Сила воли

                М.А. Алданову


Решение пришло внезапно. Когда Голубков (несколько располневший, но бледный понурый господин) который раз увидел «Галльского  Геркулеса». Скульптура водружена  в зале 105, крыло Ришелье. Но так лишь казалось – оно, решение, подспудно зрело, набухало подобно бутону и вот выстрелило лепестками, став не долее, чем за минуту, цветком. Прекрасной огненной  лилией! Остановиться, прекратить состояние «бегства», перестать нервно метаться, придумывать своему существованию иллюзорные цели и наполнять его ложными смыслами. Довольно потакать себе, становясь с каждым днём слабее и малодушнее.  Слабей и малодушней. Слабым и малодушным. Да, так звучит лучше – становясь с каждым днём, с каждой ночью всё более слабым и малодушным. Хватит изнурять себя дурными привычками,  возбуждением, сменяющимся ленью. Хватит тешить себя чтением Фета, посещением оперетт, антикварных лавок и Лувра.  Довольно! Пора меняться, пора твердеть.
Первое…   Первое – отказ от курения, спиртных напитков, доступных за деньги женщин.
Второе – смена рациона. Жить без сладкого, мучного. Впредь только овощи, фасоль, горошек, спаржа, рыба.  Иногда молоко или творог. Кофе и чай остаются. Русскому человеку без чая нельзя. Русскому в Париже без кофе невозможно.
Третье – чёткий распорядок дня.  Вместо «абы как» с поздним вставанием и долгим, сопровождаемым зевотой, сидением на кровати. Подъём в семь, затем физические упражнения не менее четверти часа.  Затем  холодные омовения.
Четвёртое – перемещение по городу. Только ногами, не зависимо от расстояния. Не зависимо от погоды и настроения.
Пятое – чтение. Читать не лёжа, не полулёжа, а сидя на стуле. С прямой спиной. Читать Сенеку, Эпиктета, Марка Аврелия. Газеты по необходимости. Писем Машеньке (в России осталась возлюбленная Голубкова  Машенька Савельева) пока не писать. Да и не письма это, а жалобы.
Шестое – музыка. Именно, музыка,  не «музычка». Не часто. Без вокала и разнеживающей скрипки.  Идеально - бодрые сонаты Бетховена.  И не в гостях. В концертном зале. В исполнении профессионала. Можно реквием Моцарта, если будут давать. 
Седьмое – ходить в церковь лишь по праздникам. Чтобы не млеть и не глотать слёзы, появляться к концу обедни.
Вновь о чтении. Перед стоиками  ознакомиться с работой Рудольфа Брауна «Как одолеть себя». Брауна рекомендовал Федосьев. Вот у Федосьева книжку и взять.
***
Голубков взял у Федосьева «Как одолеть себя», прочёл, кое-что выписал. Возвращая книгу, крепко пожал Федосьеву руку:
-Благодарю вас, Сергей Васильевич. Это самая лучшая услуга, которую вы мне здесь оказали. Жалею, что не ознакомился с этой чудесной книгой раньше.
-Лучше поздно, чем никогда.
-Никогда не поздно. Всех благ, Сергей Васильевич.
-Всех благ, Сергей Павлович.  Надеюсь, у вас получится. Захотите встретиться – всегда рад вас видеть.
-Взаимно. Моё почтение, Сергей Васильевич!
***
Теперь (уже третий месяц, а сейчас на дворе июль) Сергей Павлович делает следующее.
Он молчит. «Держит язык за зубами», как в пословице.  Сведя разговоры к тому пределу, за которым начинаются невежливость и высокомерие. Если он вынужден говорить, то говорит по существу – отрицание,  утверждение. Без объяснений, почему. Если уместно кивнуть, кивает.  Рот, Сергея Павловича открывается в основном в библиотеке и магазинах, где он покупает фасоль, горошек, рыбу, чай и кофе.
