хотя, нет, не промолчу,
Вам еще секрет открою,
Уж не смейтесь, — не шучу!

Да и разве здесь до смеха,
Кровью плачется, друзья,
Дело в том,  что Человека
До сих пор не видел я.

ОН, конечно, был и будет,
И средь нас, быть может, есть,
И откроется, осудит
Всю земную низость, спесь.

Будет  всеми осуждаем
(Уж  такой его удел),
И повыше прибиваем,
Чтобы дальше всех глядел!

И если эти как положительные, так и отрицательные жизненные роли и ситуации касались моих знакомых, я подробно во всех нюансах расспрашивал их, пытаясь заглянуть в самые затаенные, темные глубины человеческой психики. Чтоб понять, где и как у изначально воспитываемого обществом в добродетелях (начиная уже с самого детского сада и школы) человека происходит сбой этих социальных алгоритмов его. И этот сбой социального поведения и человеческих качеств ведь доходит даже до отключения заложенных в нем уже и на биологическом уровне определенных поведенческий функций, например эмпатии.
Была у меня одна знакомая Т., я ее и раньше знал, она была одноклассница моего отца, но после болезни матери мы как-то с ней особенно сблизились. У нее случилась онкология она постоянно проходила мучительную химиотерапию. И помню, она рассказывала, как к ней приходила какая-то ее знакомая, продавала куриные яйца, ну хоть бы раз она ей скидку сделала, или одно яйцо доложила бы бесплатно от себя, видя, как человека на глазах пожирает страшная смертельная болезнь, от которой никто, в том числе и она учитывая ее возраст, не застрахован! Да что там скидку, она вот сядет и еще начинает делиться, пересказывать Т. все свои проблемы и болячки – там бок колет, там нога заболела и т. д. Я спрашиваю Т., и как ты это все воспринимаешь: «А что я ей скажу, сижу слушаю», -- действительно, что здесь еще скажешь…

И вот я, долго наблюдая за подобными людьми пришел к выводу, что причина этого их бессердечия не в отсутствии воображения, способности поставить себя на место другого, нет, это не психологический, а чисто этический порок, -- проявление самой примитивной человеческой низости! Человек на интуитивном уровне не хочет признать то, что от него может потребовать неких невыгодных и совершенно не интересных ему движений. Как бы старается увильнут от социальной своей ответственности и долга. Особенно когда характер этой твоей социальной лепты такой, что она постоянно будет маячить перед тобой требуя должного поведения, проявления в тебе подобающих данной ситуации высших человеческих качеств, а это ведь не как пройти мимо нищего денежку ему положить прилюдно, да и забыть об этом.

Так что если тебе дают возможность пойти на компромисс со своей совестью – никто не упрекает, не давит на этот твой внутренний регулятор социального поведения, не указывает, не учит, не объясняет  как надо и дОлжно поступать, то обычный средний человек просто будет игнорировать любую очевидную для него в ином случае объективную реальность, как и само Золотое правило нравственности: поступай всегда так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой! -- ему так, сейчас вот, удобней жить, а завтра, окажись он в подобной ситуации – да он так же будет апеллировать к золотому правилу нравственности, если оно уже на него будет направлено, так же отключив в своей памяти те неудобные моменты, когда он сам же этот нравственный закон по отношению к другим игнорировал!


Но не все так просто, в этих причинах, по которым люди игнорируют самые очевидные вещи, события, происшествия. Человеческая психика слишком сложна и многогранна, чтобы сводить в ней все к неким универсальным правилам, что управляют людьми в тех или иных жизненных ситуациях. Да, я уверен, что вскрыл выше один из тех низменных мотивов людских, что заставляет их не признавать столь неудобной для них по вполне утилитарным причинам социореальности.

И это можно отнести к активному их противодействию этому сущему, Божьему миру.
  Но в моей жизни были и другие случаи, когда люди находясь в неких стереотипах просто плывут по этому течению всеобщего, пусть даже и явно порочного, мнения, даже не пытаясь задуматься куда несет их это коллективное сознание, да и вообще благо ли это для них самих или нет…
И эта их пассивная позиция, не столь уж и безобидна и все зависит только от времени и ситуации, на что обратила свое внимание еще немецко-американский философ, политический теоретик и историк Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме».

Да это могут быть зачастую хорошие, добрые люди, но они попускают зло, тем, что не пытаются даже задуматься о том, чего свидетелями и активными участниками сами являются. Задуматься не с точки выгоды или не выгоды, а с элементарной позиции добра и зла. Да даже просто, остановившись на миг и насторожиться, прислушавшись к сбившемуся ритму -- вдруг почувствовавшего что-то неладное -- своего человеческого сердца! Впрочем, далее пойдет речь не о Банальном зле, а о зле, которое я бы назвал Обыденным, с более пониженными характером и степенью социальной зловредности.

                § - 2 ОБЫДЕННОЕ ЗЛО

Я бы все же в этом моем, рассматриваемом здесь случае, понизил степень и характер Банального зла, которое определила и обозначила когда-то Анна Харендт, до зла Обыденного, основным отличием которого от Зла Банального является в первую очередь парадоксальный характер его: что самим носителям этого зла оно даже лично, субъективно не выгодно, ну и во вторую очередь -- более пониженную степень его вредоносности.


                2. 1 Вводная часть, или Золушка

Описание ситуации (так сказать, места действия, декораций) посредством которых и происходит в последствии выявление Автором уже и основных отличительных признаков этого самого Обыденного зла

Чтобы было понятно, о чем я здесь вообще говорю – как я определяю и что  понимаю под понятием Обыденного зла, вначале нужно будет заглянуть в то далекое уже время, когда и мама моя была здоровая, да и сам отец был еще жив.

Была у меня бабушка, по маминой линии, которая, как все бабушки любила всем сердцем своим своих детей и внуков, любила даже больше, чем себя! Да такие они, в принципе и бывают обычно, бабушки. А была у меня еще и бабка – по отцовской линии, которая кроме себя никого больше на этом свете не любила, даже единственного своего сына – моего отца.
Ну об этом довольно наглядно говорит уже такой пример из ее жизни, что она при нем, при живом еще единственном сыне своем, завещала свой дом, совершенно чужому по крови человеку – просто ее знакомой, с которой они раньше работали, тети В.
Благо отец мой об этом так и не узнал, а то представляю как бы ему перед друзьями и знакомыми было бы стыдно (он ведь всегда такой компанейский был), что родная мать его, наследство свое не своему родному сыну, а совершенно чужой тетке оставила, это надо было как-то, наверно, причину объяснить! Но так получилось, что вначале он сам неожиданно умер, а вслед за ним умерла и эта тетя В. Собственно поэтому-то только мы про этот случай и узнали. Бабка испугалась, что дом теперь как-то может перейти детям этой тети и попросила мою маму сводить ее к нотариусу исправить завещание.
А почему она так тетку-то эту хотела облагодетельствовать?  Ну не из-за любви, конечно, да просто от того, что всю жизнь свою жила не по велению сердца, а по выгоде своей. Она ведь не поссорилась с сыном, и не обиделась на него за что-то, я даже не помню, чтобы кто-то рассказывал, что она с ним вообще когда-либо ругалась. Нет, это были нормальные типичные отношения сына и матери, просто отец жил, как ему и положено, со своей семьей. Ну приходил, помогал матери по возможности, только у тетки этой, так получилось, что бабке по хозяйству помогать больше возможностей было.
Вот она и решила ее отблагодарить, вернее, простимулировать, чтобы и дальше все не менее, чем в таком же темпе продолжалось. Причем про саму это тетю В. я ничего плохого не могу сказать, я ее хорошо знал, и уверен, что она ходила, во всяком случае начала ходить, к бабке совершенно бескорыстно, но так вот как-то получилось, жила она одна, времени свободного было с излишком, и вошло это у нее постепенно в традицию.

