Мастерская настоящих вещей

Нынче век подобий, — говорил старый часовщик Северин, поднося к глазу увеличительное стекло. — Всё похоже на настоящее, но почти ничто им не является. Кофе лишь напоминает кофе, музыка обходится без музыкантов, а мысли — без мыслителей. Скоро и людей станут создавать без души.

Последнее он произносил шёпотом: в городе подобные слова считались не только неприличными, но и противозаконными.

Город назывался Новым Счастьем. Название утвердили после того, как прежнее счастье закончилось.

Над площадями висели нарисованные облака. В водопроводе текла витаминизированная жидкость со вкусом воды. Деревья делали из пластика, потому что настоящие сбрасывали листья, требовали ухода и напоминали людям о смерти.

Даже закаты здесь устраивало Министерство Утешительных Зрелищ. Каждый вечер в восемнадцать часов на западной стене неба появлялось багровое солнце. Оно садилось ровно семь минут, после чего гасло под звуки государственного гимна.

Настоящее солнце никто не видел много лет.

Мастерская Северина находилась в переулке Забытых Профессий, между закрытой библиотекой и магазином искусственных воспоминаний. Над дверью висела потускневшая вывеска:

> «ПОЧИНКА ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ ДОРОГИ»

Слово «дороги» чиновники неоднократно требовали заменить словом «неисправны». Но Северин отказывался.

— Неисправную вещь выбрасывают, — объяснял он. — Чинят только ту, которая дорога.

Он ремонтировал механические часы, музыкальные шкатулки, перьевые ручки и прочие бессмысленные предметы. Иногда люди приносили ему вещи, починить которые было невозможно: выцветшую фотографию, письмо без ответа, детскую варежку, найденную после войны.

Северин принимал и их.

Он никому не говорил, что умел ремонтировать не только вещи.

В задней комнате мастерской стоял старинный шкаф с сорока четырьмя ящиками. В одном лежал смех умершего ребёнка, в другом — запах первого снега, в третьем — несказанное «прости». Всё это Северин извлекал из принесённых предметов и бережно хранил, потому что понимал: однажды человечеству понадобится вспомнить, что оно было живым.

Однажды, за минуту до закрытия, в дверь постучали.

На пороге стояла молодая женщина в красном пальто. Оно было мокрым, хотя дождь в городе отменили ещё десять лет назад как явление экономически нецелесообразное.

— Вы Северин?

— Иногда.

— Мне сказали, вы чините то, что дорого.

Она вынула из кармана маленькое серебряное зеркальце.

По его поверхности проходила трещина.

— Оно разбилось сегодня утром, — сказала женщина. — И с тех пор я не отражаюсь.

Северин посмотрел в зеркальце. В нём отразились потолок, лампа, старые часы и его собственное усталое лицо.

Женщины в зеркале не было.

— Как вас зовут?

Она задумалась, словно имя требовалось вспомнить.

— Вера.

— Очень старомодное имя.

— Теперь такие снова продают.

Он поднял глаза.

— Продают?

— В Отделе Личностей. Там можно выбрать имя, характер, темперамент. За дополнительную плату — лёгкую грусть и склонность к романтике.

Она улыбнулась, но в её улыбке было столько одиночества, что Северин не стал шутить.

— Оставьте зеркало до завтра.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что завтра меня отключат.

Снаружи ударили часы Министерства. Они всегда били на один раз больше, чтобы гражданам казалось, будто жизнь длиннее.

Северин запер дверь мастерской.

— Рассказывайте.

Вера сняла красное пальто и села у печки. Печка была настоящей, дровяной, запрещённой. Огонь смотрел на женщину внимательнее, чем большинство людей.

— Я служу в Министерстве Замещений, — начала она. — В отделе сердечных утрат. Мы создаём копии умерших.

Северин медленно опустился на стул.

— Людей-подобия?

— Утешительных двойников. Внешность, голос, привычки. Всё восстанавливается по фотографиям и воспоминаниям заказчика. Вдовы получают мужей. Матери — детей. Старики — самих себя в молодости.

— А душа?

— В инструкц

ии такого пункта нет.

Вера протянула руки к огню.

— Три года назад один человек заказал женщину. Он принёс множество писем, засушенный цветок и старую пластинку. Говорил, что любил её больше жизни. Специалисты собрали образ, но заказчик умер прежде, чем работа была завершена.

— И этой копией были вы?

— Да.

Северин посмотрел на неё внимательнее.

— Почему вас не уничтожили сразу?

— Начальник отдела решил оставить меня секретарём. Я хорошо печатаю, не прошу отпуск и умею утешать посетителей. Но сегодня зеркало треснуло, и система обнаружила ошибку.