Эмигрантские сборища он больше не посещает. Тем более, литературные посиделки с чтением вслух и последующим обсуждением услышанного. Не заманишь его и на именины, поминки и прочие семейные события.
Когда ему – а такое случается всё реже и реже – хочется курить, он оставляет иные занятия и полностью сосредотачивается на желании одуреть от табачного дыма. Для этого удобнее сесть. Он садится (на стул, скамью в парке) и вынимает из кармана портсигар. Медленно, давая себе ответить на вопрос «а стоит ли?». Вынув портсигар, извлекает из него папиросу и начинает разминать. Также неторопливо, чувствуя кончиками пальцев хруст табака. Размяв, подносит готовую к курению папиросу ко рту и, минуя его, устанавливает папиросный ствол перед ноздрями. Параллельно губам. Нанюхавшись, Павел Сергеевич папиросу выбрасывает. Эффект от подобной процедуры фантастический. Теперь портсигара  хватает почти на пять дней.
То же и с алкоголем. Борьба с ним происходит дома, вечером, когда особенно подмывает выпить. Допустим, красного вина.
Когда мысли о вине полностью заслоняют гениального Марка Аврелия, Сергей Павлович откладывает книгу  и медленно идёт на кухню (кухоньку), чтобы  достать из буфета бутылку, бокал и штопор. Перед тем, как оказаться на столе, бутылка медленно протирается салфеткой. Сев (стул, идеально прямая спина) Сергей Павлович устанавливает кривой язычок штопора в центре пробки и начинает вращать. Ощущая его спиральное ввинчивание  в  упругое пробковое тело. Затем, слушая скрип, вынимает. Слушая, но при этом следя за ощущениями. Чбок!
Налив полный бокал, Сергей Павлович принимается нюхать. Долго, с закрытыми глазами, представляя все стадии винного воздействия. Это: иллюзия, что всё прекрасно; недовольство устройством мира и, в частности, Францией; воспоминания давних ошибок и обид; и так далее, включая утреннюю головную боль и тоску. Добившись эффекта (у Брауна он назван «это уже произошло»), Сергей Павлович вино выливает в раковину. Выплёскивает!
Когда хочется облитых шоколадом круассанов, крендельков с корицей и иной  выпечки, Голубков отправляется в кондитерскую, чтобы  подышать свежей сдобой и сластями. Подышать, сопровождая процесс «обонятельного насыщения» (опять же, Браун) мыслями о пагубном влиянии на организм избытка углеводов.   Сейчас не отзовётся, но потом, ближе к старости. И ещё как, но будет поздно.
С доступными за деньги женщинами сложнее. Как эмоционально, так и методологически. В книге половым сношениям отведена большая глава. Также в ней есть главы «Работа с умом», «Полезные практические советы», «Предостережения», «О пользе и вреде воображения». Есть и другие главы.
Приведя к себе девицу (рассчитывался сразу), Сергей Павлович садится в кресло возле ложа. Раньше он воспользовался бы услугами какой-нибудь худощавой темноглазой брюнетки с мальчишеской фигурой. То есть, неким подобием Машеньки Савельевой, но теперь внешний облик мимолётной любовницы значения не имел.
Пока la putain готовит себя в душе, Сергей Павлович занят «настройкой» - дыхание и условное разделение себя на две части. Дыхание во время всего процесса должно оставаться ровным. Чтобы ни происходило в теле,  и куда бы ни приливала кровь, дыхание должно быть стабильно неспешным.
Делить  себя нужно на «животное» (нижняя часть тела до пупа) и на «человеческое» (голова, сердце). При этом  голове предъявлялось требование вычленить в сознании «бесстрастного наблюдающего». Поначалу Сергей Павлович с подобным заданием не справлялся, но через два-три срыва, уразумел, как выполнять настройку полностью.
