Иваново детство-1. Мать-Сыра Земля

Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 1. Мать-Сыра Земля

Ольга Терентьевна
Утро выдалось прохладным и хмурым. Ночью прошёл дождь, а небо затянула серая пелена облаков. Первые петухи уже будили жителей Старого Буяново, когда Ольга Терентьевна и Ваня выехали из деревни. Они загрузили мешки с зерном и отправились на мельницу  в районный центр. Лошадь Лодка шла размеренно, неторопливо, будто знала: дорога до Канаша неблизкая, спешить незачем. Скрипели колёса телеги, мерно покачивались мешки с зерном, а воздух был густой, напоённый запахом скошенной травы и влажной земли. Ваня сидел рядом с мамой, крепко держался за край телеги и ловил каждый её взгляд — он знал: сегодня Ольга Терентьевна особенно разговорчива.
— Мам, а ты в детстве тоже вот так с мешками ездила? — спросил Ваня, кивнув на зерно.
Ольга Терентьевна чуть улыбнулась, поправила платок, прикрывая волосы от ветра, и посмотрела вдаль, туда, где дорога сливалась с горизонтом.
— Ездила, Ванюша. Только тогда я и не замечала, сколько мешков. Всё казалось по плечу. Как и тебе сейчас, в одиннадцать лет, когда мамы не стало, мне казалось, что если я буду стараться, если буду делать всё быстро и правильно, то дом не развалится, отец не будет грустить, а братья и сестра не останутся голодными…
Ваня слушал, затаив дыхание. Он знал, что мама не любит много говорить о прошлом, и потому каждое её слово ловил, как редкий цветок в поле.
— А как ты справлялась, мам? Ведь столько дел…
Ольга вздохнула, но в этом вздохе не было жалобы — только память, тяжёлая, как сноп ржи.
— Справлялась, потому что выбора не было.  Родилась я неподалёку от здешних мест в деревне Тенеево. Утром вставала до петухов: надо было корову подоить, кур покормить, печь растопить, кашу сварить. Потом — в поле. Серпом косила, снопы вязала, на лошади сено возила. А вечером опять домашние дела: постирать, приготовить, за младшими присмотреть. Сестрёнка Варвара умерла совсем маленькой, а остальные росли, и каждому нужно было и поесть, и одежду починить, и слово доброе сказать…
Ваня представил себе ту маленькую Олю — одиннадцатилетнюю, худенькую, с тёмными косами, в простом платье, которое уже стало ей коротко, но всё ещё служило верой и правдой.
— А в школу ты не ходила?
Ольга покачала головой:
— Не довелось. Отец после маминой смерти сильно переживал, но хозяйство не ждало. Большая семья, много ртов. Кто-то должен был быть хозяйкой в доме. А потом отец женился снова. Привёл из Шимкуссы Марию Ивановну с сыном Николаем. И хоть Мария старалась, чужая она была для нас, и дом будто стал не таким родным. Мне казалось, что я должна работать ещё усерднее, чтобы доказать: я всё ещё нужна, я всё ещё справляюсь.
Лодка вдруг фыркнула, будто согласилась с хозяйкой, и тряхнула головой. Ольга Терентьевна ласково погладила её по шее.
— Ты знаешь, Ваня, у чувашей говорят: мать — это земля, а земля кормит, греет, укрывает. Но и она требует труда. Я тогда поняла: чтобы земля дала хлеб, надо отдать ей свои силы. Чтобы дом стоял, надо не жалеть рук. И я не жалела. Работала на ферме, в телятнике, сажала картошку, возила солому. Лошадей любила, они ведь чувствуют, когда человек устаёт, и стараются идти ровнее, чтобы не растрясти.
Ваня посмотрел на маму и вдруг увидел не просто Ольгу Терентьевну, строгую и заботливую, а ту самую девочку Олю, которая в одиннадцать лет стала опорой для целой семьи. Ему захотелось сказать что-то важное, но слова не находились. Вместо этого он подвинулся ближе и положил голову ей на плечо.
