Сказка о честном суде

Терем судный стоял крепко, будто сам из былины вырос: брёвна дубовые, толстые, в пазах — мох седой, словно время в них осело. Потолки высокие, в три человеческих роста, а своды — резные, с узорами хитрыми: тут и птицы вещие, и звери лесные, и завитки, что сплетаются, будто судьбы людские. По стенам — доски липовые, гладко струганные, да расписанные красками яркими.  На одной стене стояла скульптура самого царя-батюшки-ампиратора, а, на другой — Фемида с мечом, весами и глазам завязанными.  Но скульптор слегка ошибся, и казалось, будто повязка на одном глазу чуть приоткрывает глаз, и фигура богини правосудия будто подглядывает. А может не казалось?  Может так изначально задумано было?  Теперь уж никто точно не скажет.
Вдоль стен тянулись лавки широкие, из цельного дерева, потемневшего от лет. На них народ сидел плотно, плечо к плечу: купцы в кафтанах дорогих, с поясами узорчатыми, мужики в сермягах простых, бабы в платках цветастых — кто с надеждой глядит, кто с тревогой, а кто и просто из любопытства. У дверей, где прохлада с улицы веет, мальчишки босоногие притихли, глаза круглые, носы вверх задрали — боятся слово лишнее проронить, чтоб не прогнали. Старики на передних лавках сидели прямо, бороды гладили да перешёптывались тихо, будто сами правду ведали.
А на возвышении, под сенью резного навеса, восседал судья — боярин степенный, седобородый, в кафтане тёмно;зелёном, расшитом серебряной нитью. Лицо у него было строгое, будто высеченное из камня, а глаза — ясные, пронзительные, ни одну ложь не пропустят. В руках он держал жезл костяной — знак власти и справедливости, а перед ним на столе из мореного дуба лежали свитки да печати восковые, тяжёлые, словно судьбы в них спрятаны. Рядом — перо гусиное в чернильнице чёрной, да песочница серебряная, чтоб строки быстро высыхали.
Свечи в железных подсвечниках горели ровно, бросая на стены тёплые отсветы, а в воздухе стоял запах воска, старого дерева и чуть-чуть — дыма из печи, что грела терем в холода. Сквозь узкие оконца с резными наличниками пробивался свет дневной, ложился на пол золотыми квадратами, будто сам день хотел видеть, как правда торжествует.
И когда судья поднимал жезл, тишина опускалась на терем, словно покрывало тяжёлое: даже сверчок в углу замолкал, и только где-то далеко, за стенами, ветер шелестел листвой, будто подсказывал: слушай, народ, сейчас слово верное прозвучит.
А на скамейке жесткой, да за решеткой железной сидел, скукожившись мужчина годов средних, в застиранном свитере древнем, да потертых джинсах.
- И так!  - провозгласил судья, подняв свой жезл. – Приговариваю тебя агент забугорный к пятнадцати годам каторги.
— Это pа что так сурово ваша честь?  - ошалев от информации полученной, чуть не криком, спросил подсудимый.
- За язык твой распутный, хулу да неправд с кривдой людям говорящий.
- Так я ж не кого не убивал!  Не грабил, не насиловал, миллионами не воровал, так за что так много? - требовал объяснения мужчина в свитере.
- Ты слышал, что словом можно убить? - спросил судья.
— Это идиоматическое выражение!  Оно не дословно понимается!
— Значит слышал, - констатировал боярин и продолжил, - а коль им можно убить, значит за него, за слово, можно и получить как за убийство.
- Так скажите мне милостивый господин судья, какие это мои слова толкнули вас дать мне срок такой?
- Ты пес по что царя-батюшку-ампиратора по что пасквили в своей газетенке писал? - произнес судья с придыханием и взглянул наверх, на скульптуру его величайшего величества. - А воевод его героических по что замарать в растратах баснословных пытался?
- Так, а кого мне во всем этом обвинять? - удивился газетчик. - Я же даже документы все представил, которые показывают, что воруют воеводы.
- Документы те липа и фейк, - объявил судья.
— Это кто установил?
— Это воеводы на закрытом заседании сказали царю-батюшке-ампиратору, а ему они врать не будут.
- А у нас так теперь подлинность документов оценивается?
- Тебя вот пес шелудивый, агент забугорный, не спросили, как нам что оценивать.  Царя-батюшки-ампиратора сказал как правильно, и это есть правда. Вот кстати и зачем ты его обвинял во всех грехах смертных?
- А кого же ещё обвинять то, как не его?  - удивился писарчук.  - Он же главный самый, этого его система, вот он и виновен.
- Дурень ты, хоть и умный, - хрюкнул судья, — вот обвинял бы ты во всем бояр, что в думе царской сидят или казначея того же, максимум штрафами бы отделался, а так извини, полез на царя-батюшки-ампиратора, не взыщи, по шее тоже по-царски получишь.
- Я правду искал!  - возразил пасквилянт.
— Вот ты ее голубь сизокрылый и поищешь на каторге, пока лес валить будешь.
- Да когда же это кончится, - обреченно вздохнул подсудимый, когда на запястьях клацнули оковы.
- Когда царя-батюшки-ампиратора прикажет, тогда и кончится, - ответил судья, - возможно даже не этот. . .