Солнце на босых ступнях. Гл. 4 Мугам и Чингачгук

Глава 4. Мугам и Чингачгук

Наш двор никогда не молчит. Утро здесь возвещает мугам — тягучий, вибрирующий голос старого Баку, способный вытащить из постели даже самого отчаянного соню. В нашем Шувелянском дворе звуки не дрались друг с другом. У музыки была очередь. Играл один источник — его слышал весь квартал. А соседи за стенкой в такие часы делали тише свои приёмники, словно давали сцене развернуться.

У каждого своя музыка, свои утренние споры за стенкой, но господствует над всем он. Он выползает из окон, распахнутых настежь, течёт по раскалённым проводам и заполняет трещины нашего сухого бассейна. Я его ненавижу. Мне хочется лёгкой детской песенки про кузнечика, а не этих бесконечных восточных страданий, от которых невозможно уснуть ни днём, ни ночью. Иногда я затыкаю уши пальцами, танцую перед мутным зеркалом под воображаемое радио и мечтаю только об одном — о тишине.

Громкий мугам здесь — такой же привычный звук, как скрип калитки или мяуканье дворового кота. Он звучит всегда, мощно и немного навязчиво, и оттого его почти не замечают: дети спокойно играют в альчики во вчерашней пыли, бабушки обсуждают новости у общего крана, а мугам просто течёт фоном, как тёплый воздух в июле. И только если он вдруг смолкает, все сразу чувствуют странную пустоту — будто двор на секунду перестаёт дышать. Но сейчас мне всё равно. Я срываю влажное от сна одеяло и рвусь на свободу.

Двор просыпается, наполняется голосами соседей, скрипом дверей, первыми ударами вёдер о край общего крана, ленивым блеянием овец откуда-то с задних дворов и разноголосым лаем собак. В этом густом, вибрирующем утреннем гуле ненавистный мугам наконец-то тонет, растворяется без остатка.

Я заглядываю в комнату — мама склоняется над своей «подольской», купленной ещё в пятьдесят четвёртом году. Её нога мерно нажимает на чугунную педаль: вжик-вжик, вжик-вжик. Под тугой лапкой рождается Людкино новое платье — голубое, с крылышками, всё в мелких сборках. Ритмичный стук успокаивает, убаюкивает дом, но для меня он лишь идеальное прикрытие. Пользуясь этим шумовым занавесом, я прошмыгиваю к дверям. Марлевая занавеска трепыхается на слабом сквозняке, раздуваясь точь-в-точь как корабельный парус; я подныриваю под неё и вырываюсь на свободу. Ещё мгновение — и я на улице. В моей голове звучат одной мне ведомые симфонии.

Я с разбегу влетаю на бортик нашего бассейна. Камень под босыми ступнями ещё прохладный, не успевший согреться. Я застываю на краю. Словно Чингачгук, оседлавший своего мустанга, оглядываю орлиным взором безбрежные «прерии» футбольного поля. Горизонт пуст. Мой верный друг Толян должен быть на скале совета. Первые лучи солнца возвестили о начале дня, но мой слух не улавливает цокота копыт его скакуна.

Но тут прямой взгляд упирается вертикально вниз, в желтоватый камень прямо под моей босой ногой. Там, в глубокой щербинке выветренного известняка, тускло блеснуло что-то — должно быть, обронили вчера вечером.

Я остаюсь стоять как стояла. Вес тела даже не шелохнулся — будто я прирос к тёплому камню. Только правая нога плавно вытягивается вбок. Пальцы ноги сами находят пятак, впиваются в него и намертво зажимают добычу. Теперь сгибаю колено, подтягиваю стопу к себе. Монета зажата в пальцах, ни на миг не теряя хватки. Не сгибаясь в пояснице, я просто протягиваю левую руку навстречу поднимающейся ноге. Разжимаю пальцы стопы прямо над ладонью. Пятак глухо шлёпает о кожу. Нога тут же возвращается на камень, будто и не отрывалась. Кладу добычу в карман и снова скрещиваю руки на груди — спокойно, уверенно, как и положено разведчику, который не делает лишних движений.

И тут моё индейское чутьё не подводит: боковым зрением я отмечаю фигуру бледнолицего Вадима, чужака, ступившего на мою территорию. Что привело его сюда, этого презренного моего бывшего одноклассника, перебравшегося жить в город? Выкуп? Толян — вождь Шувелянского племени — не мог сдаться живым. Что ему какой-то бледнолицый? Но я не спешу спрыгивать с бортика, чтобы объявить тревогу. Вадим стоит у края поля, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он будто и хочет подойти, и боится наступить не туда. В городе он, наверное, уже привык к другим правилам, к другим играм, где не надо кричать «Тез эвэ!» и где никто не зовёт друг друга по именам через весь двор. Здесь же он чужой. Даже его белизна — не от солнца, а от того, что он теперь живёт там, где тени гуще и воздух другой. «Он не достоин взгляда скво», — мысленно отрезаю я. Пусть смотрит. Пусть думает, что тут всё просто.

А наш двор пахнет как надо: пылью, разогретым камнем, чуть-чуть — дымом из трубы барака. И этот запах как будто ставит всё на свои места. В кармане у меня уже лежит пятак, тёплый, будто он сам помнит тепло моей ноги. Он греет бок, и от этого я стою прямее. Это мой маленький клад, и он куда надёжнее любого выкупа.

Я снова оглядываю прерии. Где же Толян? Солнце уже лижет верхушки тополей, а на «скале совета» всё пусто. И тогда меня вдруг озаряет: он соня, он просто ещё не проснулся. Он просто дрыхнет. Сердце сжимается от нетерпения. Без вождя племя не может начать день. Но я держу спину прямо, как и положено разведчику. Пусть Вадим смотрит. Он не достоин взгляда скво. Пусть думает, что тут всё просто. А я жду. Жду, когда из проулка покажется знакомая фигура Толяна, и тогда мы снова будем хозяевами этого двора.

* * *               

Мне не хотелось сейчас на Тот двор. Не хотелось — и всё. Но я знала: рано или поздно придётся спуститься.