Ну а уже после ее смерти, бабка уже решила для нас двух внуков широкий жест сделать, собрала наши две семьи я пришел со своей матерью и брат со своей (отец женился во второй раз и вот у меня был теперь единокровный брат) и бабка объявила нам, что хочет составить на нас завещание. Правда у нотариуса уже это завещание как-то оперативно вдруг превратилось в договор купли продажи. Как уж это получилось -- мы с матерью только стояли и глазами хлопали, на эти фокусы. Да и бабка, хотя я уверен понимала, что в общем-то она не совсем этого хотела, но приняла уже все как есть, на совесть нашу в конце концов положившись. И когда нотариус пояснял ключевой пункт этого договора, как-то особенно глядя и обращаясь именно к нам, а не к ней, что она будет проживать в доме пока на то будет воля новых его теперешних собственников, она промолчала.

Потом, много после уже, я проклинал этот день, эту половину дома, ставшую мне словно кость в горле, и фатально повлиявшую, или как я считал повлиявшую, на решение, изменившее всю мою дальнейшую судьбу.
Ну а тогда еще, наши семьи по этому неписанному, да и вообще даже не обговариваемому никогда, договору-пожеланию взяли на себя функции умершей тети В. Ну как семьи взяли, матери наши с братом и дедушка мой. С моей стороны вначале он ходил к бабке помогал по хозяйству, пока вот не умер. Тогда эту эстафету взяла моя мать, и ходила к бабке пока осенью 2005 года у нее не случился инсульт!
Я тогда уже без иллюзий хорошо понимал, зная ее характер, что сейчас твориться в душе у бабки, разве она могла подумать, что такое может случиться, она конечно надеялась на мою мать, что та будет ей дом до ее, бабкиного, а не своего конца отрабатывать. У матери брата-то здоровья все же такого не было. И тут такое случилось. Но что делать-то, нравиться не нравиться, но должно же быть и у нее понимание, какая беда с произошла. Я вот бегаю в мыле, весь этот месяц, когда мама еще в больнице, мне ведь сразу там сказали, что лекарства у нас все есть, от Вас только уход за ней! Ну и я когда уезжал на сутки на работу в Москву, платил нянечкам, чтобы за матерью смотрели, а когда приезжал на трое, уже делал все там сам, и иногда оставался и ночевать с ней в больнице. Да еще и время находил бабку приходить навещать.

И вот я на всю жизнь запомнил и как сейчас стоит у меня перед глазами та сцена, когда пришел я к ней в очередной раз с полным пакетом фруктов, конфет, печеней, положил это все рядом с ней на стол, сам сел, а она помолчала немного, да как сидела, так толкнула эти мои гостинцы локтем и выпалила мне со злостью: «Что ты мне это все носишь, мне это не надо, мне надо, чтобы мне по хозяйству помогали, по дому все делали, а это мне не надо!».

 Я, конечно, знал, что она так думала, что распирала ее от этого злоба, уж не знаю на кого, но не мог поверить, что она сможет это вот все не удержать в себе, не постыдиться высказать что внутри у нее твориться -- мне, сыну, у которого сейчас больная мать на руках осталась, который беспрестанно бегает сейчас к ней в больницу, без роздыху, без помощи. А ведь вместе с ней в этом доме уже давно живет и ведет, во всяком случае должен вести, совместное хозяйство с ней мой брат (как она сама мне рассказывала он ей предложил (или перед фактом поставил), я, бабушка, буду жить в свой половине, а ты живи в Мишиной), он не инвалид, не немощный – здоровый молодой малый!
Я вот в тот момент, когда она мне это выпалила, думал, что сейчас, наверно, небо должно рухнуть, ну не могло в этом Божьем мире такое происходить, не могло!

Но ничего не происходило, из соседней комнаты на все это смотрел с черно-белой фотографии мой отец и тогда я просто и смиренно сказал, бабушк, что там тебе надо делать-то, поднялся со стула, взял лопату и пошел в огород землю копать, где она укажет.

И так продолжалось потянувшейся нескончаемой вереницей год за годом долгих девять лет. Я не просто ходил к ней, когда получалось, когда было свободное время, я ходил к ней именно по расписанию, все свои дела отменяя или подстраивая под нее, а не наоборот. Делал самую тяжелую, черную работу в основном с землей, в огороде: перекапывал его, сажал картошку, пропалывал, тяпал, опрыскивал от жуков, потом собирал весь этот урожай, убирал его в подпол, потом лазил доставал что там бабка просила – морковки, свеколочки, картошечки и т. п. Сам же я результатами этого труда никогда не пользовался -- принципиально, да мне, честно говоря, она этого и никогда не предлагала. Что лишний раз и подтверждало, фактические обстоятельства дела, что я ей этот дом именно отрабатывал!

У нас была и своя дача («своя» – ? -- это тоже была моя юридическая земля, только с такими вот, так сказать, психологическими нюансами), которую после болезни матери пришлось забросить, все что с таким трудом строилось, обрабатывалось, щедро поливалось потом почти с полвека (Это была наша семейная дача, появившаяся у нас еще даже до моего рождения) теперь уже бесхозно зарастало и разрушалось! Больно было на это смотреть и я пытался первое время хоть как-то поддерживать там порядок, помню лез в высоченную уже траву, хотя бы от кустов смородины ее отогнать, окопать их, но силы то у меня еще были, а где было взять время, когда у тебя на руках инвалид, да еще и целое чужое, по факту, хозяйство! И в конце концов я сдался, все там заросло высоченной в пол моего роста травой да побегами.

Помню пришел к бабке в дом, а она из уличного туалета фекалии вычерпывает, ну что, это то же работа по дому, я взял у нее этот черпак с длинной ручкой и… наберешь воздуха в легкие и по-быстрому заходишь туда в ведро начерпаешь сколько успеешь и на последнем издыхании уже на улицу бежишь это все вылить. Бабка говорит, что брат не может, его тошнит, а меня от чужих, ее и его, фекалий, меня – элегантного, утонченного, возвышенного молодого человека, переносившего на себе почитай все самые известные французские ароматы, с маникюром на ухоженных когда-то руках, меня это тошнить не должно было?!
Впрочем, бабка с братом пыталась выжимать по возможности из меня и финансовые соки и если не коммунальные платежи (которые, впрочем, последующие семь лет после ее смерти я, также не пользуясь домом, уже в пятидесятипроцентных пропорциях оплачивал -- брат пытаясь вынудить уступить мне ему свою долю за бесценок, так же всевозможными способами продавливал меня на деликатность), то все значительные расходы по улучшению дома я так же нес, хотя часто получалось, что по факту пользоваться мне ими так и не приходилось. Я как-то оплатил им пятьдесят процентов работ и материалов по прокладыванию канализации, которая еще при их пользовании домом пришла в негодность (по-моему, не те трубы они там поставили, передавило их землей) и была в конце концов так и засыпана.
Как-то брат, по-хозяйски, ни меня, ни бабку не спросив, разметал сарай, задумав построить на его месте себе баню. Помню я только захожу в калитку, бабка бежит мне на встречу, жаловаться: «Ты смотри, что он наделал-то!». Конечно, ей и трудов своих прежних было жалко, они же вдвоем с дедом все это здесь когда-то строили, да сама актуальность и нужность этого сарая в хозяйстве была очевидна.
Это было в первых раз, наверно, за все время, когда бабка попыталась взять меня в союзники, для отстаивания своего жизненного пространства и интересов. Другой не упустил бы такого случая и свои юридические позиции обозначить, и фактические установить, да и права покачать, ну это вообще-то и правильно – это же было и мое законное имущество то же. А мне до того неприятно и отвратительно было во все это влезать, что мне проще было фекалии за них выгребать, чем всего этого хоть как-то касаться.
И я просто промолчал, сделав вид, что для меня ничего особенного и удивительного не произошло, меня это не касается, взял, как обычно лопату и пошел ворочать, как ни в чем небывало, землю.