Ольга улыбнулась, обняла сына одной рукой, не выпуская вожжей, и тихо сказала:
— Зато знаешь, что самое главное я поняла тогда? Что даже в самой тяжёлой работе есть место доброте. Если ты делаешь дело с сердцем, оно не становится тяжелее. Оно становится нужным. И вот я смотрю на тебя, Ваня, и вижу: ты тоже это понимаешь. Ты помогаешь, не ждёшь похвалы, просто делаешь, потому что знаешь — так надо.
Телега мягко покачивалась, Лодка уверенно стучала копытами по дороге, из-за туч выглянуло солнце и стало пригревать всё сильнее. Двадцать километров до города по ухабистой дороге пролетели незаметно за разговором. Впереди уже виднелись крыши Канаша, но сейчас Ване казалось, что самое важное — это не мельница и не зерно, а вот этот разговор, эти мамины слова, в которых слышался и ветер над полями Тенеево, и шёпот травы, и тихий голос самой Матери-Земли, благословляющей труд и любовь.

Происшествие в дороге
Дождавшись, когда на мельнице примут, обмолотят зерно и загрузят мешки мукой, Ольга Терентьевна с Иваном запрягли пасшуюся неподалёку на лужке молодую кобылку Лодку и отправились в обратный путь.
Времена были неспокойные. Много лихого люда со злыми мыслями блуждало по пустынным дорогам и оврагам, поджидая запоздалого путника.
.Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые медовые тона, когда Ольга Терентьевна и Ваня повернули с большой дороги на просёлок, что вёл к родной деревне. Телега поскрипывала, Лодка шла чуть медленнее — день выдался долгий, да и мешки теперь были легче: зерно смололи, муку уложили аккуратными кульками. Ваня зябко кутался в старенькую куртку — вечерний воздух становился прохладным, а в груди всё ещё жило то тихое тепло от маминых рассказов.
Вдруг Лодка резко остановилась, настороженно повела ушами и тихо заржала, будто почувствовала что-то недоброе. Ольга Терентьевна натянула вожжи и прислушалась. В тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, послышались чужие голоса — грубые, резкие. Из-за поворота, где дорога ныряла в овражек, показались трое мужчин. Они шли прямо на телегу, и в их походке не было ничего доброго.
— Стой, хозяйка! — крикнул один, самый рослый, выступив вперёд. — Что везёшь? Давай сюда мешки!
Ольга Терентьевна выпрямилась, крепко сжимая вожжи. Сердце билось где-то у самого горла, но она не дрогнула. Рядом тихо сжался Ваня, но в его глазах уже загорался не страх, а решимость — он не даст в обиду маму.
— Ничего ценного нет, мужики, — спокойно, но твёрдо сказала Ольга. — Мука для семьи, для детей. Сами небось знаете, каково в деревне без хлеба.
— Знаем, знаем, — усмехнулся второй, подходя ближе и поглядывая на Лодку. — А лошадь-то справная. И телега крепкая. Нам пригодится.
Они окружили телегу, отрезая путь. Ваня судорожно сжал кулаки, лихорадочно оглядываясь по сторонам: бежать некуда, дорога узкая, по краям — густой кустарник.
И тут Ольга Терентьевна тихо, но отчётливо прошептала, глядя не на лихих людей, а в сторону поля, будто обращаясь к самой земле:
— Мать-Сыра Земля, защитница наша, укрой нас от зла, дай силы и разума. Пусть рука не дрогнет, а сердце не ожесточится.
Она не подняла рук к небу, не закричала — просто произнесла эти слова, как произносила их в детстве, когда страшно было одной в тёмной избе или когда буря рвала крыши. И в тот же миг Лодка, до этого стоявшая смирно, вдруг вскинула голову, громко и протяжно заржала — так, что у всех зазвенело в ушах. Её глаза сверкнули в сумерках, а копыта застучали по дороге, будто сама земля подсказала ей, что делать.
Лодка рванула вперёд, не по прямой, а резко вбок, туда, где кустарник был реже. Телега накренилась, но не опрокинулась. Ваня вцепился в борт, а Ольга Терентьевна, не выпуская вожжей, вела лошадь уверенно, будто знала этот овражек наизусть.
