Сачок

САЧОК

Хотелось бы не спеша поговорить о «сачке» (от глагола сачковать), об одном особом месте на канувшей в Лету советской планете. Да, хотелось бы поговорить о месте приятного безделья, легкой болтовни и декамероновского флирта. Месте, расположенном в фойе гуманитарного корпуса МГУ, того, что — «между наукой и цирком».
Вдоль вытянутого направо и налево помещения фойе были установлены низенькие, двойные или тройные батареи парового отопления. На них, как воробьи на проводах, сидели студенты, прогуливающие лекции или семинары, но не желающие покидать альма-матер, и те, кто хотел покурить и поболтать с друзьями в паузах между парами. Это и был «сачок».

Я подолгу сиживал на сачке в первые, беспечные годы студенчества, там было интереснее, чем на лекциях по математическому анализу или тензорному исчислению, там роились стайками сексапильные бабочки-девочки с филологического и экономического факультетов, с которыми у меня сами собой заводились милые шашни, иногда затягивающиеся на месяцы, а то и на годы.
Одна из таких прелестных бабочек стала позже моей женой. Нынче она маститая тетя-профессорша, автор умных книг по филологии и ведущая телепередач, посвященных русскому языку.
Другая — долгое время была моей тайной страстью. Так и не удовлетворенной. Параллельной реальностью, которой я ни с кем не делился. Даже с ней самой. Эта девушка-полиглот — нынче — тоже профессор. В Сорбонне.
 
Она тоже автор бесчисленных книг, и тоже, как и моя первая жена, знать меня не желает. Это единственное их сходство.
Третья бабочка с сачка — была моей первой возлюбленной. Профессором она не стала, зато к старости располнела и начисто забыла время, проведенное в моих объятиях.
Четвертая стала знаменитым издателем, учредителем популярной литературной премии… пятая… шестая…

На сачке всегда можно было найти бездельников-единомышленников, готовых поддержать московский, качающийся как маятник, полубессмысленный smalltalk или партнеров для игры в преферанс. Чтобы потом подняться на лифте на один из верхних этажей, найти там свободную аудиторию и расписать пульку, по копейке за вист.
Сачок слыл законодателем студенческой моды.
Особым шиком там считались узкие бедра, потертые джинсы фирм Lee или Levi Strauss, широкие кожаные ремни на поясе, большие, не по размеру, импортные коричневые или красные ботинки, джинсовые курточки и длинные, белые как лилии, сигареты Kent.
Сокровищами этими обладали только студенты и студентки, родители которых ездили в капиталистическую заграницу, я носил румынские джинсы и советские ботинки, курил сигареты Ява, так что девочки в «джинсах» на меня и не смотрели. Предпочитали искать себе партнеров по петтингу среди своих. Это меня раздражало и расстраивало. До тех пор, пока мой дедушка не съездил в Америку и не купил мне в Сан-Франциско пару джинсов фирмы Lee. Через много лет мне довелось побывать в этом прекрасном городе на холмах, как бы поднимающихся из бирюзового океана, и я интуитивно искал в нем не места съемок «Птиц» или «Вертиго» любимого режиссера, мучителя блондинок, а магазин, в котором мой покойный дедуля купил мне штаны.
 
Там, на сачке, в облаках сигаретного дыма, в моей голове почему-то часто роились мысли об апокалиптическом будущем мира. Мысли эти были так же, как и сексапильные милашки с романо-германского отделения филологического факультета — неизбывными.
С детства я знал, знал твердо, что у меня есть предназначение, миссия, которую я должен выполнить. Лет с шестнадцати я чувствовал в себе какую-то странную силу. Но не знал к чему ее можно приложить. Где взять тот рычаг, которым можно перевернуть Землю.
Да, на сачке шизофрения моя сгущалась, нервы вибрировали как струны у виолончели, я боялся довести себя до эпилептического припадка.
Успокаивал себя болтовней с милыми девушками.
Мы болтали о нашей жизни, о том, о сем, кто с кем, как и где, кто уехал, а кто нет, и что из этого вышло. Ну и о — это входило в обязательную программу — о Кафке, Сартре, Гессе, Прусте, Борхесе, Камю, а также о Бергмане, Феллини, Пазолини, Антониони и Бунюэле.
Я тогда и не догадывался, что эта самая «легкая болтовня» и была моим жизненным предназначением, моим заданием.
Болтовня, во время которой, легкими штрихами, эскизно, пастозно, почти автоматически, сам собой набрасывался портрет моего поколения. Его надежд и разочарований. Его «косвенного» бытия в эпоху между волком и собакой.
Болтовня эта, позже, под страшным давлением времени и эмиграции отделилась от меня и превратилась в предложения и абзацы. И слегка отяжелела. Впрочем, возможно, мне это только кажется.

Как известно, почти все русские авторы «вышли из Шинели», другие, попозже — «из кинозала», а я о себе могу с уверенностью сказать, что я вышел из сачка. И не стыжусь этого.