Бабка тогда, наверно окончательно уже поняла, что в союзники, по этому соревнованию -- кто больше одно общее одеяло на себя перетянет, я и к ней не пойду, и сам участвовать в нем не буду и меня тогда проще и выгоднее использовать, чем какими-то том правами и статусами еще наделять.

И когда и с баней у брата, что-то там не получилось. Эта бабка уже организовала постройку забора, чтобы цемент и что там еще, уже на постройку этой бани братом приобретенно было, не пропало. Естественно, чтобы я эти материалы хотя бы в полсуммы их тоже оплатил. И это, я так понимаю, она чисто ему -- уже против меня подыгрывала. Да и этот забор мне, кстати, так же в пользование не достался, появившиеся у нас в скорости новые соседи его просто заменили на свой.
Что я ни делал, как ей не помогал по хозяйству она старалась любые эти мои труды принизить, или вообще забыть, ну а вот относительно моего брата, живущего с ней, у нее была прямо противоположная политика! Причем ладно бы она манипулировала сознанием других людей, но она и мне на голубом глазу утверждала, выждав какое-то время, что то, что я делал, я оказывается не делал,  или делал совсем не так, а как-то наоборот?!

И я стал на полном серьезе, думая, что, может, это у меня на нервной почве действительно провалы в памяти какие-то возникают, все эти дела свои, как-то фотофиксировать и разговоры с бабкой их касающиеся на диктофон записывать. Да нет, все нормально у меня было с психикой было! А это все было просто банальным проявлением и раскрытием всех трех компонентов ее «темной триады личности», единственно, что нарциссизм в ней (потребность в признании, собственной значимости) был почти полностью задавлен гипертрофированной ее меркантильностью. Это был четко выверенный и во всем просчитанный алгоритм поведения, бабка всегда так или иначе, но добивалась своего, просчитывая чужую психику и тонко настраивая ее на свою гармонику. Да надо сказать и с математикой у нее было все на отлично, я только на листочке мог перепроверить то, что она с легкостью и поразительной быстротой могла высчитать в уме.

Эта ее уничижительная относительно меня политика доходило иногда прямо до комизма, помню, перекапываю я, как обычно, ей огород, она стоит рядом, дает мне урок на этот день. К забору с торца участка подошла соседка, они стали общаться между собой. И бабка в процессе этого разговора стала по привычке как обычно нахваливать моего брата… даже я помню примерно на какую тему (можно проверить даже по моим дневникам), что-то там, что он вот к матери поехал помогать, какой он молодец. Соседка смотрела, смотрела на нее, а потом и выпалила очевидные вещи, ты что, говорит, того-то внука хвалишь, ты вот этого должна хвалить, он вот видишь тебе огород копает! Бабка тут же хотела как-то оправдаться, стала говорить опять, что он вот матери поехал помогать, а соседка ей снова, а у этого, что матери нет разве? Это она, еще не знала, что у меня мать-то вообще инвалид!
 
И вот так все это происходило как-то уж слишком наглядно и откровенно цинично и длилось на протяжении девяти лет – меня словно какую безропотную, смиренную лошадку, навьючивали и навьючивали давно уже непомерным для нее грузом, словно проверяя, как она там не сдохнет, если еще это вот ей сверху накинуть!

Когда-то, в подростковом возрасте своем, я оказался в сказке про Гадкого утенка, пережил тот самый кульминационный момент ее. Я в школьное время и первые годы в училище был не спортивным, не модным забитым таким юношей, пока однажды не зашел в спортивный магазин не купил себе гантели, приложил к ним фанатичный труд и этого одного мне уже оказалось достаточно, чтобы на последнем выпускном курсе уже получить заслуженное признание своих однокашников! И это действительно случилось в один момент, как в той сказке, благодаря, можно сказать случаю!
И вот прошло уже много, много лет, а у меня до сих пор от того, столь давнего уже воспоминания, непременно возникает улыбка на лице!

 Но это-то ладно, а вот, что я когда-то окажусь в сказке Золушка, этим главным положительным и нравоучительным персонажем ее, я, конечно, никогда и никак представить себе не мог! Воистину -- неисповедимы пути Господни! И эту часть Господнего моего пути я прошел достойно, неся крест свой через тернии злословия, ложи, унижения и принижения.
 
Тогда у меня мозг и сердце пронзала исключительно одна из Заповедей блаженства: Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (Матфея 5: 6). Да, я относил тогда и сейчас отношу ее к себе, принимал и шел к ней от Сократа, к Христу. Но какая-то у меня была на сердце тревога от этого, как-то не покидало меня то чувство, что и сама плата за эту правду будет с меня так же непомерна высока! И я, вскакивая каждый раз на своего железного коня, свой велосипед, ощущал себя тем Чудным рыцарем из Гоголевской «Страшной мести» которому «сидеть вечно на коне своем и не будет ему Царствия Небесного, пока он будет сидеть там на коне своем!». И вот я почему-то не воспринимал, не принимал тогда на себя блаженство нищего духом, кроткого, чистого сердцем, хотя по сути-то своей все оно так и было, так и происходило! Но, видимо, для истинности блаженств (да и вообще заслуженности любого высшего блага) надо не просто в них однажды войти, но уже и навсегда остаться! А это в моменте ты понять никак не сможешь, это можно только выверять по многим годам, а то и десятилетиям достойно прожитой тобой жизни! 

                2. 2  Синдром кроткой лошадки

Где я описываю, почему я повел себя не стандартно, взял на себя тяготу, не только в ущерб себе, но и матери. И хотя на это я не даю однозначного ответа, но эта тягота по дому все же помогла мне психологической уловкой легче перенести отрешение от моей прежней жизни, не вернуться вновь в нее, оставив мать на руках чужих людей.   
 
Почему я тогда стал вдруг такой вот без словесной  кроткой лошадкой на все эти девять лет, почему просто не послал, в тот самый первый момент или любой другой, тогда эту бабку, как сделал бы это, даже не задумываясь, брат мой (да она и сама мне как-то говорила, правда про другой какой-то случай: «Это ты такой, а Л. меня и слушать не будет просто пошлет и все»). Имел ли я на это право, я ведь не только за себя тогда отвечал, но и за мать, и сложение тяготы по дому, несомненно дало бы мне больше возможностей для занятия ее реабилитацией. А так получается, что я ей что-то важное не додал, возможно, и безвозвратно упустил какие-то возможности по ее восстановлению, что особенно теперь меня терзает?!

