Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 37-38

Глава 37
Клиника

Я стою в призрачной детской викторианской эпохи на верхнем этаже старого дома в Хэмпстеде. Или это может быть воспоминание о детской викторианской эпохи, или воплощение истории о детской, или что-то, для чего нет подходящего слова – или, по крайней мере, такого, которое я ещё не нашла. Если и есть такое слово, то, скорее всего, оно на латыни или греческом, и я думаю, что, раз я, вероятно, первая столкнулась с этим явлением после изобретения Интернета, я и назову его. И это будет хорошее название.

Если только смогу выбраться отсюда живой.

В детской комнате полки заставлены книгами, а сундуки полны деревянных и оловянных игрушек, но главное место занимает латунная кровать. Она большая, но несколько минут назад казалась ещё больше. Но в остальном ничего не изменилось. Индиго по-прежнему похожа на таксу в меховой шубке, а Саймон сидит, откинувшись на подушки, и смотрит в пустоту, словно смотрит телевизор.

Окна закрыты, но не чувствуется никакого запаха – даже чистого постельного белья.

Думаю, это может сработать.

Чарльз стоит в изножье кровати, и на этот раз я вижу его, включив все свои мозги. Белый, очень бледный, лет девяти-десяти, с внешностью юного вампира. У него тонкие запястья, и, готова поспорить, что под его розовой ночной рубашкой я смогла бы пересчитать все рёбра. Он действительно нездоров, а я провела достаточно времени в детском отделении, чтобы знать, когда смерть терпеливо ждёт в углу.

Он улыбается мне, и улыбка у него яркая и лучезарная и так похожа на улыбку Саймона, что я уверена, он украл её.

– Останься со мной, – говорит он, подходя ко мне. – В постели, где тепло и уютно.

Мы стоим лицом к лицу – почти так близко, что можем поцеловаться, – и это наводит меня на мысль.

– Если я тебе так нравлюсь, – говорю я. – Почему бы нам не заняться сексом?

Чарльз делает шаг назад с выражением ужаса на лице.

– Секс? Это непристойно. Почему?

– Это делает людей счастливыми, – говорю я. И, конечно, это радует маму, я это знаю, несмотря на её попытки заглушить звуки подушкой. – Как насчёт поцелуя?

Я вытягиваю губки и наклоняюсь вперёд.

Чарльз отскакивает назад с выражением отвращения на лице. Такой я была в девять лет. По правде говоря, такой я была и в двенадцать. Но с тех пор я иногда возвращаюсь к этой идее – в теории. В будущем, возможно, будут проведены некоторые эксперименты с соответствующим набором испытуемых. Конечно, после того, как я определюсь с диапазоном.

– Эбигейл и Чарли сидят на дереве, – говорю я. – Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я.

– Нет, – говорит он голосом, слишком глубоким и старческим, чтобы принадлежать бедному мальчишке, проведшему большую часть своей короткой жизни взаперти на чердаке. Я искоса смотрю на него, и в нём есть книжная основательность – мимолётный цементный узор на ночной рубашке, желто-красные кирпичные отблески в глазах.

– Ты не он, – говорю я. – Кто ты?

– Дорогая Эбигейл, ты всегда думаешь, всегда ищешь ответы, – говорит Чарльз. – Я не бедный Чарльз, запертый в своем ненадёжном теле, хотя, конечно, я могу его понять. Его воспоминания – часть меня, основополагающая часть, как и воспоминания многих из тех, кто нашёл приют под моей крышей.

Он говорил, а я медленно продвигалась. Миллиметр за миллиметром к лестнице, стараясь, чтобы кровать была между мной и Чарльзом, которого, пожалуй, мне следовало теперь называть Хаусом, и подобраться достаточно близко, чтобы схватить Саймона.

– Хотя, давай будем честны, – говорит Чарльз, и его голос становится старше – уже не Диккенса, а скорее Даунтона. – По меркам того времени жизнь юного Чарльза была не такой уж ужасной, не так ли?

– Жизнь каждого могла бы быть лучше, – говорю я, но на самом деле не могу сосредоточиться, потому что нащупываю ампулы, которые спрятала в поясе.