— Какую?

Вера впервые посмотрела ему прямо в глаза.

— Я начала бояться смерти.

Огонь в печке вздрогнул.

— Машины не должны её бояться, — продолжила она. — Они вообще ничего не должны бояться. Завтра утром меня разберут. Поэтому я пришла к вам. Мне сказали, что вы можете починить всё.

— Не всё.

— Тогда научите меня жить до утра.

Северин хотел ответить, что за одну ночь этому не учатся. Потом взглянул на её неотражающееся лицо и понял, что вся человеческая жизнь — такая же ночь между двумя неизвестностями.

— Хорошо, — сказал он. — Начнём с кофе.

Он сварил настоящий кофе. В городе за обладание кофейными зёрнами полагалось три года исправительных лекций.

Вера сделала глоток и поморщилась.

— Горько.

— Всё настоящее немного горчит.

— А любовь?

— Особенно любовь.

Они вышли в город.

Ночное Новое Счастье сияло рекламами. На площади торговали запахами моря, синтетическими звёздами и карманными друзьями. Автоматические скрипачи исполняли мелодии, рассчитанные Институтом Эмоций. Музыка была безупречной и совершенно мёртвой.

Северин привёл Веру к закрытой библиотеке. У него был ключ от боковой двери.

Внутри пахло пылью, кожей и временем.

— Что это? — шёпотом спросила она.

— Память людей.

— Но память давно оцифрована.

— Оцифрованы сведения. Память осталась здесь.

Он снял с полки книгу и раскрыл её. Между страницами лежал засушенный василёк.

Вера осторожно коснулась цветка.

И вдруг заплакала.

Слеза скользнула по щеке и упала на страницу.

— Что со мной?

— Ничего страшного. Это вода, которой становится боль, когда ей тесно внутри.

— Но я не знала женщину, положившую сюда цветок.

— Для печали знакомство необязательно.

Они читали стихи. Потом сидели на полу и смеялись над тем, как поэты во все времена сравнивали глаза возлюбленных со звёздами, хотя большинство никогда толком не смотрело ни в глаза, ни на звёзды.

Вера смеялась всё громче, пока эхо не разбудило библиотечных голубей.

После они поднялись на крышу.

Над городом висела министерская луна — ровный белый круг с номером технической службы внизу.

— Некрасивая, — сказала Вера.

— Зато на гарантии.

— А настоящая луна существует?

— Существует.

— Где?

— За искусственными облаками.

Вера посмотрела вверх.

— Я хочу её увидеть.

— Это невозможно.

— Вы обещали научить меня жить до утра.

— При чём здесь луна?

— Жить — значит хотеть невозможного.

Северин усмехнулся.

— Быстро учитесь.

Они пробрались к башне Министерства Утешительных Зрелищ. Северин знал старые служебные ходы: когда-то он обслуживал там часы, пока механизмы не заменили электронными имитациями.

На верхнем этаже находился Пульт Неба.

Дежурный спал, подключив к вискам аппарат служебных сновидений. Ему снилось, будто он бодрствует и превосходно выполняет обязанности.

Вера нашла рычаг с надписью:

> «РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ВКЛЮЧАТЬ»

— Это он? — спросила она.

— Похоже.

— Мне страшно.

— Значит, всё делаешь правильно.

Она опустила рычаг.

Искусственное небо погасло.

Город впервые за сорок лет увидел тьму.

Люди выбежали на улицы. Кто-то закричал. Кто-то стал требовать вернуть рекламу. Дети прижались к родителям, а родители с удивлением обнаружили, что умеют обнимать.

Потом облака разошлись.

В небе появились звёзды.

Не аккуратные, одинаковые, утверждённые комиссией, а бесчисленные, далёкие, тревожные. И среди них — настоящая луна, старая, щербатая, прекрасная.

Город замолчал.

Вера смотрела на

небо, и её лицо становилось всё бледнее.

— Что с вами? — спросил Северин.

— Они нашли меня.

На лестнице загрохотали шаги. Поднимались служащие Министерства Замещений — люди в серых плащах и белых перчатках.

Вера протянула Северину треснувшее зеркало.

— Теперь я отражаюсь?

Он посмотрел.

В зеркале появилось её лицо.

Но за её плечом стояла другая женщина — та же улыбка, те же глаза, только в старомодном платье. Северин узнал её.

У него подкосились ноги.

— Лидия…

Тридцать лет назад Лидия была его женой. Она погибла во время Великого Затемнения. После её смерти Северин отдал Министерству письма, фотографии и засушенный василёк, надеясь вернуть любимую.