Для подспорья Браун советовал понаблюдать за совокуплением собак. В пригороде Парижа недостатка в подобных отвратительных зрелищах не было. Ещё, следуя рекомендациям книги, Сергей Павлович приобрёл подробный, отлично иллюстрированный  анатомический атлас. В нём Сергей Павлович старательно рассматривал строение женских прелестей и находящуюся рядом с ними прямую кишку.   О ней (прямой кишке)  была прочитана помещённая в атласе статья.
Когда девица появляется в комнате, Сергей Павлович предлагает ей полностью обнажиться и лечь. Когда голая девица ложится, Сергей Павлович просит её, как можно шире раздвинуть ноги и замереть. Верхний свет в комнате не выключался.
В течение нескольких минут «бесстрастный наблюдающий» наблюдает, как Сергей Павлович смотрит на то, что находится между раздвинутыми ногами. Смотрит, ровно дыша. Сводя живую натуру к мёртвой картинке. Вспоминая собачьи случки и  представляя   содержимое очень близкой к влагалищу прямой кишки. Почувствовав тошноту, Сергей Павлович девицу благодарил, вежливо просил одеться и его оставить.
***
Июль выдался чрезвычайно жарким и безветренным. Поэтому подобно сотням парижан Сергей Павлович выезжал на Сену в Верней.
Рудольф Браун поместил в своей книге небольшой раздел, называющийся «Проверка результатов». В нём предлагалось провести ряд испытаний, причём характер некоторых зависел от времени года. В Верней Сергей Павлович отправлялся себя проверять.
Ехать нужно было  на поезде, почти полтора часа. Поэтому проверка начиналась уже на вокзале – к реке, её холодным относительно воздуха водам, Сергей Павлович вёз себя, будучи в плотном  фланелевом костюме.
…Песчаный пляж, кабинки для переодевания, шезлонги, «семейные» зонты, бегающие у кромки счастливые дети, широкая, ослепительно сияющая Сена, напоминающая Сергею Павловичу Финский залив.
Оказавшись на пляже, он (насквозь мокрый от пота) какое-то время стоит у воды. Чувствуя в себе истовое желание немедленно раздеться и зайти по шею в реку.  Но чтобы этого не делать – а такова суть испытания – Сергей Павлович леденит себя воспоминаниями. Роясь в памяти, он извлекает из неё очень неприятные ситуации, связанные с унижением и злостью. Так советовал Браун – когда  человек гневается, ему становится холодно.  Подобное в давней жизни Сергея Павловича случалось. Однажды на Невском его толкнул пьяный  хам. Да так, что идущий с дамой Сергей Павлович чуть не упал. Или шутка Никитина (университетский коллега) по поводу нового сюртука Сергея Павловича, вызвавшая громкий хохот. Ночной извозчик, содравший втридорога, но так и не довезший по нужному адресу. Сергей Петрович вылез не там - в темноте все дома одинаковы.
Было чем себя остудить. Для страховки, чтобы невзначай не соблазниться, Сергей Павлович не брал с собой купального костюма.
Постояв у воды, в которую из-за гневной дрожи лезть не хотелось, Сергей Павлович  возвращался на вокзал, где, удивляя буфетного гарсона, вознаграждал себя стаканом горячего чая.
***
Осенью Сергей Павлович «налёг» на утреннюю гимнастику, составив комплекс упражнений, почерпнутых из случайно купленной брошюры. Привлекла обложка, на которой была помещена скульптура (фото довольно дурного качества) «Галльского Геркулеса». Того самого.
К весне следующего года от прежнего Сергея Павловича не осталось и следа. Он выпрямился, перестал сутулиться, с  лица  исчезло виноватое выражение, кожа порозовела, походка стала упругой. Стоять после гимнастики  под холодной водой - потребность. Но и от неё при необходимости можно отказаться.  Для скорой сушки волос Сергей Павлович коротко остригся, отчего  могло показаться, будто его нижняя челюсть стала  шире, стала «волевой». Сам Сергей Павлович это не замечал – Браун запрещал любоваться собой в зеркале. Но категорически требовал следить за зубами. Зубная боль – единственный вид боли, с который  без медикаментов справиться невозможно.