– А как же твой брат? Будет ли он счастлив?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но слова не выходят.

– Сколько ему осталось? – добивает он меня.

– Что, чёрт возьми, ты вообще обо всём знаешь? – кричу я, контроль пропал,  кулаки сжаты – почему я так легко ввязываюсь?

Чарльз снова говорит, только теперь его голос высокий, молодой женский, знакомый. Кто-то, кого я знаю.

– Это так печально. У неё есть брат с одной из этих болезней, с которой рождаются. Сначала всё нормально, но потом всё хуже и хуже, в итоге ты умираешь, не дожив и до двадцати. Грустно, не так ли?

Чарльз совершил ошибку. Он должен был проявить себя, и эта небольшая пауза позволила мне собраться с мыслями и взять себя в руки. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Он думает, что заключил выгодную сделку. Надо бы выяснить, в чём дело, потому что никогда не знаешь наверняка.

Может и впрямь, получится выгодная сделка.

– И что Пол?

– Он мог бы жить здесь. Со мной – навсегда.

– Как призрак? Нет, спасибо.

Маги так и не пришли к единому мнению, были призраки людьми или нет, но я встречала достаточно призраков и поиграла в видеоигры с паршивым искусственным интеллектом, чтобы знать, что в лучшем случае призраки – это плохая имитация людей, а в худшем – печальные воспоминания. Леди-Тень, несомненно, чувствовала то же самое. И она должна знать.

– Ты неправильно поняла меня, Эбигейл, – говорит Чарльз. – Здесь, со мной ты вне времени, вне смерти.

Вне времени, вне времени, вне времени?

Рано или поздно лекарство будет найдено, все это знают – ретровирус, замена гена, медикаментозная терапия или что-то в этом роде – но недостаточно скоро для моего брата.

Но вне времени?

Тогда почему бы не открыть клинику и не поместить всех обречённых детей в счастливый анабиоз, пока не будет найдено лекарство?

– Как это будет работать? – спрашиваю я, потому что это было бы так здорово.

– Ты привезёшь его сюда, – говорит Чарльз. – И мы бы навсегда стали друзьями по играм.

– А Саймон?

Пауза выдаёт меня, и я знаю ответ ещё до того, как Чарльз заговаривает: “Саймон тоже остаётся со мной. Он мне нужен, и, кроме того, честно говоря, ему здесь будет лучше”.

Я закрываю глаза – это была бы хорошая клиника.

– Почему ты плачешь? – спрашивает Чарльз.

– Это слёзы радости, – мой голос совсем тих, поражая меня этим.


Глава 38
Соло

Когда ты что-то решил, иногда кажется, что часть разума, принявшая решение, приводит всё в движение раньше, чем остальной мозг успевает сориентироваться. Поэтому, когда Чарльз спросил, чего это я задираю свой нос, медлительная часть моего мозга должна была обдумать ответ.

– Это затычки для носа, – говорю я и достаю капсулу из пояса. – Честно говоря – настоящая продукция спецназа.

А потом я бросаю капсулу и топчу её ногой.

Я ожидала большей задержки, но почти сразу Индиго кашляет раз, другой, и её рвёт прямо на кровать. Она откидывается назад, её снова рвёт, она вытягивается, и у неё вырастает красивый пушистый хвост.

– Индиго, – говорю я. – Ко мне. – И она прыгает мне на руки.

Губы Саймона забавно кривятся. “Фу”, – говорит он.

– Я сделала бомбу-вонючку, – объясняю я.

Он что-то говорит, но из-за того, что закрывает лицо руками, слов не разобрать. Я наклоняюсь, хватаю его за руку и вытаскиваю в коридор. Мне нужна лестница, но осталась ещё дверь, и я не могу рисковать, оставляя кого-то здесь наверху. Я подталкиваю Саймона к лестнице и с грохотом распахиваю эту дверь.

Внутри ещё одна комната с двумя узкими кроватями и невзрачной мебелью – комната для прислуги. Никого нет, но я раздавливаю ещё одну спецназовскую капсулу – на всякий случай.

Саймон ждёт меня у лестницы.

– Спускайся по лестнице! – кричу я, а Чарльз-Хаус, пошатываясь, выходит в коридор следом за мной.