А потом ужаснулся собственной слабости и отказался от заказа.

— Значит, тем человеком были вы, — прошептала Вера.

Северин не ответил.

За дверью уже слышались голоса.

— Вы любили её? — спросила Вера.

— Больше жизни.

— А меня?

Этот вопрос оказался страшнее смерти, страшнее Министерства, страшнее всех прожитых лет.

Северин посмотрел на женщину, созданную из чужих воспоминаний. На искусственное существо, которое плакало над незнакомым цветком, боялось исчезнуть и захотело увидеть настоящую луну.

— Я не знаю, кто ты, — честно сказал он. — Но любовь начинается не тогда, когда мы узнаём в другом прошлое. Она начинается, когда принимаем его неизвестное будущее.

Вера улыбнулась.

— У меня нет будущего.

— Тогда возьми моё.

Дверь распахнулась.

Вошёл начальник Министерства — маленький человек с безукоризненно поддельным лицом.

— Объект номер семьсот двенадцать, — произнёс он. — Вы подлежите отключению. Гражданин Северин, отойдите от изделия.

— Она не изделие.

— У неё нет души.

— А у вас есть соответствующий сертификат?

Начальник растерялся. Министерство обожало сертификаты.

Этой секунды хватило.

Северин схватил Веру за руку, и они бросились к старому часовому механизму башни. В самом его сердце находился сорок пятый ящик — единственный, который Северин никогда не открывал.

В нём хранился последний удар сердца Лидии.

Он вынул маленькое золотое колёсико. Оно билось у него на ладони.

— Если я отдам это тебе, — сказал он, — ты станешь смертной. По-настоящему. Ты будешь стареть, болеть и однажды умрёшь.

— А до этого?

— Будешь жить.

Вера закрыла глаза.

— Согласна.

Он вложил колёсико ей в грудь.

Башенные часы остановились.

А потом сердце Веры ударило.

Один раз.

Второй.

Третий.

Удар был неровным, испуганным, живым.

Все часы города разом пошли назад. Искусственные цветы осыпались. Электронные птицы забыли запрограммированные песни. На фасадах погасли лозунги.

И пошёл снег.

Настоящий.

Он падал крупными хлопьями, таял на ладонях и не имел государственного разрешения.

Служащие Министерства остановились. Один снял белую перчатку, поймал снежинку и неожиданно заплакал. Другой вспомнил имя матери. Третий просто сел на ступеньки, потому что впервые почувствовал усталость и понял: даже усталость лучше пустоты.

Начальник попытался приказать всех арестовать, но обнаружил, что говорит голосом записывающего устройства. Тогда он сорвал с лица служебную маску.

Под ней ничего не оказалось.

Он рассыпался серым пеплом.

Утром Северин и Вера вернулись в мастерскую.

На вывеске лежал снег. Город вокруг был испуган, растерян и непривычно прекрасен. Люди не знали, как жить без готовых утешений. Они ссорились, мирились, ошибались, влюблялись не по рекомендациям Института Совместимости.

Вера подошла к зеркалу.

Теперь в нём отражалась только она.

Не Лидия. Не копия. Не изделие номер семьсот двенадцать.

Просто женщина в красном пальто, у которой от холода покраснел нос.

— Я не похожа на неё? — спросила она.

— Иногда похожа.

— Вас это огорчает?

Северин подумал.

— Нет. Но я рад, что ты — не она.

Вера взяла кисть и дописала на вывеске ещё одну строку:

> «ПОЧИНКА ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ ДОРОГИ. 
> ЛЮДЕЙ НЕ ЗАМЕНЯЕМ»

Говорят, мастерская простояла в том переулке много лет.

Северин состарился первым. Вера — немного позже. Они часто с

сорились из-за пустяков, редко говорили правильные слова и ни разу не были идеально счастливы.

Зато их счастье было настоящим.

А когда Северина не стало, Вере предложили заказать его точную копию.

Она отказалась.

Вместо этого поставила на подоконник две чашки, сварила горький кофе и открыла сорок четыре ящика старого шкафа.

Над городом разлетелись запах первого снега, смех умершего ребёнка, несказанное «прости» и тысячи забытых человеческих воспоминаний.

Люди выходили из домов, поднимали лица к небу и плакали, сами не понимая почему.

Вера сидела у окна, слушая, как тикают починенные Северином часы.

Она знала: настоящее нельзя вернуть, повторить или заменить.

Но его можно любить даже после того, как оно закончилось.

И, возможно, именно поэтому оно никогда не заканчивается.