Лихие люди замешкались, один поскользнулся на влажной траве, другой закричал, пытаясь схватить поводья, но Лодка уже пронеслась мимо, вырываясь из кольца. Ещё несколько мгновений — и телега вылетела на ровную дорогу, а позади остались только крики и ругань.
Когда они отъехали на безопасное расстояние, Ольга Терентьевна наконец позволила себе перевести дух. Она остановила Лодку, обняла Ваню, прижала к себе, чувствуя, как мелко дрожат его плечи.
— Всё, сынок, всё… Мы дома почти.
Ваня поднял на неё глаза, в которых ещё плескался страх, но уже пробивалась гордость:
— Мам, ты… ты ведь не испугалась совсем!
Ольга улыбнулась, поправила ему сбившийся платок и тихо сказала:
— Испугалась, Ванюша. Сердце чуть не выскочило. Но когда знаешь, что ты не одна, что Мать-Земля слышит и помогает тем, кто трудится честно и любит свой дом, — ноги сами идут вперёд, а рука не дрожит. Лодка ведь тоже не просто так рванула — она ведь тоже дитя земли, чувствует, где правда, а где зло.

В деревне
Они поехали дальше, уже не торопясь. Сумерки сгущались, но дорога была знакома, а впереди, за поворотом, уже мерцали огоньки родной деревни. Ваня всё ещё прижимался к маме, но теперь в его душе вместо страха жила тихая уверенность: пока они вместе, пока помнят заветы предков и чтут Мать-Землю, никакое зло не сможет их одолеть.
А когда они въехали во двор, и отец, Василий Никитич, вышел навстречу, широко раскинув руки, Ваня первым соскочил с телеги и бросился к нему:
— Папа, папа! Мы ехали, и на нас напали, а мама не растерялась, и Лодка помогла, и… и Мать-Земля нас защитила!
Василий Никитич внимательно выслушал сбивчивый рассказ Вани, потом подошёл к Ольге, молча обнял её и тихо сказал:
— Ты у меня настоящая, Оленька. Как земля — крепкая, тихая, но если надо — грозу поднимет.
Ольга только улыбнулась, сняла платок, провела рукой по волосам — усталость навалилась, но в сердце было спокойно. А Ваня, стоя рядом с отцом и мамой, вдруг понял: сила не в том, чтобы никого не бояться, а в том, чтобы, даже когда страшно, делать то, что должно, и знать, что тебя берегут и родные, и сама земля, на которой ты вырос.

Рассказы бабушки Меланьи
Вечер в доме Соловьёвых был тёплым, хоть и тревожным. В избе пахло свежим хлебом и травяным чаем, а за окнами уже стояла густая темнота. Ваня никак не мог усидеть на месте: он то подбегал к окну, будто снова хотел увидеть тех лихих людей, то возвращался к столу, где Ольга Терентьевна тихо перебирала холщовые тряпицы, приводя в порядок мешки. Василий Никитич сидел у печи, молча слушал, изредка поглядывая на жену — в его взгляде читались и гордость, и тихая тревога.
А в самом углу, на широкой лавке, укрывшись пёстрым платком, сидела бабушка Меланья. Она редко говорила много, но все в семье знали: если Меланья что-то скажет — это не просто слова, а память веков, перешедшая от её бабки, а той — от её бабки, и так дальше, вглубь времён.
— Ну-ка, Ваня, иди сюда, — тихо позвала бабушка, похлопав ладонью по лавке рядом с собой. — Садись, посиди. Сердце у тебя сейчас как у воробья — трепещет. А от трепета лучше всего помогает не крик, а тихий рассказ.
Ваня послушно подошёл, сел, прижался боком к тёплой, пахнущей травами юбке бабушки и вздохнул, будто только теперь смог выпустить из груди весь страх, что копился по дороге.
