Проделки старой вороны

В деревне Сосновка, где петухи орали громче деревенского радио, а корова Зорька давала молоко с запахом земляники, жили два брата-близнеца — Тим и Том. На первый взгляд их было не отличить: оба рыжие, как августовские подсолнухи, оба в веснушках, которые бабушка Аграфена называла «божьи поцелуйчики». Но характеры у них были разные.

Тим был стратегом. Он мог часами сидеть на крыльце, грызть травинку и придумывать планы захвата вражеских крепостей из песка или схемы постройки шалаша до самых облаков.
Том же был мотором. Ему вечно не сиделось. Если нужно было что-то принести, он прибегал первым, но по пути обязательно падал в крапиву, спотыкался о кота или переворачивал ведро с дождевой водой.

Жили они у бабушки всё лето. И главным врагом их каникул была ворона. Не простая городская галка, а огромная, иссиня-чёрная старуха Каркуша. Говорили, что она помнила ещё те времена, когда вместо магазина в селе стояла купеческая лавка. Характер у неё был сквернее, чем у старого пня.

— Крах! — каркала она каждое утро ровно в пять тридцать, садясь на конек крыши бабушкиной избы. — Спите, лежебоки? А я уже вашу клубнику дегустирую!

И ведь правда дегустировала. Бабушка Аграфена только-только соберет миску отборной виктории, накроет её марлей, отойдет за сахаром, а возвращается — сверху сидит Каркуша, держит в когтистой лапе самую крупную ягоду, надкусила её и смотрит нагло:
— Тьфу! Кислятина! Сахару пожалела, старая?

Братья вооружались рогатками из орешника.
— Попадешь в крыло? — азартно шептал Том, натягивая жгут из старой велокамеры.
— В крыло нельзя, мы не живодёры, — хмурился Тим. — Целься в хвост. Главное — эффект неожиданности.

Они подкрадывались к яблоне, на которой восседала ворона. Прицеливались…
— Бух! — щелкала резинка. Камушек свистел мимо ветки.
Каркуша даже головы не поворачивала. Она лениво перелетала на забор, чистила клюв о штакетник и издевательски прищуривала бусину глаза.
— Кривые руки — семейное проклятие, мальки! — каркала она. — Дед ваш тоже мазил был, пока валенок с забора не навернулся. Передайте привет его гипсу!

Однажды Каркуша перешла все границы. У бабушки жила несушка-рекордистка Пеструшка, которая несла яйца размером чуть ли не с гусиные. Утром бабушка вышла во двор, чтобы забрать завтрак, да так и села на ступеньки. Яйцо лежало целехонькое, но абсолютно пустое внутри, словно вывернутое наизнанку. Скорлупа была аккуратно расклевана сбоку, крошечным хирургическим отверстием.

— Это что ж за паразитство такое?! — всплеснула руками бабушка Аграфена. — Прямо в душу наплевала, окаянная! Пеструшка вон стоит, квохчет, переживает, что товар бракованный выпустила.

Тим осмотрел яйцо через лупу деда-фотографа.
— Видишь, Том? Следы когтей мелкие, это не крыса. Это наша модистка постаралась. Высосала содержимое через соломинку.
— Какую соломинку? — не понял Том.
— Которую из лопуха свернула! — фыркнул брат. — Всё, терпение лопнуло. Мы начинаем спецоперацию «Горячий прием».

План Тима был гениален в своей простоте. Во-первых, нужна был приманка. Братья сварили вкрутую три куриных яйца, размяли их вилкой и смешали с горчицей из погреба. Запах получился такой термоядерный, что сама Пеструшка отошла подальше, зажимая клюв крылом. Эту адскую смесь они выложили на плоскую крышку от бочки прямо посреди двора.

Во-вторых, нужна была ловушка. Они взяли старый алюминиевый таз, привязали его на длинную веревку к ветке яблони, а под него положили тонкую рейку-подпорку.

В-третьих, требовался отвлекающий маневр. Роль наживки досталась коту Барсику.
— Ну иди сюда, шерстяной диверсант, — умолял Том, держа в руках кусок докторской колбасы. — Тебе всего-то надо пробежать по забору, когда эта гадина спустится. Сделай это ради своего кошачьего достоинства!
Барсик колбасу взял, но смотрел на мальчиков как на душевнобольных.

Спрятавшись в малиннике, братья затаились. Ждать пришлось недолго. Каркуша сделала круг почета над двором, заметила деликатес и спланировала вниз. Приземлилась, огляделась подозрительно одним глазом, другим оценила размер порции.
— Горчичкой балуетесь? — прохрипела она. — Люблю остренькое. От ревматизма помогает.
Она важно подошла к крышке, примериваясь, куда лучше клюнуть.

Том потянул за веревку слишком рано. Таз дрогнул, и ворона насторожилась. Она задрала голову, увидела братьев в кустах и торжествующе каркнула:
— Ага! Засада! Интеллигенция малины объелась! Кишка тонка старую женщину обидеть!
Она демонстративно отвернулась от яиц и пошла пешком прямо к малиннику, намереваясь выклевать Тиму левый глаз.

— Давай! — отчаянно крикнул Тим.
Том дернул со всей силы. Старый оцинкованный таз рухнул вниз. Но Каркуша обладала реакцией кобры. Она взмыла в воздух буквально за долю секунды. Таз грохнулся об землю, подняв облако пыли. План проваливался.

Но тут вступил в дело фактор, который близнецы не учли — законы физики и кошачья трусость. Испуганный грохотом Барсик подпрыгнул на полметра вверх, пролетел по красивой дуге и приземлился точнехонько на спину взлетающей вороны.