Понятно же, я ведь ничего материального от этого не терял, а только приобретал бы, как минимум, слагая с себя -- с учетом моей ситуации в целом -- критическую для меня заботу? Ну, понятно это обычному человеку, а мне в этой истории многое уже тогда было не понятно или вернее, я хотел утвердиться в возникших тогда уже своих догадках, о этических качествах этого окружающего меня человеческого материала, и идя от частного к общему (индуктивное мышление) вообще о данных качествах и самой человеческой природы в целом! Но это приходило ко мне не сразу, а постепенно.  И, например, в своем самом первом тогда порыве, я просто упрямо, стиснув зубы и не дрогнув ни одним мускулом своим, хотел все это до нельзя обострить, думал, что, может это еще все как-то завуалировано и не понятно, не проявились еще, как в реактиве фотографии, морально этические статусы этих, окружавших меня людей. Ну я действительно ждал, что небо однажды должно все же рухнуть!

Но ничего не происходило, жизнь текла, как и прежде и потому у меня было время подумать и дальше о моем выборе – девять лет было!

Я долго считал, что это этот проклятый дом, повлиял на всю мою дальнейшую судьбу, то, что я так и не оставил маму на руках чужих нанятых людей в первые годы, а потом втянулся и так и остался с ней уже до самого конца. А теперь я понимаю, что никогда и не смог этого сделать, как бы тяжело мне ни было, какие бы манящие перспективы, не ждали меня в чужой, ставшей давно уже близкой и родной мне асфальтовой земле большого города!

Раскудрявилась березка,
Веткой машет, манит;
Стоит мило и не броско
В белом сарафане.

А за ней сосенок ряд,
В бородах зеленых,
Над рекой, шумя, стоят,
Отражаясь в водах.

Я бы это все любил,
И тоску лелеял, —
Если только бы не жил
Среди сосен, елей,

Среди подлости людской,
Низости и чванства:
Там, где мне даже весной
Не в кого влюбляться!

Две дубины символично
Красят щит червонный:
Здесь и люд живет типичный —
Дубиноголовый.

Извиняюсь, нахамил,
Я ведь сам такой же.
Мне в вину лишь, что открыл
Я немного больше.

Да не очень-то блистал
Собственным умишком,
Оттого век свой читал
Я чужие книжки.

Но зато они во мне
Многое открыли,
И в далекой стороне
Верно послужили.

Где был признан и любим,
Был желанен, нужен...
Край чужой мне стал родным,
А родной стал чуждым.

Но родимое болото
Вдруг в трясину затянуло,
И судьба, водоворотом,
Вмиг всю жизнь назад свернула!

Словно рыбу на песок,
Бросили и смотрят,
Как уходит жизни сок,
Трепыхаясь дохнет!

Но и все же не корю
Я тот ветер вольный,
Что занес судьбу мою
В град престольный, стольный!

Там где свет меня признал,
Чопорный столичный,
Где утенок гадкий стал
Величавой птицей!

Что осталось от былого?
Переломанные крылья,
Да тяжелые оковы,
Что к земле прибили.

Может все же пожалеть?
Ни о чем жалеть не буду!
Мне дано было взлететь,
Жить и верить в чудо!

Но в любом случае, этот дом помог мне тогда психологически: взвалить на себя крест ухода и заботы о матери, отказаться от моей прежней жизни, а первый год и вообще полностью от самого себя, и пойти в этот свой долгий длинною во всю оставшуюся мамину жизнь тернистый путь. Помог он мне такой уловкой для психики, что вот, решил я вначале, первый год, пока не наступил еще хронический постинсультный период, я в любом случае, и это даже не обсуждается, буду с мамой, это время надежд и возможностей их осуществления. Это возможность с помощью каждодневных упорных упражнений кинезитерапией заставить здоровые участки мозга перестроиться и взять на себя функции разрушенных кровоизлиянием нейронных связей и самих погибших нейронов.

Ну, а после, по обстоятельствам, может, и останусь с ней еще на какое-то время, вплоть до года, когда будет происходить уже приспособление и адаптация к бытовым навыкам тех ее двигательных функций, которые мы сможем отвоевать у ее болезни. Это тоже будет критически важный для нас период, и на чужих людей здесь так же нельзя положиться!

Ну а потом уже когда все это закончится, тогда и мое нахождение рядом с мамой, будет уже не так критично, и я смогу найти по ее уходу хорошего человека и вернуться к своей прежней жизни в Москве.

Ну а сейчас, до того момента, что так мне не жизнь, что этак, ну несешь ты на своих плечах, Миша, одну тяготу, ну взвалишь и другую, кардинально в моей жизни ничего ведь не изменится – как прежде она все равно ведь у меня не будет до тех пор пока я не стану жить как и раньше в Москве, а я зато не буду бабке уже ни в чем обязан, отработаю ей этот дом, будет по факту считаться, что это не дар ее мне, а рента! Ведь и так мне в жизни во всем не повезло: жить опять приходиться в этой провинции без моих прежних культурных связей,  с величайшим трудом нахожу время для общественной жизни, ну а личной пришлось почти полностью пожертвовать, а тут еще и материальные такие потери -- я чуть не успел только купить комнату в ближнем Подмосковье и тут такое… и эти деньги пошли тратиться на лекарства, процедуры и всякие благодарности. Ну эти полдома мне хотя бы вот таким материальным бонусом останутся, в виде этакой компенсации, материальных моих потерь. Вот такая утилитарная мысль, этакий психологический костыль, помогал тогда и моей психике, и физиологии выдерживать, хоть трещать, но не ломаться, эти удары судьбы.

Но прошел первый год, потом второй, третий и я стал постепенно втягиваться во все это, сам приспосабливаться привыкать. Я тогда еще в дневниках своих так описывал эту свою так сказать адаптацию к новым условия существования  –  ну вот наденут на шею молодой лошадке в первый раз в жизни хомут и запрягут в неподъемный воз, вначале это ярмо будет ей натирать шею до кровавых мозолей, да и воз тянуть с непривычки тяжко, особенно если эта не ломовая лошадь, а чистопородный рысак. Но, как говорил Фридрих Ницше -- что нас не убивает, делает нас сильнее, постепенно кровавая рана на шее превратится в мозоль, ноги окрепнут, станут увереннее и тверже ступать, подавая все тело в такт этой груженной телеги и, вроде бы можно и жить дальше, в тех условиях, которые раньше для тебе казались невозможными и должны были тебя через какое-то время просто непременно убить!

                2. 3 ОБЫДЕННОЕ ЗЛО

Основная мысль третьего подпараграфа, второго параграфа Первой главы раскрывающая суть обыденного зла, имеющего по мнению Автора гораздо меньшую степень вредоносности, чем Зло банальное, описанное в книге Ханны Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». И отличие его от вышеуказанного в том, что для людей его совершающих оно и само зачастую не имеет ни материальной, ни репутационной, ни какой-либо еще выгоды. Эта глава несет в себе определенный важный посыл, адресованный к таким, можно сказать заблудшим, людям, заключающийся в том, что их обыденное зло, не более чем ошибка, легко исправляемая элементарным критическим взглядом на окружающую их социореальност!
 

Ну в общем-то эти два последних подпараграфа , были вводными, без них я просто не смог бы объяснить то, о чем хочу сказать сейчас, продолжая раскрывать тему людского бессердечия, крайнего эгоизма или же просто неспособность, даже зачастую и вполне хороших порядочных людей, выйти из неких социальных и бытовых стереотипов в виду отсутствия у них хоть какого-то критического взгляда на те или иные социальные явления с которыми им приходится в своей жизни сталкиваться. На это когда-то обратила свое внимание известный немецко-американский философ Ханна Арендт в своей книге Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме.
Но если Ханна Арендт ведет «рассуждение о причинах -- прежде всего политических - того, почему люди отказываются слышать голос совести и смотреть в лицо действительности»  как сказал об этом русский поэт, переводчик и литературный критик Григорий Михайлович Дашевский, то у меня причины этого банального зла, уже чисто бытовые. И у меня люди как у Харендт не делают карьеру, не идут в каком-то мощном политическом Гольфстриме, и даже не оказывают своим мнением, например, поддержку какой-либо локальной маргинальной группе, нет, они просто живут по какой-то привычке, по обыденности жизни своей, даже не подразумевающей хоть какого-то мало-мальски критического взгляда на некоторые моменты этой жизни, привычке делающей их, при определенных обстоятельствах, легкой добычей самой примитивной психологической манипуляции, самого примитивного и откровенного негодяя!