Меланья наклонилась к нему, сложила руки на коленях и заговорила негромко, так, что голос её звучал, как шелест травы на рассвете:
— Знаешь, Ванюша, дорога — она ведь не просто земля под ногами. У неё свои хозяева есть. Свои духи-хранители. Чуваши говорят: на каждой дороге живёт свой Херт щурт — добрый дух, который следит, чтобы путник не сбился, чтобы нога не подвернулась, чтобы беда стороной прошла. Он невидим, но он рядом. И если человек идёт с чистым сердцем, не замыслил зла, трудится честно — Херт щурт его бережёт.
Ваня слушал, затаив дыхание, а бабушка продолжала:
— А ещё есть духи дороги — те, кто ходит вдоль обочин, кто следит за перекрёстками, за оврагами, за мостиками. Они не злые сами по себе, но любят испытывать путников. Если человек трусит, если сердце у него дрожит от жадности или злобы — они могут дорогу запутать, туман напустить, голос чужой подать, чтобы сбить с пути. Но если человек держится прямо, помнит о родных, о земле своей, о том, что он несёт домой не для себя одного, а для всей семьи, — тогда духи дороги его пропускают. Даже помогают.
Ольга Терентьевна подняла глаза от мешков, чуть улыбнулась, будто вспомнила что-то своё, давнее.
— Вот и сегодня, Ванюша, — тихо сказала Меланья, — ты ведь не один был. С тобой мама была, а в маме — вся сила рода. Да и Лодка — она ведь тоже дитя земли, чувствует, где правда. А главное — ты вспомнил о Матери-Земле. А она, Аме-Мать-Земля, всех своих детей бережёт. Для чувашей она не просто почва под ногами — она живая. Она слышит, когда её зовут, и отвечает тем, кто трудится на ней честно.
— А как она отвечает, бабушка? — прошептал Ваня.
Меланья чуть прищурилась, будто глядя не в избу, а куда-то далеко-далеко, в поля и леса, что лежали за деревней.
— По-разному. То ветер вдруг подует в спину, будто подталкивает: иди, не бойся. То птица крикнет с ветки — знак подаст. То лошадь вдруг встрепенётся, как Лодка сегодня, и поведёт туда, где безопасно. А бывает, и вовсе чудеса случаются: человек идёт, думает, что всё пропало, а вдруг туман расступится, или тропа сама под ноги ляжет, или незнакомый старик встретится и слово доброе скажет — а потом оглянешься, а никого нет. Это и есть знак: Херт щурт помог, Мать-Земля укрыла.
Василий Никитич тихо хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — только уважение к старым словам.
— И ещё, Ванюша, — добавила Меланья, понизив голос до шёпота, — у чувашей всегда было принято, отправляясь в путь, поклониться земле, сказать доброе слово, оставить на обочине маленький дар — крошку хлеба, щепотку соли. Не для того, чтобы купить защиту, а чтобы показать: я помню, кто меня кормит. Я благодарен. И тогда дорога становится добрее.
Ваня помолчал, обдумывая всё это, а потом тихо спросил:
— Значит, мама правильно сделала, что к Матери-Земле обратилась?
— Правильно, — кивнула Меланья. — Не криком, не гневом, а с уважением. И потому земля ей ответила. И Лодка почувствовала. И вы выбрались.
Ольга Терентьевна подошла, присела на край лавки, обняла Ваню за плечи.
— Ты теперь, сынок, знай: сила не в том, чтобы ничего не бояться. Сила в том, чтобы, даже когда страшно, делать своё дело, помнить о доме, о семье, о земле нашей. И тогда никакие лихие люди не смогут тебя одолеть.
Ваня прижался к маме, вдохнул знакомый запах полыни и свежего хлеба, и вдруг почувствовал, как страх, сжимавший грудь весь вечер, потихоньку тает, уступая место чему-то тёплому и надёжному — словно сама земля обнимала его, укрывала своим широким подолом, шептала: «Ты дома. Ты в безопасности».
За окном тихо шелестел ветер, где-то вдалеке прокричала ночная птица, а в избе было спокойно. И казалось, что даже тени в углах стали мягче, будто и они слушали бабушкины слова и кивали в знак согласия.

Продолжение следует