Года пробежали

Года пробежались по снимку, изрядно края пожелтив. Стоим, молодые, в обнимку, беспечно смеясь в объектив.
И солнце и море — задаром, и всем — без разбора — тепло по-южному ранним загаром, смугля и румяня, сошло.
И розово виделись дали, и гулко стучало в груди… Не ждали мы и не гадали, как мало у нас впереди.
Ни Саша, живой ещё Саша, ни Борька, повисший на мне, какая кровавая каша подходит, ворча на огне…

Это я напишу позже, когда в пострашневшем чреве города отгремит-отполыхает, и только там и сям на раненых броненосными гусеницами улицах будут рябью прорисовываться шрамы — вот здесь смерть развернулась и вполне возможно, что изрыгнула слепой и глухой ко всему живому сноп огня.
Позже…

А пока нас трое. Боря, Саша и я. Три кандидата наук. Мы молоды. Нам улыбаются девушки.

Саша из нас самый молодой. В Баку перебрался с запада Украины. Из Черновцов. Там жил и взрастал. Там находится его alma mater — Черновицкий Национальный Университет. Оттуда его такой тёплый южный говорок. И «ласково просимо» — неизбывный элемент плавной речи.
Нарочито равнодушен к одежде, и небрежность незастёгнутого воротничка сорочки вполне гармонировала, с мягко говоря, неидеальной - складкой брюк.

Любознателен был до умопомрачения, и напоминал ребёнка, который смотрит на мир широко раскрытыми глазами, - а это что?, - и тут же напористо исследует новое…
А как он обращался с колбами-ретортами… Хрупкие предметы казались вросшими в его ловкие руки, и всё в них под воздействием Сашиных пассов чудесно оживало, наполнялось кипением…

Ещё в годы студенчества молодой химик умудрился опубликоваться в Известиях Академии Наук. Знающий человек легко уразумеет, что же это такое — Саша Лемешев.

В январе («спасибо» Горбачову) в Баку ворвались танки. Шли по застывшим от ужаса улицам большого города. Давили и жгли всё и всех на своём кровавом пути.
Саша пришёл в институт перекошенный. Молчал. Временами по телу пробегала крупная дрожь.
Медики насторожились. Лечился.

И пострадавшая семья Лемешевых куда-то пропала. Как выяснилось позже, всё бросили и уехали на северо-запад на родину жёниной мамы. На новом месте мой друг устроился в школу, Преподавал химию. Хворал… Скоро его не стало…

А новый русский Реформатор выбился в нобелевские лауреаты, и весь мир аплодировал его успехам. А когда хоронил жену и плакал, телекамеры крупным планом демонстрировали слёзы «великого» Горби.

Слёзы рано овдовевшей Светы не видел никто. Разве что, оказался рядом в скорбный день…

В лабораторной комнате на третьем этаже тишина. Дымится, исторгая терпкий аромат, чай в стаканчиках-армуды, в сахарнице белеют неровными гранями кусочки колотого рафинада.

Моя аналитическая. Сегодня за столом — только двое.
Затягиваемся сигаретным дымом. Молчим.
Дела у нас прямо скажем неважнецкие. Всё летит в тартарары. Боря уже упаковал багаж и теперь ему предстоит нечто унизительное на таможне.
Заказаны билеты, и скоро я останусь один.

Борькины глаза — явно на мокром месте. Да и я не из стали.
- Ничего, Тёма, у тебя тоже получится. Должно получиться.
Весёлая обычно, сегодня процедура чаепития не ладится.

А ведь совсем недавно здесь на этом же месте мы — трое — позировали фотографу. Совсем недавно, а какая пропасть разделила стремглав летящие дни.

Скоро Боря с семьёй окажутся в гостеприимном Израиле. Прозвучит неведомое мне название Хайфа, и только потом, потом, когда и у меня всё устаканится, не так благополучно, как у Бори, но всё же получше Сашиного, и появится интернет, тогда-то я и увижу, какой он прекрасный, этот город — Хайфа.

Боря после всяческих ульпанов* устроится по специальности. Обзаведётся жильём, обустроит сыновей. И будет, как и дома, заниматься любимым делом. Хроматографией.
И свой последний час встретит в кругу любящей семьи…

И, оставшись в одиночестве, потеряв надежду уехать, как люди, я сначала заметался.
А по улицам, подпитывая невосполнимое на карабахком фронте, вылавливали молодёжь.
Спасая жизни сыновей, отправляем их к бабушке в Лугу.
Вскоре заказываем контейнер. Куда?
В Гатчине мой приятель. Значит, в Гатчину.

Прошло много лет. Мы с верной подругой в сыром и тёмном доме в забытом богом посёлке на краю света.
Смотрю в окно.
Дальняя зубчатка елей врезается в поток бегущих куда-то низких туч.
Сумрачно. Зябко.