И ведь что здесь ключевое -- в случае этого пассивного зла, людям же зачастую и самим невыгодно закрывать на него глаза! Они же сами не такие, они же не позволяют себе вот так вот, как какой-нибудь циничный негодяй, извлекать какую-то выгоду из всевозможных несправедливостей! Да и просто уже чисто интуитивно, на подсознательном уровне, когда ты сам хороший человек, а еще и оголив, порицаешь чьи-либо пороки тебе органически не присущие, ну это у тебя и чувство морального удовлетворения должно возникать от этого! Но нет, не возникает, ничего не возникает!
И хотя это-то, можно сказать,  пассивное зло, я уверен, и не так страшно, как зло активное, да даже и Эйхманами такие люди никогда не станут (не тот это характер и далеко не та степень данного банального зла, я все же гораздо ближе знал этих людей,  чем Ханна Арендт своего «героя» книги, и могу это утверждать) но это все же зло!
Да, это меня буквально сводило с ума все эти первые годы, я не понимал, почему люди не видят того, что вижу и ощущаю я, точно такой же человек, как и они?!
Ведь есть же вещи очевидные, ну как дважды два, ну как их можно не видеть, не понимать, а то и вовсе с ног на голову перевертывать! Ну вот сказку про Золушку все ведь в детстве читали! А когда стали взрослыми то, что же перестали понимать и различать добро и зло, на наглядном примере той доброй старой детской сказки, теперь вот у них прямо на глазах живым примером сейчас происходящей?!

Но было во всей этой истории, кроме того исключения, которое я выше уже описывал – когда соседка бабку мою упрекнула, что она не меня, прямо перед ней сейчас землю ворочающего хвалит, а кого-то, кого и рядом-то сейчас нет, кто и к лопате-то этой никогда не притрагивается, и еще одно:

Пришел я как-то к бабке, а она сидит, сделав вид, что расстроена. Подождала, когда я спрошу ее про причину, и стала жаловаться мне, что вот пришла к ней ее знакомая, и говорит буквально следующее: «Ты что, Мишу мучаешь — его заставляешь все здесь делать, а тому внуку ничего не говоришь?!», -- да, так, на сколько я помню, слово в слово! Настолько это была, относительно сонма всех других постоянных бабкиных гостей и знакомых наблюдавших эту мою «сказку» ранее, не типичная на нее реакция, что я был буквально поражен этим ее рассказом. Но тогда я был верен своей роли безропотной лошадки, и должно было пройти еще девять лет, прежде чем я все таки смог сказать бабке правду. А тогда я просто сказал ей что-то стандартное --  ну что людей слушать, мало ли они что говорят и тому подобное. Но сам тогда загадал, и загаданное сделал: и когда я однажды встретил эту женщину в магазине, то при всех встал перед ней на колени! Не знаю, поняла ли она что было мотивом этого моего движения, может быть даже и нет. Но мне, конечно, было еще важно, крайне важно тогда, да и сейчас! – поговорить с ней – спросить, как, почему к ней пришло это, да в буквальном смысле просветление! Ну так-то это вообще-то нормально, это проявление самого обычного здравого смысла, но просто почему в других девяносто девяти процентов случаев у людей он не включался?!
Но поговорить мне с ней об этом так и не пришлось!

Вот такая она странная людская природа – делает зло, когда ей это выгодно, а может делать и когда ей от этого и выгоды нет никакой, одни убытки и проблемы!
Что-то здесь есть похожее и вызывает некоторые ассоциации с этическим рационализмом Сократа, когда он отожествляет дурной поступок с заблуждением, ошибкой, а ведь никто не делает ошибок добровольно. И поскольку нравственное зло идет от незнания значит – знание источник нравственного совершенства. Считал он. Что-то в этом несомненно есть.

Но я здесь хочу все же обозначить нечто практическое – прочитав это мое произведение, хорошие, добрые люди, находящиеся в шаблонах детской наивности своей, относительно формы и не задумывающиеся никогда о ее содержании, может возьмут себе правило – иметь элементарный критический взгляд на не столь уж и мудреные, уровня морали обычной детской сказки, морально-нравственные задачки этой нашей жизни!

                ГЛАВА ВТОРАЯ ЗАВЕРШАЮЩАЯ

                ПРИВЕТ, СОКРАТ!

Здесь ведется рассказ о том, кто помог мне в самый критический момент моей жизни, когда и физические, и моральные силы были уже на исходе и это был не психолог, а мудрец – величайший человек и философ всех времен и народов, который и жил, и умер так, как учил – Сократ!
 

Да, те самые первые годы маминой болезни, были для меня самыми тяжелыми: и сама физическая тягота в один миг обрушившаяся на меня была тогда неимоверная, а к ней прибавлялось еще и переживание от потери уже давно ставшей мне родной и близкой культурной социосреды большого города, да тут еще и вот этот психологический удар, от снимания розовых очков, которыми я всю свою жизнь до этого, глядел на этот мир, он меня в буквальном смысле этого слова, просто добивал!

Я даже думал тогда обратиться к психологу, да даже и обратился! Ну как обратился – я тогда отвез маму в профилакторий, сам был с ней, а там для больных и отдыхающих кроме физиопроцедур была еще возможность занятий с психологом в группе.
Ну вот я и задержался с ним, вернее с ней, это была молодая женщина, после этих занятий, уже по поводу своих проблематик!

Но мне сразу хватило и того короткого разговора, чтобы понять раз и навсегда, то, о чем я и без этого уже сам стал догадываться: мне никогда не нужен был тот, кто окажет мне психологическую помощь: ну в чем мне психолог мог помочь -- в преодолении проблем, критических жизненных ситуаций, снятии стрессов и моих внутренних конфликтов? Нет, меня интересовала жизнь не сама по себе, а жизнь достойная, а это уже касается не проблем и трудностей, а борьбы! И не любой борьбы, а именно борьбы со злом!  И хотя у меня, конечно, были и трудности с принятием решений, но трудности эти были не психологические, а этические! Да и сама личная индивидуальная судьба не столь уж меня и волновала, разве только если в контексте мамы, так как существование ее без меня в скорости бы также прекратилось!

Сократу во время суда над ним, и уже в тюрьме не нужна была психологическая помощь, и Христу в Гефсиманском саду тоже. Ведь в этике столь часто кажущееся окончательным локальное поражение оборачивается глобальной победой, или наоборот и эти примеры, есть лучшее тому подтверждение!

И я любил жизнь, и никогда не готов был отдать ее, прожить, за бесценок, превратив этот ни с чем не сравнимый Божий дар в никчемную, пустую, а то еще и во вред -- зло! Единственно что мне нужно было, это этическое знание, а с этим я уже смогу все преодолеть, горы свернуть, да я их и свернул, в конце-то концов! А для этого-то мне и нужен был не психолог, а мудрец -- этик!