Но внешнее преображение не главное. Главное – психические изменения.  Инстинкты  поддавались контролю. Страстишки и ненужные организму желаньица полностью изжились. Вместо них «покой и воля». Иначе, Свобода. Свобода от  мелочных волнений и связанной с ними суеты. Свобода для настоящего, серьёзного дела. Оно («настоящее, серьёзное дело») стало очевидным.
Шестнадцатого апреля Сергей Павлович проехал к Федосьеву.
***
- Да вы, мой друг, помолодели! – воскликнул Федосьев, увидев Сергея Павловича.
-Тело  соответствует своим годам. Только и всего.
-И голос у вас другой. И взгляд. Магнетический. Людям с таким взглядом отказать невозможно. Чудо!
-В таком случае, Сергей Васильевич, я прошу вас помочь мне вернуться в Россию.
-Куда, простите?
-Прощать не за что. В Россию, Сергей Васильевич.
-Позвольте полюбопытствовать, зачем? Предприятие опасное. Риск, Сергей Павлович,  страшный. В нынешнее время вернуться на родину, если хотите,  подвиг.
-Кому как, Сергей Васильевич. И потом, словечко «подвиг» излишне литературно, а потому фальшиво. Мне же необходимо отдать долг и переправить  сюда одного человека. Больше ничего сказать не могу.
До вечера они занимались составлением кратчайшего маршрута.  Также Федосьев посвящал Сергея Павловича в способы перехода границы. Затем  дал ему несколько адресов. «Там».
-Вы понимаете, Сергей Павлович, что…  Лишь  в крайнем случае.
-Прекрасно понимаю, Сергей Васильевич. Не беспокойтесь. Говорите, я запомню.
***
В Россию Голубков ехал за Машенькой Савельевой. Как невеста, как женщина Машенька его волновать не могла, но как страдалица волновала очень. Её необходимо из большевистской России вызволить. А самому остаться. Для борьбы и  уплаты невозвратного долга.
Дело в том, что Сергей Павлович безбедно жил в Париже благодаря счастливому знакомству.  Состоялось оно в Крыму,  в одной из забитых беженцами гостиниц. Потом ночь, пристань, плеск чёрной, пахнущей гниющими водорослями воды, пароходные гудки, карканье невидимых чаек, порывы пахнущего углем ветра. И усиливающий симпатию разговор с Кременецким Семёном Исидоровичем, сближение с ним,  дружба.  Мгновенно возникшая и внезапно оборвавшаяся.
Туманное утро, причал, давка, чуть ли не драки, чемоданы, тюки, крики, ругань, женские рыдания. И всеобщий страх – а вдруг не сядешь, не «погрузишься»? Не хватит места.  В каютах, трюме, на палубе, где угодно!
Чуть раньше, на выходе из гостинцы:
-Вы не окажете мне услугу, Сергей Павлович? Я вижу, вы налегке. Возьмите это себе. А на пароходе вернёте. У меня ещё два бесценных чемодана, которые оставлять здесь нельзя.
Так у Сергея Павловича оказался саквояж отягощённого чемоданами Кременецкого.
Потом паника, оторванный от борта трап, прощальный  рёв уходящего в Константинополь судна.  И рёв тех, кому не суждено было погрузиться. Среди них  Семён Исидорович.
В саквояже (Сергей Павлович долго не решался в него заглянуть), в скомканном белье и полотенцах, в бархатном мешочке… Одного такого камешка хватит на долгие годы. Отнюдь не  «не прозябания».
***
Вторые сутки Голубков в пути. Спокойный, уверенный, сильный. Телом и духом - покой и воля.
Впереди Рига.
Впереди Россия.
Впереди поиски и встреча с Машенькой Савельевой.