Это был исторический момент. Старая закаленная бандитка Каркуша и матерый деревенский мышелов сцепились в небе. Ворона пыталась сделать «мертвую петлю», чтобы сбросить седока, но Барсик выпустил когти. Перья полетели черным снегом.
— Мя-я-ау! — орал кот, впервые в жизни поднявшийся выше сарая. — Отцепи-и-ись!
— Караул! Ограбили! Помогите, насилуют! — вопила ворона, теряя аэродинамику.

Этот клубок из перьев, шерсти и ругательств по инерции влетел прямиком в открытую дверь бани, которую бабушка утром мыла щелоком. Дверь захлопнулась от сквозняка. Внутри раздался звук удара таза (ворона задела полку), шипение (это горячий щелок попал на хвост) и финальный аккорд — тяжелый плюх в деревянную лохань с замоченными березовыми вениками.

Наступила тишина. Близнецы осторожно подошли к бане. Толкнули дверь.
Картина маслом: мокрый, жалкий Барсик висел на банном полотенце, как летучая мышь. А в лохани, среди пахучих листьев, сидела Каркуша. Вода окрасилась черной тушью, один глаз у неё заплыл от щелочи, а макушку украшал прочно прилипший березовый листик. Выглядела гроза всех огородов крайне нелепо.

— Кха-кха... — прочистила она горло. — Так. Мальчики. Давайте без протокола. Что хотите? Могу отдать золотой зуб. Фамильный. Мне его дед-стоматолог еще в сорок шестом продал.
— Будешь себя хорошо вести? — сурово спросил Тим, скрестив руки на груди.
— Буду покладистая, как овечка на приеме у ветеринара, — быстро согласилась ворона. — Только вытащите меня, радикулит схватит.

Вечером состоялся суд чести на веранде. Присутствовала бабушка Аграфена, участковый Михалыч (его вызвали для моральной поддержки, но он больше интересовался пирожками), Барсик и сама подсудимая.
— За порчу имущества (одно яйцо всмятку, одна нервная система Пеструшки), — зачитывал приговор Тим, водя пальцем по бумажке, — и за оскорбление личности (гипс дедушки Валеры)...
— Возражаю! — каркнула Каркуша. — Гипс — это факт биографии, а не оскорбление!
— Молчать! — рявкнул Михалыч. — Доедай пирожок и кайся, птица.

Каркушу приговорили к общественным работам сроком на всё лето.
На следующее утро она приступила к обязанностям. Сначала отнесла письмо соседке бабе Нюре на другой конец деревни — быстрее почты России. Потом нашла пропавший носок Тома, который улетел с веревки аж за колодец.

А потом случилось чудо. Соседская собака Найда ощенилась, но почему-то невзлюбила последнего кутенка — самого маленького, черного, похожего на бархатную варежку. Тот пищал под крыльцом, замерзая.
Каркуша слетела вниз, посмотрела на щенка одним здоровым глазом, вторым — подбитым, вздохнула своим вороньим сердцем, ухватила малыша за шкирку и поволокла на сеновал. Там она укрыла его своими широкими крыльями, согрела и сердито шикнула на проходящего мимо кота:
— Брысь отсюда, усатый! Ребенок спит!

Через неделю случилась вторая аномалия. Дуняша, утка агрономши тети Люси, высидела десяток утят и благополучно забыла троих возле лужи, увлекшись погоней за стрекозой. Утята растерянно пищали, собираясь тонуть в грязи.
Каркуша камнем упала с неба.
— Цыц, мелочь! — скомандовала она. — Стройсь по двое! Крылья на пояс! Левой! Левой! Кто отставший будет — лично общипаю!
И погнала этот желтый пушистый взвод прямиком к озеру, громко инструктируя:
— Голову ниже! Гребем синхронно! Кто хлебает воду, идет чистить мои перья после обеда!

К концу июля авторитет Каркуши в Сосновке стал непререкаемым. Гуси ходили строем, цыплята прятались под ней от дождя, а местный хорёк обходил деревню десятой дорогой, потому что ворона пообещала ему «пластическую операцию клювом без наркоза».

Бабушка Аграфена смотрела на эту идиллию с крыльца и качала головой:
— Надо же, исправилась ведьма. Старость, видать, пришла. Материнский инстинкт проснулся.

В августе Каркуша действительно исчезла на пару дней. Искали всем селом, думали, собаки загнали. Нашел её Тим на дальнем сеновале, в самом темном углу, где хранились старые фуфайки. Под тряпьем обнаружилось гнездо, сплетенное из медной проволоки, конского волоса и фольги от шоколадки. А в нем грелись четыре зеленоватых яйца.

Когда братья пришли посмотреть, ворона сидела нахохлившаяся, строгая, но счастливая.
— Чего уставились? — буркнула она, прикрывая кладку крылом. — Не зоопарк. Проход закрываем, сквозняк тянет. И если кто моего первенца тронет — узнаете, почем фунт лиха. Я хоть и покладистая теперь, но память у меня хорошая. Особенно на тех, кто мне в молодости горчицу в еду подкладывал!
— Мы никому не скажем, — пообещал Том. — Растите большими, тетя Каркуша.
— Иди уже, воспитатель, — проворчала ворона, смягчаясь. — Скажи там бабушке, пусть творога принесет. Для кальция полезно. У меня дети должны быть элитными, не то что некоторые...

Тим и Том тихонько вышли из сарая. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в цвет перезрелой малины. Где-то на озере перекликались утята, ведомые самой дисциплинированной вожатой района. Жизнь в Сосновке определенно налаживалась.