Сейчас только вдумался в смысл псевдонима, мной когда-то взятого. И кроме красоты звучания, необъяснимого, таинственного тревожного чувства, возникающего там, где-то в районе сердца, как от полета, парения над страшной черной бездной, я вдруг осознал резонанс всего этого со строфой моего последнего стихотворения. Осознал то, что предзимье не просто мало упоминаемое в быту время года, что совпало (или я совпал) с моим рождением 21. 11. 71., это еще и:

Стиснув зубы, строй держать
За полшага перед бездной.
 
Зима всегда, как правило, в противоположность весне ассоциируется с умиранием, — стоять, находиться пред этим значит быть буфером, защитой, это значит встать в пролом стены: и отступить нельзя: сзади бездна, зло, смерть — ты должен стоять, ловить детей, не ведающих, что они творят, ловить над этой "пропастью во ржи", пока кто-либо другой не будет готов занять твое место...*

*Из дневниковой записи от 27.11.2011года

 
Как меня ни убивали
Люди низостью своей,
Только зубы обломали,
Только сделали сильней!

Я такой же, как и раньше,
Не прогнулся этой жизнью:
Не терплю паскудства, фальши,
Верен сердцу и отчизне!

И на крест пойду опять
(Если кто меня вдруг снимет),
И позволю оболгать,
И под нож подставлю спину:

Ведь другого пути нет,
Не было, не будет:
Только так на белый свет
Можно вытащить Иуду!

Не убить, но побеждать
Раз за разом зло — возможно!
А потом другой занять
За тобою место должен.

И стоять, не отступать,
Пока ноги еще держат,
Стиснув зубы, строй держать
За полшага перед бездной.

Соль не потеряет силу,
И маячит правды свет,
Путь тернист — всегда так было,
Но другого к правде нет!

С этим мне и не каждый священник бы мог помочь, во всяком случае я такого в своей жизни не встретил. Помню про один случай в то время со мной произошедший.
Я тогда каким-то чудом смог вырваться в Питер с моей выставкой политического плаката. Вообще, за все эти двадцать с лишним лет, у меня кроме этого было еще только два случая, когда я смог от мамы так далеко, хотя в общем-то и не надолго, уехать, – на Донбасс, по приглашению, в 2015 году и, вот последний раз лет шесть назад всего, опять же в Питер но это уже с презентацией моей книги было связано.

Все те дни моей выставки я только и бегал от гостиницы к моей экспозиции, да назад. И только вот в самый последний день перед отъездом у меня образовалось немного свободного времени, чтобы хотя бы разок неспешно прогуляться по Невскому.
 
Иду я в сторону своей гостиницы, а с лева огромный, величественный такой храм -- Казанский собор. Время у меня оставалось, и я зашел внутрь. Я человек верующий и эта вся царящая в храме атмосфера естественно произвела на меня одухотворяющее и возвышенное впечатление! Тут я увидел, что в середине стоит небольшой стол, аналой, и к нему начинает собираться людская цепочка очереди. Потом пришел священник, люди к нему по этой очереди подходили, что-то говорили ему, он их выслушивал, что-то отвечал и все повторялось снова. Я уже понял тогда, что это исповедь. Очередь была довольно длинная и у меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, что меня сейчас больше всего волнует, тревожит. Ну и, конечно же, это болезнь мамы, она заняла всю мою жизнь, изменила ее до неузнаваемости. Я, в связи с этим, совершенно лишен возможности жить самой обычной жизнью, как живут все люди вокруг меня! Ну вот даже теперь, словно случаем каким, за несколько лет смог вырваться на неделю в Питер по важнейшему для меня делу (про отдых, отпуск я даже и не думаю) и неизвестно получиться ли у меня это когда-нибудь снова!

 Ну и, наверно, я должен был попросить у него помощи и поддержки, духовных сил и надежд с болезнью мамы связанных? Но только вот когда пришла моя очередь, я, подойдя к аналою, смог спросить у священника только одно, потому что только одно в этой жизни было и остается для меня главным смыслом ее, что мне надо было знать в ней и обрести: «Я правду ищу», -- просто и совершенно наивно сказал я ему.

Это было для него настолько неожиданно, что помню, как на его лице даже испуг выразился, он не знал, что мне отвечать. И только спросил: «Какую правду?». Ну тут уже я совершенно не ожидал каких-то вопросов для уточнения чего-то для людей совершенно очевидного, как мне тогда казалось! Я стал ему говорить что-то о несовершенстве мира, наличия в нем зла, порочности людской природы и т. п.

На что он мне ответил так, как человек верующий никогда ответить не может и не должен: «Зачем тебе правда, правда у каждого своя», -- и закрыл эту тему…

Если бы это был атеист философ, это можно было бы как-то понять и трактовать, но для человека верующего не могло быть иного ответа, как отсылка к Богу! Правда есть Бог, а как иначе, где еще кроме как не в Боге может быть правда?! Ну а остальное это уже технические конкретные моменты, ответы на которые следует искать в Священных писаниях. Даже и вопрос-то задавать такой, смысла особого не было, какой иной ответ я должен был на него получить? Но оказалось – получил…

Но благо я к тому времени и сам уже знал, как должно жить! Я уже давно купил свой первый ноутбук, где-то в 2008 году еще наверно я завел себе этого верного своего товарища! Да, я тогда уже прошел первые, самые тяжелые как для физиологии, так и для психики, годы своего несения креста и вроде бы стало и легче, но и духовные силы тоже были уже на исходе. Когда, вдруг я открыл какой-то сайт, конечно, не вспомню теперь какой, ведь разве я мог тогда даже подумать, что этот момент станет для меня тем триггером, той точкой невозврата, после которой изменится и вся моя дальнейшая жизнь. Хотя сам день этот я запомнил, и это одноцветное окно монитора, в котором не было каких-то броских картинок, а в основном только тексты. И вот в этих текстах я и прочитал совсем короткую, сжатую выписку о философе Сократе (раньше я о нем, как и все, только вскользь и слышал, да как-то посмотрел в детстве, особо не вникая в его суть одноименный советский фильм) и о том, как он понимал этот мир и людей в нем. Это был чей-то пересказ, свободная трактовка, но то, что я в ней прочитал – меня безо всякого преувеличения и пафоса – СПАСЛО! 

А говорилось там о том, что Сократ считал, что истина содержится не в толпе, она как правило, невежественна, чванлива и никогда ни о чем глубоко не задумывается, а истину могут знать лишь некоторые лучшие представители человечества, которые пытливо всю свою жизнь эту истину и ищут!

Эти слова мне были словно спасительный круг для уже почти скрывшегося под водой утопающего человека, я словно глоток живительного воздуха смог вдохнуть, ухватившись за них своим, погружающимся в какой-то мрак небытия, сознанием!
И тут сразу все стало на свои места, и я обрел понимание того, почему прежние мои воззрения и взгляды на этот мир вдруг вошли в противоречие с наблюдаемой мной теперь суровой жизненной реальностью; а типичные утверждения большинства обычных людей, касающиеся каких-либо этических оценок и проблематик, совершенно легко и непринужденно для них могут отражать не то что есть, и что они думают, а то что им хочется чтобы так вот было, и так им об этом думалось!

И что это правильно оказывается то, в чем я уже стал и сомневаться -- и всегда было и всегда будет, что черное это черное, а белое, это белое и что дважды два, это всегда -- четыре, сколько бы тебе людей, хоть все восемь миллиардов не говорили обратное!

Привет, Сократ, спаситель мой!
Скажи, хоть там-то правда есть?!
Мне б знать, что встретимся с тобой,
И дня бы не остался здесь!