Впереди борьба. Не исключающая никакие методы…

июль 26

а
Решение пришло внезапно. Когда Голубков (несколько располневший, но бледный понурый господин) который раз увидел «Галльского  Геркулеса». Скульптура водружена  в зале 105, крыло Ришелье. Но так лишь казалось – оно, решение, подспудно зрело, набухало подобно бутону и вот выстрелило лепестками, став не долее, чем за минуту, цветком. Прекрасной огненной  лилией! Остановиться, прекратить состояние «бегства», перестать нервно метаться, придумывать своему существованию иллюзорные цели и наполнять его ложными смыслами. Довольно потакать себе, становясь с каждым днём слабее и малодушнее.  Слабей и малодушней. Слабым и малодушным. Да, так звучит лучше – становясь с каждым днём, с каждой ночью всё более слабым и малодушным. Хватит изнурять себя дурными привычками,  возбуждением, сменяющимся ленью. Хватит тешить себя чтением Фета, посещением оперетт, антикварных лавок и Лувра.  Довольно! Пора меняться, пора твердеть.
Первое…   Первое – отказ от курения, спиртных напитков, доступных за деньги женщин.
Второе – смена рациона. Жить без сладкого, мучного. Впредь только овощи, фасоль, горошек, спаржа, рыба.  Иногда молоко или творог. Кофе и чай остаются. Русскому человеку без чая нельзя. Русскому в Париже без кофе невозможно.
Третье – чёткий распорядок дня.  Вместо «абы как» с поздним вставанием и долгим, сопровождаемым зевотой, сидением на кровати. Подъём в семь, затем физические упражнения не менее четверти часа.  Затем  холодные омовения.
Четвёртое – перемещение по городу. Только ногами, не зависимо от расстояния. Не зависимо от погоды и настроения.
Пятое – чтение. Читать не лёжа, не полулёжа, а сидя на стуле. С прямой спиной. Читать Сенеку, Эпиктета, Марка Аврелия. Газеты по необходимости. Писем Машеньке (в России осталась возлюбленная Голубкова  Машенька Савельева) пока не писать. Да и не письма это, а жалобы.
Шестое – музыка. Именно, музыка,  не «музычка». Не часто. Без вокала и разнеживающей скрипки.  Идеально - бодрые сонаты Бетховена.  И не в гостях. В концертном зале. В исполнении профессионала. Можно реквием Моцарта, если будут давать. 
Седьмое – ходить в церковь лишь по праздникам. Чтобы не млеть и не глотать слёзы, появляться к концу обедни.
Вновь о чтении. Перед стоиками  ознакомиться с работой Рудольфа Брауна «Как одолеть себя». Брауна рекомендовал Федосьев. Вот у Федосьева книжку и взять.
***
Голубков взял у Федосьева «Как одолеть себя», прочёл, кое-что выписал. Возвращая книгу, крепко пожал Федосьеву руку:
-Благодарю вас, Сергей Васильевич. Это самая лучшая услуга, которую вы мне здесь оказали. Жалею, что не ознакомился с этой чудесной книгой раньше.
-Лучше поздно, чем никогда.
-Никогда не поздно. Всех благ, Сергей Васильевич.
-Всех благ, Сергей Павлович.  Надеюсь, у вас получится. Захотите встретиться – всегда рад вас видеть.
-Взаимно. Моё почтение, Сергей Васильевич!
***
Теперь (уже третий месяц, а сейчас на дворе июль) Сергей Павлович делает следующее.
Он молчит. «Держит язык за зубами», как в пословице.  Сведя разговоры к тому пределу, за которым начинаются невежливость и высокомерие. Если он вынужден говорить, то говорит по существу – отрицание,  утверждение. Без объяснений, почему. Если уместно кивнуть, кивает.  Рот, Сергея Павловича открывается в основном в библиотеке и магазинах, где он покупает фасоль, горошек, рыбу, чай и кофе.