Саймон с грохотом спускается по лестнице впереди меня, а я роняю третью капсулу на полпути вниз и топчу её ногой. И сразу понимаю, что это было ошибкой. Индиго висит у меня на боку, и даже с затычками для носа я чувствую сильную тошноту, и это нехорошо.

Индиго кашляет, отплёвывается и выскакивает у меня из рук, преодолевая последнюю треть лестницы вприпрыжку. За моей спиной раздается вопль, который сначала напоминает детский, но становится странно громким и низким, как у существа, живущего под водой и питающегося китами. Я перепрыгиваю через последнюю ступеньку.

– Вы оба! – кричу я Саймону и Индиго. – Вперёд через парадную дверь!

Удивительно, но они не спорят.

На втором этаже три комнаты, только в одной живут дети – Мальчик-ботаник, Длинноволосый и девочка, которую я не знаю. Стены стали совсем ободранными и облупившимися – мы снова в настоящем тинг-хаусе, и у детей есть две секунды, чтобы оглядеться, прежде чем их настигнет запах, и они побегут к двери.

Мне нужно лишь проследить, чтобы они шли вниз, а не вверх.

– Эбигейл! –  голос, громкий и низкий, как фундамент, полный скрежета кирпичей. – Что ты наделала?

Мне хочется крикнуть что-нибудь остроумное, типа "понюхаю тебя позже", но я стараюсь не подавиться, спускаясь полубегом и полускользя по лестнице на первый этаж. Запах явно опережает меня, потому что коридор полон задыхающихся детей. Мне приходится подтолкнуть одного мальчика в нужном направлении – он рычит, я толкаю его ещё раз, и он чуть не падает с лестницы.

Надо мной разлетаются щепки, будто что-то тяжёлое обрушилось на лестницу. Я спускаюсь вслед за рычащим мальчиком, стараясь не думать о том, на что способен дух Дома физически, если его сильно разозлить.

На первом этаже они уже выходят всей толпой. И, что удивительно, Саймон стоит у входной двери и машет им рукой, словно охранник на школьном переходе. Я проверяю объединённую гостиную/столовую, кухню и туалет под лестницей. Но все уже ушли.

Смотрю на дверь, ведущую по лестнице в квартиру на цокольном этаже. Я не хочу этого, но иногда дело не в том, чего ты хочешь, не так ли?

– Вперёд, вперёд, вперёд! – кричу я Саймону и Индиго. – А я за вами.

К сожалению, Хаус тоже.

Я спускаюсь по лестнице в подвал, попадаю в помещение, которое когда-то было кухней и комнатой для прислуги, затем в заброшенную квартиру, заполненную курильницами кальяна, а потом, без сомнения, сдавалось в аренду – я не знаю... Кто может позволить себе квартиру так далеко на холме в Хэмпстеде? В настоящем доме тинга это была пустая оболочка, одна большая комната, в которой ничего не было, с запечатанными дверями и окнами, защищающими от посторонних. Почти полная темнота.

– Кто здесь? – спрашивает Натали из тени.

– Это я. Эбигейл, – говоря, давлю ногой последнюю из своих ампул.

– Эбигейл?

– Мероприятие перенесли в другое место, – я хватаю её за руку. Она сопротивляется, но, как только доходит запах, ей хочется уйти ещё сильнее, чем мне.

Я поднимаюсь за ней по лестнице и выхожу в холл на первом этаже. Впереди – прямоугольник дневного света, и, к счастью, Натали направляется прямо к нему.

Снова 1970-е годы. Джулиас устраивает званый ужин. Дневной свет погас. Я чувствую, как возвращаюсь в пространство, которое оставила после себя Грейс Дворжак, когда умерла.

"Это не сработает", – говорю я, вспоминая её первый полёт, когда она отводила назад ручку управления и ощущала разворот самолёта под ней, внезапную плавность отрыва колёс от земли, и неожиданное пугающее чувство – сейчас она единолично распоряжается своей судьбой. А затем взлёт, высоко в голубое небо над пышными яблоневыми садами Кента.

"За этот дар, – говорю я, – благодарю вас".

И, окутав себя воспоминаниями о Грейс, выхожу на свет.