Была от яда смерть легка,
Но нечто пострашнее было:
Асклепий принял петуха,
Но то людей не исцелило!

Пришел после тебя Христос
И повторилось все опять:
Он людям истину принес
И ими был за то распят.

Формально каялись они,
Но не стыдились, не менялись.
Века сменялись, будто дни,
И все как прежде повторялось.

Сперва казнят, потом скорбят,
И им хватает в том бесстыдства
Иуд всего лишь  обвинять,
А ведь то суд был --  не убийство!

Им разум полную дал власть
Над всем живущим на земле,
Но их самих пороков сласть
На службу ставит сатане.

Не жалко им ни средств, ни сил,
Всю жизнь готовы положить,
Чтобы реальный,  сущий мир
Своим несущим подменить!

Не на подсвечнике свеча,
Давно сокрыта под сосуд,
В потемках жизнь свою влача,
Никто нейдет в тернистый путь!

Ты дал разрушить им свой храм,
Но изменить людей не смог.
Об этом знал ты только сам
Но вот открыл и мне, Пророк:

Всем тем, кто в людях правды свет
Пытливо ищет на земле,
Один лишь можно дать совет:
Найди его сперва в себе!



                ОКОНЧАНИЕ ИСТОРИИ С БАБКОЙ

                Где я, раз уж ввел эту историю в повесть, завершаю ее рассказом, как и чем все закончилось.

А чем закончилась эта история с бабкой? Ну раз уж она была здесь начата, то стоит здесь уж и досказать ее до конца. Я действительно вжился в эту ситуацию, именно психологически вжился – приходя в этот дом исполнять любую работу, какую скажут. Все это было четко по расписанию, вначале два раза в неделю, потом один раз, это от графика моей работы зависело. Делал что она говорила и не то, что не роптал, но даже ни одним движением своим не показывал ей того, что чувствую, думаю, переживаю. Но я уже давно искал в людях ответы, на обозначенные мной здесь выше, и ставшие уже давно жизненно важными для меня, вопросы.

Я вначале, от отчаяния даже, стал вести электронный дневник, хотел, однажды предоставить всю свою жизнь как она есть на суд людской. А в 2011 году даже это и сделал, разместив эти записи в одном из интернет-сообществ. Называлось оно «Общество дружеской взаимопомощи и поддержки». Да, многие эти мои записи читали даже до конца, интересно, видимо, человеку в чужих самых сокровенных уголках души его покопаться. Но понимали все это довольно примитивно и поверхностно глубоко во все это не вникая. Один седовласый уже мужчина, даже сказал, что это не деликатность моя, а трусость.

А что, собственно, случилось-то, почему я эти дневники разместил и какой помощи и поддержки ждал при этом от людей. У любой деликатности должна быть граница, иначе она из добродетели в порок превращается. Себе и Богу я уже давно все доказал, то, для чего хватило бы и одного года, я растянул на девять! И из этого уже выходило какое-то извращение, чуть ли не издевательство, а не поиск истины! Ну и еще получалось, что я за глаза много чего говорю, а в глаза -- честно, по справедливости, не юля и никого не обманывая, я этого бабке сказать не могу. Я дал выбор людям быть такими, какие они есть по самой сути своей, выступая сам, как жертва, приманка, и это отнюдь не игра была, не образ речи, от такого, без малого десятилетие, длящегося стресса -- перенапряжения физических и моральных сил легко умирает человек, но я назло всем и всему -- выжил! Я просто наблюдал за тем, как люди с завидным усердием строят свой параллельный, отличный от Божьего, мир лжи, и, успешно (им же никто в этом не мешает!) выдают его всем как бы за нечто сущее!

Так почему я не могу развязать хотя бы язык свой, сказать этим людям правду. Изречь из уст своих слово истины я не просто право имею, но долг! А я как-то уже и не мог этого сделать, у меня, как я говорил тогда, словно чертик какой в нёбе поселился, не было сил у меня его побороть, деликатность моя в какой-то момент из добродетели все же ушла в крайности – мягкотелость, безволие (по учению Аристотеля о срединности). И главное получалось, что мной управляют теперь комплексы и привычки, а не разум, давно определивший критерии моего должного поведения в данной ситуации!

   Я долго и мучительно боролся с этим своим чертиком в нёбе, с этой проклятой врожденной своей деликатностью, но однажды все же решился:18.01.2014. я как обычно: «пришел к бабке. Переделал все дела. А когда сидели, разговаривали, и разговор вдруг коснулся клеенки, которую как она сказала, мать выкинула. Я и сказал, что выкинул ее Я. А дальше наводящими ответами, что мы совершено разные люди, я люблю правду и т. д. дал понять, что уста мои разверзлись. Сказал про дневник, что давно уже пишу, и что так же давно он находиться в публичном доступе. И выложил перед ней запечатанный конверт с машинописными листами, сказав, правда, чтобы одна она их не читала, с Любой или с Лешкой вместе. И какова же была ее реакция? Невозмутимость! Дескать, ну пишешь, и пишешь, почитаем потом».
После этого был у нас с бабкой и братом по этому поводу разговор и что изменилось? – ничего! Я ведь хорошо понимал, что для бабки главное, чтобы услуги я ей по хозяйству оказывали, как и раньше в прежнем объеме, о чем, в принципе-то она мне и объявила тогда еще девять лет назад. А я и после этого вскрытия истины точно так же, как и всегда до этого, ходил к ней в этот дом, еще более десяти месяцев! Делая вид как будто ничего не случилось, исполнял свою службу точно так как и обычно: зимой чистил снег, выбивал половики, ходил за продуктами, лекарствами, оплачивал коммунальные платежи за дом (деньги она на это свои давала, но и онлайн сервисов тогда не было, приходилось каждый раз стоять при этом в очереди в Сбере), летом начинались самые трудные сезонные работы с землей и т. п.
Да я и знал, что бабку эти ее моральные статусы совершенно не волнуют, эй это как с гуся вода, я же их не открывал никому, кто хоть как-то даже опосредованно мог с ней соприкасаться. Кроме нас, четверых – меня, бабки, брата и его матери, никто о том, что 18.01.2014 года, и, в связи с этим, несколько дней позднее произошло, больше не знал. Нет, ну, естественно, они там по своим каналам, придали всему этому свой контекст – что-то приписали от себя, что-то, наоборот не договаривали, но меня это совершенно уже не волновало, я давал им и в этом полную свободу действия! Ведь все что должно было произойти – произошло!
А уже перестал я к ней ходить, как говорил выше, перетерпев, выждав еще десять месяцев, в тот самый день, когда ровно девять лет назад и началась эта моя эпопея с домом, так вот совершенно невероятным образом совпали эти даты!
25 Ноября 2014 года я пришел к ней, как обычно переделал все задания, которые она мне дала, сел рядом и сказал, что больше я к ней не приду -- она живет в этом доме вместе с моим братом, у которого и близко нет таких проблем, как у меня и то, что эти девять лет делал я, все время должен был делать он! Но если случится беда, или будет необходима помощь, а не использование моей рабсилы для удовлетворения ее и брата бытовых потребностей, то в этом случае я, конечно, пообещал к ней прийти!
Я сдержал слово и пришел к бабке, когда она оказалась в больнице. Но в тот момент, правда, и делать ничего для нее в том положении не требовалось. Тягота должна была начаться после ее выписки. По этому поводу, насчет бабушки, мне и позвонила мать брата, сказала, что нужно будет встретиться, поговорить и это не по телефону. Но встретиться мы с ней так и не успели, о чем она хотела со мной приватно, с глазу на глаз поговорить, так и осталось за скобками… На следующий день мне позвонила бабкина подруга, и сказала, что она умерла…
Я совершенно осознанно и принципиально не стал вступать в ее наследство, хотя и особого моего геройства в этом все же не было, я уверен, что хоть и останься я с ней в этой тяготе по ее хозяйству до конца, никакими существенными материальными благами, в том числе и за мой счет ей накопленными, она бы меня все равно не посчитала бы нужным наделить – зачем, если я и так на нее работаю, а ублажать нужно тех,  от кого она находится в более кардинальной жизненной зависимости!
Ну вот так получилось, что и умерла она не при родных, а при совершенно чужом по крови, но, видимо, близком по духу ей человеке – коллеге по ее прежней работе. Да еще и те, кто полностью получил все ее наследство ей даже и памятник-то не поставили…
И когда мать брата позвонила мне и сообщила, когда будут похороны, я сразу ей так и сказал, что на похороны не приду. Я не пошел туда, не потому что у меня была какая-то обида на нее, нет, просто это уже была не тягота, напряг, а чисто формальная норма этикета, о исполнении которой она меня никогда и не просила. И не придя на ее похороны я считаю что поступил, как минимум, честно!
Я вспоминаю самое раннее свое детство, когда еще жил в этом доме. И я вот хорошо помню, ту теплоту воспоминаний о нем и об этой бабке, какую-то такую особенную теплоту которой у меня не было от тех детских воспоминаний с моей бабушкой, по маминой линии, хотя эта-то бабушка и любила меня искренне, даже больше чем себя, всем сердцем своим, да и сама потеря ее до сих пор ощущается мной,  так словно сердце мое с ней месте закопали тогда в ту холодную могилу! И она (в отличие от той бабки, которая просто так, безо всякого основания, лишь бы принизить, называла ее в воспоминаниях нарочито оскорбительно «Кучериха» -- ?!) никогда не позволяла себе как-то оскорбительно отзываться о своей, как говорится, свахе. Только рассказывала мне иногда несколько историй из моего детства, которые я вот только сейчас могу сопоставить и отнести к бабкиному эгоизму, формализму и манипулятивности.   
Да, детское сердце, да и взрослое может очень часто нас обманывать! Детское, потому, что его вообще легко обмануть, ну а взрослое – слишком мало бывает чистых, искренних, незамаранных этой жизнью взрослых сердец, а ведь чистое сердце только одно и может открыть тебе такую же чистую правду! Хотя в жизни очень часто и одного этого чистого сердца, бывает мало -- с ним, но без разума, и любой порядочный человек легко станет инструментом в грязных чужих руках – ведь без разума ты никогда не сможешь понять, этот человек для кого хороший – для тебя, или же все таки для Бога?!
Но здесь я уже не буду выводить мораль, даже не потому что, о покойниках, как говориться плохо не говорят, а к самому раскрытию данного произведения, вся эта история относиться уже все же больше косвенно, чем напрямую.