Эмигрантские сборища он больше не посещает. Тем более, литературные посиделки с чтением вслух и последующим обсуждением услышанного. Не заманишь его и на именины, поминки и прочие семейные события.
Когда ему – а такое случается всё реже и реже – хочется курить, он оставляет иные занятия и полностью сосредотачивается на желании одуреть от табачного дыма. Для этого удобнее сесть. Он садится (на стул, скамью в парке) и вынимает из кармана портсигар. Медленно, давая себе ответить на вопрос «а стоит ли?». Вынув портсигар, извлекает из него папиросу и начинает разминать. Также неторопливо, чувствуя кончиками пальцев хруст табака. Размяв, подносит готовую к курению папиросу ко рту и, минуя его, устанавливает папиросный ствол перед ноздрями. Параллельно губам. Нанюхавшись, Павел Сергеевич папиросу выбрасывает. Эффект от подобной процедуры фантастический. Теперь портсигара  хватает почти на пять дней.
То же и с алкоголем. Борьба с ним происходит дома, вечером, когда особенно подмывает выпить. Допустим, красного вина.
Когда мысли о вине полностью заслоняют гениального Марка Аврелия, Сергей Павлович откладывает книгу  и медленно идёт на кухню (кухоньку), чтобы  достать из буфета бутылку, бокал и штопор. Перед тем, как оказаться на столе, бутылка медленно протирается салфеткой. Сев (стул, идеально прямая спина) Сергей Павлович устанавливает кривой язычок штопора в центре пробки и начинает вращать. Ощущая его спиральное ввинчивание  в  упругое пробковое тело. Затем, слушая скрип, вынимает. Слушая, но при этом следя за ощущениями. Чбок!
Налив полный бокал, Сергей Павлович принимается нюхать. Долго, с закрытыми глазами, представляя все стадии винного воздействия. Это: иллюзия, что всё прекрасно; недовольство устройством мира и, в частности, Францией; воспоминания давних ошибок и обид; и так далее, включая утреннюю головную боль и тоску. Добившись эффекта (у Брауна он назван «это уже произошло»), Сергей Павлович вино выливает в раковину. Выплёскивает!
Когда хочется облитых шоколадом круассанов, крендельков с корицей и иной  выпечки, Голубков отправляется в кондитерскую, чтобы  подышать свежей сдобой и сластями. Подышать, сопровождая процесс «обонятельного насыщения» (опять же, Браун) мыслями о пагубном влиянии на организм избытка углеводов.   Сейчас не отзовётся, но потом, ближе к старости. И ещё как, но будет поздно.
С доступными за деньги женщинами сложнее. Как эмоционально, так и методологически. В книге половым сношениям отведена большая глава. Также в ней есть главы «Работа с умом», «Полезные практические советы», «Предостережения», «О пользе и вреде воображения». Есть и другие главы.
Приведя к себе девицу (рассчитывался сразу), Сергей Павлович садится в кресло возле ложа. Раньше он воспользовался бы услугами какой-нибудь худощавой темноглазой брюнетки с мальчишеской фигурой. То есть, неким подобием Машеньки Савельевой, но теперь внешний облик мимолётной любовницы значения не имел.
Пока la putain готовит себя в душе, Сергей Павлович занят «настройкой» - дыхание и условное разделение себя на две части. Дыхание во время всего процесса должно оставаться ровным. Чтобы ни происходило в теле,  и куда бы ни приливала кровь, дыхание должно быть стабильно неспешным.
Делить  себя нужно на «животное» (нижняя часть тела до пупа) и на «человеческое» (голова, сердце). При этом  голове предъявлялось требование вычленить в сознании «бесстрастного наблюдающего». Поначалу Сергей Павлович с подобным заданием не справлялся, но через два-три срыва, уразумел, как выполнять настройку полностью.
Для подспорья Браун советовал понаблюдать за совокуплением собак. В пригороде Парижа недостатка в подобных отвратительных зрелищах не было. Ещё, следуя рекомендациям книги, Сергей Павлович приобрёл подробный, отлично иллюстрированный  анатомический атлас. В нём Сергей Павлович старательно рассматривал строение женских прелестей и находящуюся рядом с ними прямую кишку.   О ней (прямой кишке)  была прочитана помещённая в атласе статья.
Когда девица появляется в комнате, Сергей Павлович предлагает ей полностью обнажиться и лечь. Когда голая девица ложится, Сергей Павлович просит её, как можно шире раздвинуть ноги и замереть. Верхний свет в комнате не выключался.
В течение нескольких минут «бесстрастный наблюдающий» наблюдает, как Сергей Павлович смотрит на то, что находится между раздвинутыми ногами. Смотрит, ровно дыша. Сводя живую натуру к мёртвой картинке. Вспоминая собачьи случки и  представляя   содержимое очень близкой к влагалищу прямой кишки. Почувствовав тошноту, Сергей Павлович девицу благодарил, вежливо просил одеться и его оставить.
***
Июль выдался чрезвычайно жарким и безветренным. Поэтому подобно сотням парижан Сергей Павлович выезжал на Сену в Верней.
Рудольф Браун поместил в своей книге небольшой раздел, называющийся «Проверка результатов». В нём предлагалось провести ряд испытаний, причём характер некоторых зависел от времени года. В Верней Сергей Павлович отправлялся себя проверять.
Ехать нужно было  на поезде, почти полтора часа. Поэтому проверка начиналась уже на вокзале – к реке, её холодным относительно воздуха водам, Сергей Павлович вёз себя, будучи в плотном  фланелевом костюме.
…Песчаный пляж, кабинки для переодевания, шезлонги, «семейные» зонты, бегающие у кромки счастливые дети, широкая, ослепительно сияющая Сена, напоминающая Сергею Павловичу Финский залив.
Оказавшись на пляже, он (насквозь мокрый от пота) какое-то время стоит у воды. Чувствуя в себе истовое желание немедленно раздеться и зайти по шею в реку.  Но чтобы этого не делать – а такова суть испытания – Сергей Павлович леденит себя воспоминаниями. Роясь в памяти, он извлекает из неё очень неприятные ситуации, связанные с унижением и злостью. Так советовал Браун – когда  человек гневается, ему становится холодно.  Подобное в давней жизни Сергея Павловича случалось. Однажды на Невском его толкнул пьяный  хам. Да так, что идущий с дамой Сергей Павлович чуть не упал. Или шутка Никитина (университетский коллега) по поводу нового сюртука Сергея Павловича, вызвавшая громкий хохот. Ночной извозчик, содравший втридорога, но так и не довезший по нужному адресу. Сергей Петрович вылез не там - в темноте все дома одинаковы.
Было чем себя остудить. Для страховки, чтобы невзначай не соблазниться, Сергей Павлович не брал с собой купального костюма.
Постояв у воды, в которую из-за гневной дрожи лезть не хотелось, Сергей Павлович  возвращался на вокзал, где, удивляя буфетного гарсона, вознаграждал себя стаканом горячего чая.
***
Осенью Сергей Павлович «налёг» на утреннюю гимнастику, составив комплекс упражнений, почерпнутых из случайно купленной брошюры. Привлекла обложка, на которой была помещена скульптура (фото довольно дурного качества) «Галльского Геркулеса». Того самого.
К весне следующего года от прежнего Сергея Павловича не осталось и следа. Он выпрямился, перестал сутулиться, с  лица  исчезло виноватое выражение, кожа порозовела, походка стала упругой. Стоять после гимнастики  под холодной водой - потребность. Но и от неё при необходимости можно отказаться.  Для скорой сушки волос Сергей Павлович коротко остригся, отчего  могло показаться, будто его нижняя челюсть стала  шире, стала «волевой». Сам Сергей Павлович это не замечал – Браун запрещал любоваться собой в зеркале. Но категорически требовал следить за зубами. Зубная боль – единственный вид боли, с который  без медикаментов справиться невозможно.