                ВИЗА НА БЕССЕРДЕЧИИ

Все эти двадцать лет жизнь моя происходила на форсаже, я жил на переделе своих возможностей и буквально превратился в машину, поставив всю жизнь свою на четкие выверенные рельсы реабилитации и обеспечения жизнедеятельности мамы. Я даже выплакаться в подушку не мог, и эти слезы, что я не мог выпустить вовне из глаз своих, жгучими словно серная кислота каплями все время падали прямо на живое трепещущее сердце мое. Ведь я даже не мог, не имел права, на проявление обычных сыновьих нежностей (хотя, многие ли дети, к здоровым матерям их, эти нежности, во взрослой жизни своей проявляют, нужны им эти матери-то теперь, когда они без них могут уже свободно обходиться?). Это была именно тяжелая никогда не прекращающаяся работа и сердце просто разорвалось бы (и это не образ, а суровая реальность той моей жизни!), уйди оно в резонанс с сыновьями чувствами и переживаниями моими!

Ну, естественно, я и всегда боялся, что она вдруг однажды поймет, какую тяготу взял и несет за нее любимый и единственный ее сын! С ней тогда тут же произойдет катастрофа -- она сразу же потеряет свой колоссальный стимул к жизни: жизнь наполненная и переполненная положительными на уровне инстинктов материнскими эмоциями и ощущениями от постоянного присутствия в ней ее сына, превратиться тогда в жизнь полную материнских страданий, угрызений и раскаяний – это ее в буквальном смысле слова тут же и убило бы!

И поэтому я так же старался, чтобы не размягчить ее психику крайне опасной в данном ее случае сентиментальностью, не проявлять к ней тех сыновьих нежностей, которые были естественны для наших отношений до этой ее страшной болезни! 

И вот только на кладбище, я  и мог наконец ее всю об обнимать и об целовать наговорить всех излившихся из сердца слов, тех, которые не мог ей выговорить и что скопились за все эти последние двадцать лет непрестанной, буквально, механической заботы о ней!

Я, хотя меня и отговаривали в морге, похоронном бюро, заказал, чтобы маму из морга принесли хотя бы на последнюю ночь опять в свою квартиру, она же в больнице умерла, но было очень жарко, кондиционера у нас нет, и я все же боялся особо к ней прикасаться, так же как и раньше, чтобы и теперь не навредить ей своим чрезмерным сыновьим теплом, правда теперь уже по другой причине.

И вот эти слова могильщика, высказанные таким фамильярно пренебрежительным, в данном контексте звучащим словно насмешка, тоном... Конечно, он, как и все окружавшие меня раньше (да даже мой дядька, ее родной брат, когда приехал к маме после ее болезни из Ростова, дал мне это как-то однажды понять – (?!)) считал этот мой крест, мое самоотречение, беззаветный сыновий подвиг – слабостью, мягкотелостью, отсутствием мужественности, ну типа что это за мужик, который с мамкой живет!

(Это что же, надо было ее по их, «по-мужицки» оставить на чужих руках (как во многих других примерах что мне довелось воочию наблюдать), подождать, пока  отживет положенные ей в этом случае лет пять ну может и побольше и похоронить! Но я, наверно, не мужик все же был, а мужчина – у меня так как у них вот не получилось…)

Как точно так же, посчитали все, даже и ученики, слабостью, когда человек называвший себя Сыном Божьим позволил себя (не спрятался; не сопротивлялся, еще и Петру запретив это делать; после не защищался, оправдываясь и т. п.) распять на кресте, как самого обычного преступника и среди преступников.

Эти прямо сказанные могильщиком циничные, откровенные, и, увы, такие правдивые слова прозвучали в этот последний момент, перед навсегда закрывающейся теперь над мамой крышкой гроба, так словно он завизировал все то, что я два десятка лет пристально вглядываясь в природу окружающего нас с мамой человеческого материала, и так уже давно знал и доказал себе и Богу:

Людно-то людно, да человека нет
Пословицы русского народа.
— М.: Художественная литература.
В. И. Даль. 1989.

«Есть - люди, а есть - иные - и человеки...»
По пьесе М.Горького «На дне».

А однажды он (Диоген) выше
на площадь и закричал:
«Эй, люди, люди!»; но когда
сбежался народ, Диоген
напустился на него с палкой,
приговаривая: «Я звал людей,
а не мерзавцев».

Диоген Лаэртский.
О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов.

И мне с великой горечью и прискорбием на сердце остается к этому только лишь добавить уже и свои (да в основном чисто эмпирические) выводы, полученные мной в результате этого двадцатилетнего эксперимента под названием Моя жизнь, впрочем, все еще не оконченного…

Москва 26 июля 2026 год