Но внешнее преображение не главное. Главное – психические изменения.  Инстинкты  поддавались контролю. Страстишки и ненужные организму желаньица полностью изжились. Вместо них «покой и воля». Иначе, Свобода. Свобода от  мелочных волнений и связанной с ними суеты. Свобода для настоящего, серьёзного дела. Оно («настоящее, серьёзное дело») стало очевидным.
Шестнадцатого апреля Сергей Павлович проехал к Федосьеву.
***
- Да вы, мой друг, помолодели! – воскликнул Федосьев, увидев Сергея Павловича.
-Тело  соответствует своим годам. Только и всего.
-И голос у вас другой. И взгляд. Магнетический. Людям с таким взглядом отказать невозможно. Чудо!
-В таком случае, Сергей Васильевич, я прошу вас помочь мне вернуться в Россию.
-Куда, простите?
-Прощать не за что. В Россию, Сергей Васильевич.
-Позвольте полюбопытствовать, зачем? Предприятие опасное. Риск, Сергей Павлович,  страшный. В нынешнее время вернуться на родину, если хотите,  подвиг.
-Кому как, Сергей Васильевич. И потом, словечко «подвиг» излишне литературно, а потому фальшиво. Мне же необходимо отдать долг и переправить  сюда одного человека. Больше ничего сказать не могу.
До вечера они занимались составлением кратчайшего маршрута.  Также Федосьев посвящал Сергея Павловича в способы перехода границы. Затем  дал ему несколько адресов. «Там».
-Вы понимаете, Сергей Павлович, что…  Лишь  в крайнем случае.
-Прекрасно понимаю, Сергей Васильевич. Не беспокойтесь. Говорите, я запомню.
***
В Россию Голубков ехал за Машенькой Савельевой. Как невеста, как женщина Машенька его волновать не могла, но как страдалица волновала очень. Её необходимо из большевистской России вызволить. А самому остаться. Для борьбы и  уплаты невозвратного долга.
Дело в том, что Сергей Павлович безбедно жил в Париже благодаря счастливому знакомству.  Состоялось оно в Крыму,  в одной из забитых беженцами гостиниц. Потом ночь, пристань, плеск чёрной, пахнущей гниющими водорослями воды, пароходные гудки, карканье невидимых чаек, порывы пахнущего углем ветра. И усиливающий симпатию разговор с Кременецким Семёном Исидоровичем, сближение с ним,  дружба.  Мгновенно возникшая и внезапно оборвавшаяся.
Туманное утро, причал, давка, чуть ли не драки, чемоданы, тюки, крики, ругань, женские рыдания. И всеобщий страх – а вдруг не сядешь, не «погрузишься»? Не хватит места.  В каютах, трюме, на палубе, где угодно!
Чуть раньше, на выходе из гостинцы:
-Вы не окажете мне услугу, Сергей Павлович? Я вижу, вы налегке. Возьмите это себе. А на пароходе вернёте. У меня ещё два бесценных чемодана, которые оставлять здесь нельзя.
Так у Сергея Павловича оказался саквояж отягощённого чемоданами Кременецкого.
Потом паника, оторванный от борта трап, прощальный  рёв уходящего в Константинополь судна.  И рёв тех, кому не суждено было погрузиться. Среди них  Семён Исидорович.
В саквояже (Сергей Павлович долго не решался в него заглянуть), в скомканном белье и полотенцах, в бархатном мешочке… Одного такого камешка хватит на долгие годы. Отнюдь не  прозябания.
***
Вторые сутки Голубков в пути. Спокойный, уверенный, сильный. Телом и духом - покой и воля.
Впереди Рига.
Впереди Россия.
Впереди поиски и встреча с Машенькой Савельевой.
Впереди борьба. Не исключающая никакие методы…

июль 26